Skip to content

ОДЕРЖИМОСТЬ — часть 1

СПОРТ И ЛИЧНОСТЬ. КНИГА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ - ИГОРЬ ЕМЧУК, ГЕЛИЙ АРОНОВ

(Книга в шести диалогах и двух монологах об академической гребле и не только о ней) Москва. «Молодая гвардия». 1975

Заслуженный мастер спорта СССР, заслуженный тренер республики, доцент, руководитель кафедры Игорь Федорович Емчук и мастер спорта СССР, кандидат медицинских наук, литератор Гелий Ефимович Аронов — авторы 23-й книги в серии «Спорт и личность» — предприняли смелую попытку. Многое в их исполнении как публицистов и литераторов не бесспорно. Но их спортивные и научные знания, их преданность спорту, их одержимость в лучшем смысле этого слова, безусловно, дают право на такую попытку.

ПЕРВЫЙ МОНОЛОГ ОБ ОДЕРЖИМОСТИ

ИГОРЬ ЕМЧУК. «После окончания университета мой папа два года работал геологом, а потом стал преподавателем института физкультуры… Он работал тренером на Днепре, и его ученики стали чемпионами Советского Союза… Я хочу быть похожей на папу».

Это цитаты из школьного сочинения моей дочери на тему «У человека должно быть свое любимое дело». Написанию этого сочинения предшествовал нелегкий разговор.

— Почему ты стал тренером? — спросила Оксана. Спросила прямо «в лоб», как спрашивают только в 11 лет.

На такие вопросы и отвечать нужно так же прямо и однозначно: «Это самая лучшая и самая нужная в мире профессия» или, на худой конец: «Потому что еще с детского садика мечтал об этом». Но первого я утверждать не могу, ибо сам в этом не уверен, как не уверен в том, что вообще среди профессий существует «самая, самая», а второе было бы просто неправдой. Так что же ответить дочери? И что ответить самому себе?

Человеку, занятому делом, погруженному в мир повседневных забот и обязанностей, не так уж часто приходится задумываться, почему он стал тем-то и тем-то, а не кем-то другим. Очень трудно хоть на минуту отвлечься и взглянуть на себя со стороны. Во всяком случае, мне этим заниматься не приходилось. Я выбрал такой путь (или он меня выбрал?), потому что так сложились обстоятельства. Вот и весь ответ.

«Хочу быть похожей на моего папу», — написала Оксана. Значит ли это, что мой путь и в спорте, и в жизни может быть идеалом, которому стоит подражать? Думаю, что, если дочери придется писать сочинение на подобную тему в 10-м классе, для нее многое будет не так самоочевидно и ясно, как сейчас. Апологетическое отношение к отцу сменится юношеским критицизмом, и то, что кажется достоинством сейчас, не обернется ли недостатком?

Кстати, какие вопросы волновали меня в возрасте моей Оксаны? Выбор профессии? Кажется, я видел себя в форме летчика (военного, конечно) или за рулем машины (опять же военной). Или представлялось совсем уж что-то героически неопределенное, но с обязательной саблей и на коне. «Штатские» профессии (в том числе и профессия моей матери — биолог) казались несерьезными, а слова «тренер» я попросту не знал. Была война, эвакуация, безотцовщина…

Спорт возник передо мной, как и перед другими ребятами моего поколения, как-то вдруг, внезапно. Это было как ослепительная вспышка, осветившая состоящую из маленьких радостей и больших огорчений жизнь. Сначала футбол. Матчи, собиравшие тысячи зрителей. Трибуны стадиона «Динамо», казавшиеся серо-зелеными, потому что преобладающей одеждой болельщиков были шинели и гимнастерки. Я и сам носил тогда шинель с солдатского плеча.

Потом была знаменитая поездка московского «Динамо» в Англию, бурные обсуждения матчей в школе, победный счет турне 19:9, таинственные имена зарубежных знаменитостей: Томми Лаутон, Стэнли Метьюз…

И все же для меня футбол не стал дорожкой в спорт. Даже в мечтах я не видел себя ни Борисом Пайчадзе, ни Пекой Дементьевым. Футбол так и остался для меня зрелищем, ярким и волнующим, но не больше.

Я учился в 131-й киевской школе, получившей несколько позже неофициальное название «спортивной». Она расположена у самого Центрального стадиона, рядом со старым Дворцом спорта и ёдинственным в те годы в Киеве плавательным бассейном. Может, это и предопределило ее спортивную славу? Три заслуженных мастера спорта, десятки мастеров…

Конечно, виною тому было не близкое соседство спортивного комплекса. Он есть и сейчас, даже значительно разросся, усовершенствовался. А вот ушел из школы наш преподаватель физкультуры Петр Иванович Семеновский, и спортивная школа стала самой обыкновенной. Думаю, со мной согласятся и мой однокашник, чемпион мира по гимнастике Юра Титов, и другие питомцы 131-й.

Семеновский обладал удивительной способностью заражать своей увлеченностью всех. Не будучи выдающимся спортсменом или фанатическим поклонником какого-нибудь одного вида спорта, он бескорыстно, преданно и самозабвенно служил спорту вообще. Мне трудно объяснить, чем именно задевал он нас. И почему Юра Титов оказался в гимнастике, я — в гребле, почему Жора Дыбенко предпочел метание молота, Петя Киршон — штангу, а Володя Митин — велосипед. Конечно, у каждого из нас были свои тренеры, своя спортивная и профессиональная среда, но первый импульс мы получили от него. Это произошло почти незаметно. Он не агитировал, не уговаривал, просто открывал нам этот необъятный мир, беря с собой на соревнования или организовывая их в школе, рассказывая о чемпионах и о тонкостях их мастерства.

Мне тогда казалось, что он знает все о любом виде спорта, может всему научить. Но Петр Иванович и не пытался выдавать себя за тренера-универсала. Наоборот, он исподволь, ненавязчиво подводил каждого из нас к мысли о необходимости вступить в спортивную секцию. А ведь в школе их, собственно, и не было.

«Молодец! Хорошо получается!» — говорил он мне, когда я лихо делал подъем разгибом на перекладине. С этим нехитрым элементом в активе я и пришел в гимнастику, к тренеру Льву Марковичу Каминеру.

Сейчас, наверное, пятнадцатилетнего, по существу, взрослого, но ничего не умеющего и очень несобранного парня, пришедшего начинать свой спортивный путь, и близко не подпустили бы к секции гимнастики: бесперспективный переросток. К счастью, тогда на это смотрели иначе. Я говорю «к счастью», потому что тренировки у Льва Марковича дали мне чрезвычайно много. Он был требователен, как бывают педантично требовательны только гимнасты. Мне пришлось научиться стоять (оказалось, что и этого я не умею), ходить, носить одежду, не говоря уже о соскоках, махах и других собственно гимнастических премудростях. Но главное было в другом — в обязательно возникающей в гимнастике внутренней собранности, подтянутости, в ликвидации, как говорят у нас на Украине, расхристанности, отсутствием которой я не мог похвастаться.

Подарила мне гимнастика и один из самых ярких спортивных праздников в моей жизни — Всесоюзный физкультурный парад 1947 года в Москве. Я, к тому времени уже гимнаст-третьеразрядник, был взят на сбор для подготовки к параду. Мы должны были не только разучить программу, но и загореть. Для этого часами лежали на холмах вокруг Центрального стадиона, подставляя солнышку то спину, то грудь.

Я был одним из самых молодых в украинской делегации. Рядом со мной лежали люди, у которых война оставила зарубки не только в памяти: шрамы и рубцы четко выделялись на загорелых телах. Они радовались, как дети, возможности снять одежду (многие были еще в гимнастерках), казалось, до них впервые полностью дошло, что война окончена, что можно смело смотреть в завтра, строить планы, мечтать.

Полностью укомплектовать делегацию было совсем не просто. Не хватало рослых, крепких ребят, имеющих хоть какую-нибудь спортивную подготовку. У стадиона висело объявление:

«Приглашаются…

Обеспечиваются…

Приходить…

Обращаться…»

На приглашение откликались люди самые разные. Приходили здоровенные грузчики, гордо держа головы на мощных шеях. Их соблазняла обещанная спортивная форма. Робко подходили бледные ребята из ФЗУ и так же тихо отходили, когда тренеры, окинув взглядом их неказистые фигуры, отрицательно качали головами…

Пришла однажды и весьма пестро одетая группа ребят с Подола, исконно славящегося своей вольницей приднепровского района Киева. Во главе ребят, в роли явного «вождя», выступал парень лет двадцати. Длинные баки, мичманка с малюсеньким козырьком, тельняшка, выглядывающая из-за расстегнутого ворота рубахи, необъятные «клеши» — все свидетельствовало о принадлежности их обладателя если не к морским, то хотя бы к речным «волкам»…

Таким впервые предстал передо мною человек, с которым мне потом пришлось многие годы делить свою спортивную судьбу. Это был Жора Жилин, ныне заслуженный мастер спорта. Тогда он с трудом отжался в упоре несколько раз, хотя производил впечатление здоровяка, и был принят на сбор, наверное, только из-за подходящего роста.

Гребля открылась мне в 1947 году и сразу не оставила никаких надежд гимнастике, хотя я до сих пор не знаю, чем она меня взяла. Было в ту пору на гребной базе ДСО «Наука» едва ли две лодки, причем одна из них была весьма грубо сколоченным, почти самодельным отечественным «клинкером», а вторая и вовсе обыкновенной днепровской плоскодонкой. И именно на ней тренер Валентин Арсеньевич Михайловский преподавал нам первые уроки академической гребли. Грести было неудобно, и толстопузая «пло-скодня» двигалась с невероятной медленностью. Но даже очереди погрести в ней нужно было дожидаться, ибо мест не хватало.

Обе лодки хранились в ветхом сарае, гордо именовавшемся эллингом. Такое же сооружение под таким же названием стояло рядом. Это была гребная база ДСО «Большевик». Там примерно в то же время начинал свой путь Жора Жилин.

Настоящие лодки прибыли осенью. Их привезли из Германии и сгрузили почему-то очень далеко от Днепра. Пришлось тащить их на себе через весь город, вызывая недоумение у всех прохожих. Даже для нас, уже считавших себя гребцами, они казались каким-то чудом: длинные, строгие, стремительные. Среди лодок, доставшихся «Большевику», была одна восьмерка, более широкая и короткая, чем остальные. Кто-то сказал, что это специальная посудина для гонок с поворотами. Что это за гонки, никто понятия не имел, и у меня было ощущение, что приоткрылась маленькая дверца в таинственный и манящий мир.

И все же дело было не в лодках. Даже самые диковинные из них не смогли бы удержать меня и других ребят на такой неблагоустроенной, буквально пищей базе. Ведь мы толком не видели еще гребли и не могли ощутить ее властного и покоряющего плена. Покоряло другое — атмосфера, создавшая там дух чистого и самозабвенного служения спорту, фанатизма. Тогда это слово не было в ходу. Чаще употреблялось «чудаковатость», «чудак». И как еще можно было назвать Валентина Арсеньевича Михайловского? После войны, фронта и тяжелого ранения он вернулся в Киев и прежде всего отправился на Днепр, хоть его ждал политехнический институт, из которого он студентом IV курса уходил на фронт.

Что сделал бы в такой ситуации «нормальный» человек? Конечно, окончил бы институт, получил бы право на спокойную и обеспеченную жизнь, работал бы инженером. А что делает «чудак»? Он откладывает институт «на потом» (как выяснилось позже, навсегда) и начинает далеко не роскошную жизнь тренера на нищей гребной базе. Каким же зарядом любви к спорту нужно было обладать, чтобы пронести его через войну и сложнейшие послевоенные заботы и не забыть своего юношеского увлечения!

Кстати, Михайловский не был одинок. Вернулись с фронта сразу в спорт Вячеслав Константинович Свилле, Юрий Михайлович Храновский, Ефим Беспальцев (позже — мой тренер)… Когда на базе появились мы, мальчишки, здесь было уже главное: маленький коллектив бескорыстных рыцарей гребли, заражающих своим «чудачеством» всех.

Очевидно, я был особенно восприимчив к этой «болезни». Теперь уже можно сказать, что это были не издержки детского возраста, а состояние, сохранившееся на всю жизнь. Беззаветная увлеченность, бескорыстие, фанатизм действовали и действуют на меня безотказно.

В это время и вошел в мою жизнь еще один человек, еще один «фанатик». Это был профессор Маков, молодой и блестящий ученый, гидрогеолог и альпинист. Трудно было противостоять обаянию этого необычного человека. От него веяло ветром странствий и поисков. Это не очень оригинальное выражение наиболее точно передает мое тогдашнее ощущение, возраст был такой, что романтика действовала неотразимо.

Маков погиб в автомобильной катастрофе совсем молодым. Мне не довелось работать с ним. Я даже не успел прослушать курс его лекций, но колебаний в выборе профессии у меня теперь не было: в 1949 году я поступил на геологический факультет Киевского университета.

Во время конфликта между школой, автомобилизмом и геологией гребля продолжала жить своей жизнью. На ней мои колебания и раздумья не отражались, хоть о спорте как о профессии у меня и мыслей не было. Я видел себя в сочетании «шофер + гребец», «геолог + гребец», может быть, еще что-то, но с обязательным гребным компонентом. И компонент этот становился все весомее. К 1949 году я уже прочно входил в первую взрослую команду своего общества и одновременно юношескую. Пришли первые соревнования с выездами: первенство Украины в Днепропетровске, первенство страны среди юношей в Ленинграде…

Выезды на соревнование в то время были событием нечастым, но зато совершенно неординарным. Весь сезон делился на «до» и «после» него: «Это было еще до Днепропетровска…», «А вот в Днепропетровске…», «Это случилось уже после возвращения…» И не нужно было объяснять, какого возвращения.

А города, открывавшиеся перед нами? А первое свидание с Ленинградом, с его неповторимым гребным своеобразием, маленькими, очень уютными гребными базами на Крестовке и Малой Невке, альковной тишиной комнат, в которых были собраны призы и грамо-11,1, завоеванные клубами чуть ли не за 100 лет. Мое воображение особенно поразил приз, хранившийся на гребной базе «Электрик»: бронзовая статуэтка, изображавшая четверку. Гребцы застыли в самом начале гребка, их руки напряжены, шеи и спины прямые (старая школа!), ноги крепко упираются в подножки. Все гребцы с бородками, и эти острые клинышки бород впечатляли больше всего.

Тогда каждый выезд на соревнования был событием не только спортивным. Ленинград открывался перед нами Эрмитажем, Русским музеем, пушкинскими местами… И хоть смотрелось все это быстро, настроение праздника оставалось и запоминалось надолго.

Ленинград принес мне и первую победу. С моим другом и соседом Юрой Малашенко в 1949 году мы выиграли первенство страны среди юношей. Выиграли в двойке парной, в той самой лодке, которая вскоре определила мою спортивную, да и не только спортивную судьбу. До этого я греб и в четверке, и в восьмерке, собственно, греб в них и после этого, но уже смотрел как на нечто вспомогательное, а себя упорно считал «парником», хотя особых оснований для этого не было.

После первенства страны в Ленинграде мы с Юрой Малашенко выиграли еще взрослый чемпионат Украины и на этом, по существу, прекратили совместные выступления: наши с Юрой взгляды на греблю и на время, которое нужно отдавать ей, разошлись. Я был в то время далек от мыслей о спорте как о деле жизни, но пожертвовать ему готов был многое.

Я стал одиночником, обрекая себя на очень нелегкую жизнь. Ведь рядом, в соседнем «Большевике», на одиночке безраздельно царил мой давний знакомый Жора Жилин. Он был чемпионом Киева, Украины, а в 1951 году стал и третьим призером первенства страны, попал в спортивную делегацию на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Берлине, и на трассе в Грюнау тоже стал призером. Это уже был неслыханный в наших краях успех, первый выход киевских гребцов на международную арену.

Очень многие советовали мне сесть в четверку или срочно подыскивать себе партнера. Но я уже чувствовал себя одиночником, и, как ни странно, Жорины успехи только укрепляли меня в этой мысли.

Может быть, это было простое упрямство? Но почему тогда его не осудил и не попытался употребить свою тренерскую власть Валентин Арсеньевич Михайловский? Уж тренер-то должен был реально оценивать шансы. Но он вместо этого уговорил меня после окончания первого курса взять с собой на практику одиночку. На университетскую базу в Канев, километров за 100 от Киева, я вез ее на пароходе. Шуток и недоуменных вопросов натерпелся еще в пути, а уж по приезде…

Наш факультет был самым спортивным в университете. Спортсменов было много, и висевший в спортклубе лозунг: «Геолог — значит спортсмен!» — в значительной мере соответствовал действительности. И все же я со своей одиночкой на практике выглядел белой вороной. Никому и в голову не приходило, что можно тренироваться круглый год или даже весь сезон — в основном готовились к соревнованию. А уж тренироваться на практике (довольно трудной, кстати)? Это казалось попросту чудачеством.

А я, пожалуй, именно тогда осознал в себе заряд честолюбия, которого хватило надолго. Это оно заставляло выносить одиночку после дня работы, когда все отправлялись на пляж; это оно заставляло меня выступать за сборную факультета по гимнастике, плаванию, легкой атлетике, баскетболу, лыжам… Не без его участия я стал отвечать за спортивную работу на факультете как член комсомольского бюро.

Для меня спортсмен вообще начинается с честолюбия. Можно обладать великолепными физическими данными, заниматься спортом, даже выигрывать какие-то соревнования и не быть спортсменом. Справедлива и обратная ситуация. Спорт немыслим без честолюбия, а победителями становятся те, кого этот огонь сжигает не только на соревнованиях, но и на тренировках. Поэтому я свое спортивное рождение отношу именно к тому лету, хоть тогда до настоящих успехов было еще очень далеко.

Наверное, честолюбием было продиктовано и мое решение выступать в одиночке. Ведь были же у нас команды — и четверка и восьмерка. В любой из них нашлось бы место для меня. А что может быть лучше гребли в команде? Приятные ребята, веселые, остроумные… Тренер на руле, так что можно особенно не утруждать себя самоконтролем. Постоянная возможность объяснить не очень удачное выступление или тренировку объективными причинами: народу в лодке много и так ли уж велика моя личная вина.

Конечно, речь идет о команде, не достигшей степени монолита, при которой каждый гребец уверен в своем товарище так же, как и в себе, а общая (и обязательно большая!) цель заставляет не давать себе спуску и в себе самом искать причины неудач.

У меня были приятельские и даже дружеские отношения со всеми ребятами. Со многими они сохранились до сих пор. Все они нашли свой путь — стали прекрасными специалистами, известными людьми. Ныне среди них несколько ученых, полковник, ведущий архитектор, следователь по особо важным делам, главный инженер… Но единственным человеком, оставшимся в спорте навсегда, оказался только я. Для них гребля теперь — это молодость, прошедшее увлечение, приятные воспоминания, начинающиеся при каждой встрече традиционным вопросом: «А помнишь?..» А для меня — это судьба, избранная нелегко, но теперь уже окончательно.

Отдавал ли я тогда себе отчет во всем этом, предвидел ли дальнейшие события? Задним числом легко сказать: «Да!» Но это была бы на 99 процентов неправда. Не на все 100 процентов потому, что чего-то стоила и интуиция, неприятие легкого и приятного отношения к гребле. Чего-то стоило и решение остаться в одиночке, расставшись с Юрой Малашенко и другими ребятами.

Так начиналась одержимость. Ее питала и не очень обоснованная в то время уверенность Валентина Арсеньевича Михайловского в моем спортивном будущем, и, как ни странно, постоянные неудачи наших киевских гребцов на всесоюзных соревнованиях. Они вызывали злость и страстное желание разорвать круг, в котором стояли только москвичи и ленинградцы, решая судьбы главных призов между собой. Не последнюю роль сыграло и личное знакомство с полулегендарными для нас москвичами и ленинградцами.

Самой яркой приметой того времени была борьба знаменитой московской восьмерки «Крыльев Советов» с не менее известной ленинградской командой «Красного знамени». Именно эти команды определяли уровень гребли вообще, ибо из них формировались и другие лодки. Кстати, в «Знамени» на 7-м номере сидел Юра Тюкалов, ставший через несколько лет нашим первым олимпийским чемпионом, а из «Крылышек» вышел многократный чемпион Советского Союза в одиночке Игорь Демьянов и рульная четверка — неоднократный чемпион Европы.

Из этих великолепных гребцов никто (пожалуй, за исключением того же Демьянова, выделявшегося необычной мощью) не поражал воображения: обыкновенные ребята. Техника лучше? Да! Но что мешает п нам достичь этого уровня? Более серьезное отношение к гребле? Безусловно! Но ведь я уже объявил войну легкому отношению к ней. Значит, остается только работа и работа. Я даже не придавал особого значения тому, что в Москве и Ленинграде сосредоточены наиболее опытные тренеры. Фанатизм Валентина Арсеньевича Михайловского и желание учиться мне казались достаточной компенсацией недостатка опыта.

Я отношусь к тому поколению советских гребцов, каждый шаг которого может быть сопровожден словом «первый»: первый всесоюзный сбор, первое участие в Олимпийских играх, первая Хенлейская регата, первенство Европы… Каждый этап знаменателен, незабываем для нас, но, к сожалению, только для нас. Современное поколение гребцов знает о них очень мало и, уж во всяком случае, считает это такой древней стариной, которая не заслуживает пристального внимания. Это жаль, и не только потому, что «седая старина» отделена от сегодняшнего дня всего какими-нибудь двумя десятками лет. Ведь еще работают почти все тренеры тех лет, а принявшие от них эстафетную палочку сами были гребцами в те годы. Но дело даже не в этом. Для меня история идей важнее истории фактов, хоть я и не умаляю их значения. Ведь мы впервые вышли на международную арену не робкими учениками, не приготовишками из какой-нибудь западной школы, а людьми со своим лицом, причем с отнюдь «не общим выраженьем», со своими взглядами на технику, на методы тренировки и формирования команд. Это была пора напряженных поисков и открытий, яростных споров и практической проверки. И эту историю нужно знать, ибо забвение се ведет к нелепым «изобретениям велосипеда», или к повторению ошибок, которые уже не однажды были сделаны предшественниками, или к копированию чужого, которое при ближайшем рассмотрении оказывается позаимствованным у нас же в те самые годы.

Обо всем этом в двух словах не скажешь. Я еще вернусь к этому. А сейчас мне хочется перенестись в 1951 год, который так много решил для меня. Да и не только для меня. Создание Советского Олимпийского комитета и решение участвовать в XV Олимпийских играх стало этапом в нашем спорте и определило многие судьбы.

Год начался для меня буднично: занятия в университете, тренировки, тренировки, тренировки… Но почему-то казалось, что именно в этом сезоне должен произойти тот долгожданный скачок, который выведет киевского гребца в гребную элиту страны. И он произошел. Только не у меня. Я уже писал о Жоре Жилине. Я же ни на первенстве Союза, ни на чемпионате ВЦСПС не смог приблизиться к призерам. Оставалось только первенство Украины. Вряд ли стоило бы упоминать о нем, если бы для меня оно не стало преодолением очень важного барьера: я выиграл у Жоры Жилина, выиграл дважды в течение одного дня — сначала одиночку, а потом двойку. Это было тем более важно, что наше скромное первенство республики неожиданно приобрело олимпийский оттенок: группа московских тренеров приехала к нам отбирать кандидатов в олимпийскую команду. Сразу после финиша я получил приглашение в Москву на отборочные соревнования. Вместе со мной приглашались Жора Жилин и восьмерка, составленная из гребцов двух сильнейших киевских клубов: «Науки» и «Искры» (бывший «Большевик»). В ней греб и мой нынешний соавтор — Гелий Аронов.

Кстати, именно тогда родилась и претворялась в жизнь идея, на мой взгляд, не слишком конструктивная: определять перспективность гребцов их ростом.
Приглашение в Москву получили лишь ребята с ростом около 180 сантиметров и выше. Несколько за-11 иных было зачислено только по этому показателю, и потом их пришлось отчислять со сбора. А мой напарник по победному заезду двоек Юра Куперман,весьма перспективный гребец, в Москву приглашен не был — ростом не вышел.

Конечно, гребля — спорт атлетов. Высокорослый гребец имеет безусловное преимущество, но лишь при прочих равных условиях. И отлучать от гребли административным порядком людей, которым природа недодала несколько сантиметров роста, по меньшей мере неразумно. Даже в баскетболе талантливый «малыш» не будет зря хлеб есть (Арменак Алачачан!), не говоря уже о других видах спорта. Боюсь, что если бы в то время перед тренерами сборной оказался нынешний чемпион мира аргентинец Артуро Демиди, и тем более чемпион XX Олимпийских игр Юрий Малышев, они бы не включили их в команду, ибо у них не хватает тех самых нескольких сантиметров до невесть откуда взятого стандарта.

Отборочные соревнования в Москве среди всех проведенных мною гонок стоят особняком. Была глубокая осень — холодный московский ноябрь. Ледяной ветер бросал в лицо то дождь, то снег, а обжигающая вода Москвы-реки замерзала на кронштейнах. Руки мерзли нестерпимо, и приходилось до боли сжимать их, чтобы не выпустить весла, не поймать «щуку».

В заезде одиночек мы с Жорой, внимательно следя друг за другом, выпустили вперед чемпиона страны Игоря Демьянова. Потом несколько раз спуртовали, но достать не смогли. На финише он был первым, я — вторым.

Мне это казалось большим успехом, но тренеры сборной, очевидно, ждали от нас большего, хотя я и проиграл Демьянову совсем немного. Мысль заставить нас прогнаться еще раз, но в новом качестве, в двойке, пришла в голову заслуженному мастеру спорта Петру Степановичу Родионову, напарнику знаменитого в довоенные годы, погибшего на фронте Александра Долгушина. Без всякой подготовки мы сели в лодку и поехали на старт. Загребать сел Жора. Все же опыт и титулы были на его стороне.

Лодка шла ни шатко ни валко, как-то не удавалось прочно опереться веслами о воду. Поменялись местами прямо на воде у совершенно безлюдных гранитных трибун ЦПКиО имени Горького. Всего, чтобы добраться до старта, нам понадобилось минут сорок. Это и был весь стаж нашей совместной тренировки. А на старте нас ждали двойка экс-чемпионов страны ленинградцев с Юрием Тюкаловым и сильнейшая двойка москвичей с Игорем Демьяновым.

Мы стартовали в центре, и наши соперники все время теснили нас с двух сторон, а потом, чуть выйдя вперед, и вовсе преградили нам путь. Сил было много, но не могли же мы таранить идущие перед нами лодки. Оставалось только попытаться обойти их по дуге сбоку, проигрывая и во времени и в расстоянии. Такая тактика оправдывалась только нашей неопытностью. Но, пожалуй, опыт подсказал бы прекратить борьбу в такой ситуации. И хорошо, что у нас его не было. Это помогло нам выиграть.

Справедливости ради нужно учесть и другие обстоятельства. Ни ленинградская, ни московская двойка не рассматривались как потенциальные олимпийские команды. У Тюкалова было прочное место в восьмерке «Красного знамени» и мечта выступить на Олимпийских играх в одиночке; о том же мечтал и Игорь Демьянов. Думаю, что тренерский совет выставил их в двойках, чтобы в отсутствие чемпионов страны Смирнова и Солдатова проэкзаменовать нас.

Спортсмены всегда чувствуют, какая роль отводится им в соревнованиях (особенно такие великолепные спортсмены, как Тюкалов и Демьянов), и вряд ли роль псзаменаторов» вдохновляла их в этот ледяной осенний день.

Но было и еще одно обстоятельство, которое на первых порах заметил только опытнейший «двоечник» Родионов: мы с Жорой чем-то дополняли друг друга и выглядели в двойке более уверенно, чем в одиночках. Все это и определило нашу довольно неожиданную победу.

Так родилась наша двойка. Еще месяц тому назад мы даже представить себе не могли, что окажемся в одной лодке, а теперь предстояло ехать на всесоюзный сбор именно в двойке и, объединив усилия, бороться за место в олимпийской команде.

На зимний всесоюзный сбор в город Поти в Грузии из Киева были вызваны мы и сборная восьмерка, довольно уверенно выступившая в Москве. Предстояло оформить академический отпуск (колебаний ехать — не ехать не было), собрать свои нехитрые пожитки и как раз во время зимней сессии отправиться на юг. Начинался новый этап в жизни и в гребле. За право участвовать в нем готов был пожертвовать многим.

Было грустно расставаться со своим курсом, огорчало, что Валентин Арсеньевич Михайловский не был включен в тренерский состав сбора, но страстное желание тренироваться на таинственном олимпийском уровне перекрывало все. Вместе с нами из Киева ехал назначенный тренером восьмерки Ефим Беспальцев, впервые дебютирующий в этой роли. Еще буквально несколько месяцев назад он сам выступал как гребец и не помышлял о роли тренера. Все было ново, таинственно и не очень определенно.

К чисто спортивным и творческим итогам того первого сбора я еще вернусь. Он стоит специального разговора, ибо послужил стартовой площадкой для мощного взлета нашей академической гребли. И это несмотря на сложность организации его, по существу, на пустом месте (в Поти и слыхом не слыхали не только об академической гребле, но и о спортивной гребле вообще), несмотря на полное отсутствие специального опыта и чисто практические трудности, которые так и не удалось преодолеть. Я имею в виду прежде всего трудности с гребной «посудой».

Из Москвы были привезены лодки, естественно не числившиеся лучшими даже среди московских. Комплект лодок для сборной команды был лишь заказан в ГДР и должен был поспеть к лету 1952 года. А пока предстояло попытаться применить мало подходящий к академической гребле тезис о трудностях в учебе и легкости в бою. Я не хочу сказать, что академисты не нуждаются в закалке трудностями, но в число их не должна входить плохая «посуда», ибо это просто мешает нормально тренироваться и вырабатывать совершенно необходимый специфический стереотип. И без того учеба предстояла труднейшая.

Жили мы в городе, а спортивная база была создана в 12 километрах от него, на озере Палеостоми и реке Капарче. Там вырос палаточный городок: большие палатки — эллинги и малые — раздевалки. Туда же мы принесли с железнодорожной станции лодки, принесли на руках. Это можно было считать первой тренировкой. Уже она, кстати, выявила еще один большой дефект: мы были из рук вон плохо экипированы. Обладатели шерстяных велосипедных трусов, совершенно необходимых гребцам, вызывали всеобщую зависть. Не было и шерстяных костюмов, непромокаемых рубах, плащей, специальной обуви.

Южная зима вносила свои коррективы в наши тренировки. Дожди, а иногда и снежок посыпали нас сверху. Ледяная вода озера Палеостоми, подхвачеиная ветром, плескала на ноги и спины. Мокрую одежду сушить было трудно, хоть во всех гостиничных номерах, занятых гребцами, от окон к двери были протянуты веревки и на них постоянно висели мокрые шмотки. Естественно, что потертости были болезнью самой распространенной, а для гребцов — отнюдь не самой безобидной.

Но все это были трудности технические. Мы не были избалованы, лучших условий не знали и не беспокоили руководство сбора своими жалобами. У него были заботы посерьезнее.

Меня до сих пор удивляет, как удалось из весьма разношерстного состава сбора создать единый коллектив. Ведь участниками его были не только люди разных интересов и разных заслуг, но и представители разных поколений. Приехала на сбор в качестве действующих спортсменов целая группа гребцов, прославившихся еще до войны: заслуженные мастера спорта С. Шереметьев, Г. Краснопевцев, Н. Санин, А. Смирнов… Последний, кстати, был чемпионом страны 1951 года в двойке парной, и нам еще предстояло доказать, что наша молодость имеет преимущества перед его опытом. «Старики» отнюдь не собирались сдаваться, и уже то, что они не требовали для себя особых условий, говорило о серьезности их намерений. Им было психологически сложнее — ведь тренерский состав сбора состоял в основном из их сверстников, людей, с которыми они не только были дружны, но подчас сидели в одной лодке или встречались на воде в качестве соперников.

Непросто было соблюсти принцип паритетности и среди других участников сбора, даже не разделенных возрастным барьером. С одной стороны, были весьма высоко несущие себя «Крылышки» и проще державшиеся, но все же весьма уверенные в себе ребята из красного знамени», а с другой стороны, мы, киевляне, и целая группа ребят из Москвы и Ленинграда, которым еще предстояло добиться места под солнцем.

Я бы назвал весь потийский сбор сбором Полякова. И не потому, что Игорь Николаевич Поляков исполнял обязанности старшего тренера. Он был не слишком склонен к коллективному руководству, пожалуй, даже наоборот. Волевые решения, принимаемые им, хотя они объективно пошли на пользу нашей гребле, воспринимались не всегда и не всеми с восторгом. Чего стоило одно его решение готовить как основную восьмерку «Крылышки», а восьмерку «Красного знамени» разбить на две четверки. Ведь оно было принято после прикидки, на которой «Знамя» выиграло!

Никто и никогда не слышал от Игоря Николаевича восторженных похвал. «Гребли хорошо, но не здорово», — было высшей оценкой. Он всегда был неудовлетворен, считал, что сделано не все возможное, что и работать можно больше, и выступать лучше.

Не хочу вдаваться в рассуждения о хороших и плохих сторонах такого стиля руководства, но одно могу утверждать совершенно определенно: создание единого коллектива на сборе, атмосфера серьезной работы, отсутствие конфликтов — заслуга Игоря Николаевича Полякова, которому хорошо помогал руководитель такого же типа, начальник сбора Наум Маркович Меркин.

Кстати, Полякову пришлось осуществлять не только общее руководство. Под его непосредственным началом оказалась та самая восьмерка «Крылышек», с которой не смог приехать ее тренер. Было ли сотрудничество команды с временным тренером (все знали, что оно временное) плодотворным? Серебряные медали в Хельсинки достаточно убедительный ответ. И еще один штрих. На Олимпийских играх у «Крылышек» в качестве рулевого выступал все тот же Поляков, хоть вес его по меньшей мере килограммов на 25 превышал допустимую норму. Только абсолютное доверие к тренеру могло заставить команду пойти на ти кую жертву.

Вообще организация института тренеров на сборе была чрезвычайно удачной. Команды, оказавшиеся беспризорными » (а такие неизбежно возникают на каждом большом и длительном сборе), были взяты под персональную опеку лучшими тренерами страны. It роли «беспризорников» оказались и мы (Беспальцева полностью поглотила работа с восьмеркой). Нам в наставники был назначен заслуженный мастер спорта Петр Алексеевич Пахомов, что нас немало смутило поначалу, ибо он был известен как тренер женский, воспитатель не менее знаменитой восьмерки женских «Крылышек». Но, очевидно, нам с нашим минимальным сроком совместной работы и с большими пробелами в технике и нужен был именно такой тренер, способный мягко, но неотступно, буквально сотни раз подряд на протяжении тренировки и на берегу напоминать о каком-нибудь огрехе в гребке, клепать и клепать мозги», пока полностью не удавалось устранить этот огрех. Мы понимали, что Петр Алексеевич (опять же временный тренер) совершенно бескорыстно отдает нам свой опыт, энергию и время, и платили ему за это искренней доброжелательностью.

Роль тренера на том сборе вообще была приподнята. Все понимали, что именно они, тренеры, берут па себя ответственность готовить нас к абсолютно неведомым олимпийским стартам и смелость рапортовать о нашей готовности к ним. Хотя где были Критерии, позволявшие им говорить о такой готовности? В уравнении, которое предстояло решить, были сплошные неизвестные. Соперники? Их уровень? Метода специальной подготовки к стартам такого ранга?

Комплектование команд? Метода общефизической подготовки? Психологическая настройка?

Два первых вопросительных знака так и не были сняты до самого приезда в Хельсинки, ибо единственная международная гонка, в которой удалось принять участие до Олимпиады, ничего не прояснила. В Москву приехали отдельные команды Польши, Чехословакии и Венгрии. Почти все их удалось довольно легко победить. Тем досаднее был наш проигрыш чешской двойке Малинкович — Выкоукал. Эта гонка породила лишь новые вопросительные знаки: «С противником какой силы мы встретились?»; «Как расценить наши результаты?» (кстати, мы показали лучшее за все годы время на московской воде); «Как скорректировать дальнейшие тренировки?».

Наш международный опыт к моменту приезда в Хельсинки, пожалуй, лучше всего охарактеризует такой штрих: на всех прикидках наши стартеры давали нам команды на английском языке, чтобы мы привыкли к ним, и, лишь приехав на Олимпиаду, мы узнали, что старт дается по-французски.

В таких условиях настроиться психологически верно было невероятно трудно. В те годы штатных психологов в командах не было. Не в состоянии были помочь и спортивные журналисты, информированные отнюдь не лучше нас. Вся ответственность в выборе линии поведения ложилась опять же на тренеров. И если мы выглядели на олимпийской трассе уверенными, но не самоуверенными, относились уважительно к любому противнику, но без самоуничижения, были оптимистами, но не самовзвинченными бодрячками, то это их заслуга.

Их заслуга и в том, что наши советские команды в многолюдье олимпийской трассы можно было узнать сразу и безошибочно: высокая командная дисциплина, классически строгая техника выгодно отличали их от

многих, порою даже очень сильных зарубежных команд. «Русская школа» привлекла внимание сразу. Влияние ее на европейские национальные школы через несколько лет стало весьма ощутимым. К сожалению, к тому времени мы сами успели поступиться некоторыми своими принципами. Сомнительная логика правила: «раз команда выигрывает, значит, ее технические и тактические принципы обязательно выше, чем у проигравших» — сбила с толку некоторых наших тренеров. Помню, гребцы из победившей на Олимпиаде американской восьмерке, очень высокие и физически очень сильные парни, на вопрос, какой техники они придерживаются, демонстрировали свои огромные бицепсы и посмеивались: это, мол, важнее всего. Кое-кто увидел тут альтернативу: сила или техника? Или — или. Хоть напрашивался совсем другой вывод: победить американцев можно, если, не уступая им в силе (кто же против?), вложить ее в рациональную схему гребка. К сожалению (или к счастью), академическая гребля относится к технически сложным видам спорта, в которых сила требует еще и умения приложить ее, сделать двигателем, иначе ее к.п.д. будет чрезвычайно низок и успехи команды будут обратно пропорциональны ее мощи.

Воспоминание об олимпийском дебюте подхватило меня и нарушило последовательность рассказа. А ведь до него были еще долгие месяцы небывало длинного сезона: Поти, потом Москва. Была первая победа над чемпионами страны Смирновым и Солдатовым, окончательное утверждение в двойке, переход из олимпийских кандидатов в олимпийцы и радостное и треножное ощущение государственного герба на красной майке и белых букв «СССР» на синем свитере. Было неповторимое чувство причастности к чему-то большему, чем просто спортивное соревнование, пусть даже самое крупное. Чувство первопроходчика. И лихорадка обжигающей мысли: «А если выиграем?» Были контрольные соревнования, успокаивающий голос Петра Алексеевича Пахомова и кривая усмешечка Игоря Николаевича Полякова: «Хорошо, но не здорово…» Были редкие праздники и работа, работа, работа во все остальные дни. Она стала основным содержанием жизни, подчинила себе и мысли и дела и даже ночью вплывала в сны лодкой, за которой, ревя мотором, следует тренерский катер… Рев мотора объяснялся просто: это богатырски храпел на соседней койке Жора Жилин. Его удавалось «выключить» на время, достаточное, чтобы снова уснуть.

В максимально уплотненный тренировочный день нужно было еще вписать то, что теперь называется ОФП. Тогда это носило характер кроссовой подготовки, а чаще всего — игр. В потийской части сбора даже проводилось первенство сбора по баскетболу (пытались и по футболу, но лавина травм погребла под собой это начинание). Играли команды москвичей, ленинградцев, киевлян, команда «парников», куда входили и мы, и сборная каноистов — байдарочников. Кстати, это был единственный сбор, где «академисты» были объединены со своими «родственниками». После этого произошло размежевание, может быть и необходимое, но у меня вызывающее сожаление. На том сборе мы не только не мешали друг другу, но, безусловно, помогали.

Байдарочники и каноисты заражали нас неиссякаемой уверенностью и оптимизмом. Особенно каноисты. Это были потрясающие ребята. Никто из них и понятия не имел о каноэ. Все они были чемпионами или призерами первенства страны по гребле на обыкновенных шлюпках. За эти заслуги их и взяли на сбор и предложили срочно переквалифицироваться в специалистов невиданного способа гребли. Больше того, поначалу на сборе, да и во всей стране, не было ни одного спортивного каноэ, ребятам предстояло освоить важнейший вид гребли, гребя на какой-то опереточной посудине, больше напоминавшей стилизованное и изображение венецианской гондолы, чем спортивную лодку. Кажется, она лет сто хранилась в запасниках московского «Динамо» и никогда не использовалась для спортивных целей.

Еще к услугам каноистов были их родные шлюпки, по вместо привычных двух весел в руках у них было одно весло с широченной лопастью, и нужно было грести им, стоя на одном колене.

Старшим тренером отряда каноистов был назначен заслуженный мастер спорта Ипполит Ипполитович Ро-гачев, по своей спортивной профессии «академист» чистейшей воды. Так что и тренер и воспитанники были в равном положении и начинали буквально с нулевого цикла. Лишь значительно позже появились заказанные за границей лодки, а приехавшие на соревнования в Москву чехи, известные мастера этого вида гребли, щедро поделились своим опытом.

Но никто из каноистов не жаловался. Они работали, надеялись и (самое невероятное) не собирались на Олимпийских играх быть статистами. И им удалось добиться кое-чего уже в Хельсинки. На дистанции К) тысяч метров наша двойка была четвертой (!), оставив за кормой очень многих признанных фаворитов и даже своих учителей — чехов. А через четыре года в Мельбурне начинавший как каноист в Поти ленинградец Паша Харин стал олимпийским чемпионом! Нот и попробуй рядом с такими ребятами быть нытиком или работать кое-как.

Стоит ли сейчас вспоминать Хельсинки? Ведь я пишу эти строки ровно через двадцать лет после тех юн них первых Олимпийских игр. Они уже стали историей, а ведь я не историк — просто один из участииков, не так уж много и увидевший на огромном олимпийском празднике. Я и не тщусь описать и оценить XV Олимпийские игры. В рассказе о себе я могу лишь говорить об их роли в моей жизни. Она становится очевидной только сейчас. Тогда все переполняла буйная радость: «Серебряные медали! Первый выезд за рубеж и сразу — олимпийские призеры!» Ведь на игры я ехал еще перворазрядником, а по существу, новичком в большом спорте. Но главное было даже не в этом. Сам спорт распахнул передо мной такие дали, что стало ясно, как мало я еще успел и как мало знаю о нем. Я же почти ничего не видел! Золотые медали в парной двойке завоевали Каппоццо и Гуэрреро, спортсмены из Аргентины. А что я знаю об этой стране как о спортивной державе? Могу ли я считать себя гребцом, мастером, рыцарем гребли, если почти ничего не знаю о гребной Англии — родине этого вида спорта — и еще меньше о других европейских .центрах? Если названия традиционных гребных регат — Хенлейской, Люцернской, Грюнауской — звучат для меня таинственно и не очень реально?

И все же в Хельсинки мы не чувствовали себя новичками. Робости не было. Очень помогало настоящее, не на словах существующее чувство единства, охватившее всю советскую команду. Мы жили в уютном Отаниеми (не так уж далеко от Ленинграда), переживая как свои все успехи и неудачи штангистов и легкоатлетов, борцов и футболистов…

Какой-то мудрый человек позаботился, чтобы у советской команды было все свое, домашнее — даже питьевую воду доставили нам из Ленинграда. Мы это знали. И это тоже помогало чувствовать «родные стены».

Готовясь к одному из предварительных заездов, мы с Жорой стали свидетелями странной сцены: члены итальянской четверки, неудачно пройдя дистанцию, вылезли на берег и устроили драку. Можно было понять разочарование и досаду проигравших. Но срывать их друг на друге?

Наше с Жорой отношение к этому эпизоду и к подобным ему было общим не только для нас, но и для всей советской команды. У нас подобное было невозможным. Трудности и горечь поражения не разъединяли, а рождали желание помочь, поддержать, выручить.

А трудностей было немало. Много гребных дистанций пришлось мне пройтр1 в дальнейшем — дистанция в Хельсинки была одной из труднейших. И не только потому, что для нас она была первой международной. Она была сложна чисто технически.

Гонки проводились в заливе Мейлахти. Он был открыт всем ветрам (не помогло устроенное финнами ограждение из барж), и нам буквально ни разу не удалось пройти по спокойной воде. Волны, и порой довольно высокие, заливали лодку, раскачивали ее. Весла вязли в них и обдавали нас фонтанами брызг. Хорошо, что за спиной был опыт той ноябрьской отборочной гонки и потийские тренировки на неспокойном зимнем озере Палеостоми.

Самое неприятное во время гонки по волне — поймать «леща» или «щуку», то есть не смочь вырвать весло из вязкого плена воды, сбиться с ритма, потерять ход. Вкус этих «рыб» испробовали почти все команды. Не избежали их и мы. Это было даже отмечено в специальном выпуске стенгазеты, посвященном полуфинальным заездам.

Вот, кстати, еще одна удивительно действенная форма, помогавшая каждому чувствовать себя членом единого коллектива. Позже стенные газеты, выпуски-«молнии», шуточные поздравления стали обязательными спутниками советских спортсменов на Олимпийских играх, чемпионатах мира и других крупнейших соревнованиях. В Хельсинки это было (как и все остальное) найдено впервые. Но как здорово найдено!

Полуфинал мы проиграли чехам. Все тем же Ма-линковичу и Выкоукалу, уже праздновавшим победу над нами в Москве. Но здесь цена поражения была неизмеримо больше. Победители полуфинала могли спокойно отдыхать и готовиться к финальной гонке, а нам вместо отдыха предстоял еще один дополнительный гоночный день — «утешиловка».

В довольно мрачном настроении мы вернулись в Отаниеми, и здесь нас встретил спецвыпуск газеты, в котором были и посвященные нам стихотворные строки:

Противник грозный, трепещи!
В финале и Емчук и Жилин
Лишь прекратят хватать «лещи» —
И сразу будешь ты бессилен!

Получалось так, что именно случайные «лещи» и есть главная причина наших неудач. И ни тени сомнения в том, что мы будем участвовать в финале. Честное слово, эта дружеская поддержка в трудную минуту была важнее и своевременнее, чем подробный разбор гонки.

Кстати, длительных и придирчивых разборов гонок с нами никто не проводил. И не потому, что нас забыли. Тактика в то время была довольно проста: выкладывай в каждой гонке все, что в состоянии выложить; прежде всего думай о технике. А противник? Если ты сильнее и покажешь все, на что способен, противник, естественно, окажется сзади. Вот и вся тактика.

По нынешним временам это кажется примитивом. Но тогда в этом был великий смысл. Не имея опыта международных встреч, не зная соперников, с другой тактикой мы не могли бы рассчитывать ни на что.

Слишком много проблем и вопросов возникало тогда у тренеров и спортсменов. И далеко не на все мы в состоянии были ответить.

О профессии как-то не думалось вообще. Гораздо отчетливее были мысли о чисто спортивных планах, осознанное желание сделать все, чтобы выступить и на следующих Олимпийских играх. Мы с Жорой не давали клятв и торжественных обещаний, тем более что понимали, как трудно остаться сильнейшими в стране на целых четыре года. По существу, чтобы попасть в Австралию, нужно было выиграть чемпионат страны пять раз подряд. Это было настолько сложно, что ни о каком планировании и речи быть не могло. А ведь, кроме чемпионатов страны, предполагалось участие в тех самых таинственных регатах, чемпионатах Европы, встречах с сильнейшими зарубежными командами. И во всех этих соревнованиях нужно быть на уровне сильнейших. Иначе не стоит ехать в Австралию, если даже и попадешь в олимпийскую команду страны.

Из этого следовало только одно: впереди было четыре года непрерывной работы, без каникул и зависящих от настроения расслаблений, работы тем более сложной, что нам предстояло остаться без тренера: Петр Алексеевич Пахомов был в Москве, а мы, естественно, после Хельсинки и чемпионата страны, который нам удалось довольно уверенно выиграть, отправлялись в Киев. Времени терять было нельзя, а в тренировки по почте никто из нас не верил.

За предстоящие четыре года нужно было следить не только за своей формой, но и за своими возможными соперниками, узнать их, завести на них «досье», по возможности встретиться лично. Пока что было ясно одно: олимпийские чемпионы Каппоццо и Гуэрреро на следующих Олимпийских играх нашими соперниками не будут. Они были не молоды, и Хельсинки их замечательная, но последняя победа. Мы поначалу вообще не смотрели на них как на главных фаворитов. В предварительном заезде они показали худшее время среди вышедших в полуфинал. Гораздо больше нас волновали французы, американцы, чехи.

Конечно, будь мы поопытнее, мы бы обратили внимание не на «преклонный» возраст аргентинцев, а на спокойную и уверенную работу, на ровный ход лодки. Но даже в финальном заезде мы сначала как-то не замечали их, как не замечаешь реально существующих вещей, если не думаешь о них. И только когда заезд вылился в личную дуэль между нашими лодками, мы отдали им должное. Наверное, слишком поздно.

В финале мы стартовали вообще в необычном, небывалом состоянии духа. Перед нами прошли финалы во всех классах лодок. Но в первых двух — четверках с рулевым и в распашных безрульных двойках — наших команд в финале не было. А в третьем грянула буря! В финальном заезде одиночек побеждает советский одиночник Тюкалов! Юрка Тюкалов — олимпийский чемпион! Круглолицый, хитроватый Юрка, которого американский фаворит Келли небрежно назвал мальчиком, а потом безуспешно пытался догнать в полуфинале…

Первым нашим ощущением после этой победы была радость, даже не радость, а какой-то взрыв гордости и ликования. Потом пришла мысль: «Значит, можно!» И сразу стало тревожнее, хоть степень предстартовой лихорадки и без того приближалась к пределам вообразимого.

Не знаю, могли ли мы пройти лучше, а хуже могли наверняка. И спрос с нас был бы невелик: новички. Мы прошли ровно и в своей манере, и в этом была наша главная победа и главный итог олимпийского года. В умении «властвовать собой» я до сих пор вижу важнейший признак мастерства.

Радужные цвета сезона 1952 года не поблекли, но для меня сменились более умеренными тонами после возвращения в Киев. Меня ждали университет и прежде всего — неотработанная полевая практика за прошлый курс. Через очень короткое время я оказался с поисковой партией на Волыни.

Провожающие сочувствовали мне. Во-первых, они оплакивали мой отдых где-нибудь на южных берегах, а во-вторых, были убеждены, что мне не повезло с руководителем практики — псих-де какой-то, фанат, ничего, кроме своей петрографии, не видящий, студенты его как чумы боятся, ибо практика под его руководством превращается из приятного отдыха в тяжелую работу по 12 часов в сутки.

И они не ошиблись. Иван Лазаревич Лычак был именно таков. Больше того, он терпеть не мог спортсменов, считая спорт худшим способом напрасной тра ты времени. Стоило посмотреть хоть на меня: где-то прошлялся год, пропустил практику, основательно подзабыл предмет… И не из-за болезни. Вон здоровый какой…

С этого и началась наша совместная работа. А кончилась так, что, когда я уже работал преподавателем института физкультуры и с геологией распрощался окончательно, Иван Лазаревич передал мне, чтобы я приходил к нему работать, как только оставлю свои «дурницы> (по-украински — глупости). И хоть «дурниц> бесповоротно стали уже моей судьбой, это предложение тронуло меня. Ведь Лычак не стал бы предлагать работать с собой кому попало. И вряд ли он меня ценил только за хорошую физическую подготовку и способность 12 часов подряд проводить в поле. Значит, он заметил у меня искреннее увлечение, отблески того огня, который согревал его самого. Ему, фанатически преданному работе, показалось, что и я могу относиться к делу его жизни так же.

Так это и было в ту дождливую осень на Волыни. Влияние одержимости вновь оказалось для меня неотразимым. Я работал с искренним увлечением, не замечая многих несовершенств геологического быта, вызывавших недовольство моих коллег. Тайны камня, открываемые передо мной Лычаком сначала скупо, а потом все щедрее, захватили меня. Когда ранние осенние сумерки вынуждали прекратить поиск, я уходил нехотя, думая о завтрашнем дне, о новом выходе в «поле». Мысли о спорте, о соревнованиях приходили все реже и реже, и я каждый раз ощущал их неуместность здесь. Геология, олицетворенная тогда в Иване Лазаревиче Лычаке, торжествовала безусловную победу. Так мне казалось…

А потом опять Киев, начало тренировок, и день, когда я принял на первый взгляд случайное решение, окончательно определившее мою судьбу. В тот день по дороге в университет я встретил своего одноклассника — студента-медика. После традиционных вопросов и ответов он сообщил, что решил стать спортивным врачом и поэтому считает необходимым параллельно мединституту окончить институт физкультуры. Сейчас идет подавать документы. Может, и я с ним пойду?

Как-то вдруг, без колебаний я ответил «Да!» и тут же отправился в институт физкультуры. Через несколько дней я был уже студентом, а в феврале сдавал зимнюю сессию одновременно в двух институтах. Помню перебежки с экзамена по петрографии на консультацию по анатомии, но не помню и тени сожалений. Выбор был сделан (и, очевидно, задолго до встречи с одноклассником). Это был не выбор из двух возможных: геология или спорт? Просто спорт «потребовал» своего законного места в моей жизни, и я принял его требования.
Для меня каждый сезон, проведенный в большом спорте, при внешнем однообразии — работа, работа, работа… — неповторим и как бы окрашен в свой цвет. И не только потому, что в таком-то году впервые принял участие в таких-то соревнованиях и выиграл определенную (пусть даже крупную!) гонку. Сезоны разные потому, что меняется идущий через них спортсмен, его мироощущение, взгляды, оценки. И если олимпийский сезон 1952 года для меня был окрашен в зеленое и розовое (робкие розовые надежды и зеленый цвет неопытности), то следующий сменил розовый на красный и зеленый на белый (знания и опыт). Правда, знания были не всегда, так сказать, положительными, но и они цементировали опыт.

Сезон 1953 года имел три пика: первенство Европы в Дании, спортивные игры Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Бухаресте и первенство страны, причем два первых пика почти совпадали по времени. Было решено выступать двумя составами. Их предстояло определить на всесоюзном сборе.

Все возвращается на круги своя. Сейчас, как девятнадцать лет тому назад, я живу на берегу прекрасного озера Снагов в Румынии. Здесь одна из известнейших гребных дистанций Европы. Я руководитель делегации гребцов Украины на Снаговской регате. А девятнадцать лет тому назад здесь же проводились фестивальные старты. Мы стали победителями, и внешне все как будто было хорошо. Мы были искренне рады. Но почему мы были здесь? А Копенгаген? Стоило ли делать хорошую мину при плохой игре? Ведь мы прекрасно отдавали себе отчет, что на фестивале представлен второй состав сборной.

Наверное, не стоило бы ворошить эти давние дела, памятные лишь нам, если бы в определении составов не был использован принцип, применявшийся и после этого. Он и сейчас еще не стал анахронизмом и делает свое сомнительное дело. Я имею в виду принцип искусственного омолаживания сборной, исходя из неверно понимаемой перспективности команд.

Были ли мы перспективной командой в 1953 году? Да! Определенный опыт, страстное желание тренироваться и защищать спортивную честь страны в международных соревнованиях, решение не щадить себя, но попасть на следующие Олимпийские игры, далеко не исчерпанные силы — вот что позволяет мне утверждать это. Ни своих планов, ни возможностей мы не скрывали от тренеров сборной и, казалось бы, должны были встретить полную поддержку. Но стоило появиться в Москве новой парной двойке (очень неплохой!), как на нас стали смотреть как-то искоса. Мы теряли симпатии не по дням, а по часам. Но почему? Наши соперники — Эрик Вербин и Юрий Сорокин — были выше нас ростом и моложе! Тогда впервые мы услышали слово «возраст» и «ветераны». Это мы-то, по существу, лишь вышедшие на большую воду! Это я-то «старик» и «ветеран» в двадцать’ два года!

Сейчас мне смешно, а тогди было не до смеха. Нам устроили контрольные прикидки в неудобное для нас время, задолго до решающих стартов. Мы были далеки от пика формы (да и не стремились к этому так рано) и дважды, хоть и понемногу, проиграли Вербину и Сорокину. Ко времени выезда на первенство Европы мы значительно прибавили и были в состоянии доказать это кому угодно. Но никого не интересовали наши доказательства.

Мы выиграли на озере Снагов; Вербин и Сорокин заняли высокое второе место в Копенгагене. Казалось, все сделано правильно. После возвращения мы спокойно и очень уверенно выиграли первенство Советского Союза, а в следующем году не проиграли Вербину и Сорокину ни одного старта.

Собственно, это был их последний год. О них заговорили как о спортсменах с плохой волевой подготовкой, не выдерживающих борьбы, боящихся острой конкуренции. В какой-то мере так и было. Но почему так получилось? Почему перестала существовать действительно сильная и перспективная команда? Не потому ли, что ребят подталкивали в победители, когда они еще не были ими ни психологически, ни фактически? Не потому ли, что им внушили веру в их преимущества (возраст и рост), они решили, что эти факторы вывезут их сами? Не лучше ли было не форсирозать подготовку, а, набравшись опыта (на том же фестивале), попробовать занять место сильнейших по праву? Польза была бы и для ребят, и для нас, потому что мы не собирались сдаваться, а острая конкуренция была бы стимулом к совершенствованию.

Вот какие знания и опыт приобрели мы в том сезоне. И вот сейчас, через девятнадцать лет, сидя на берегу озера Снагов, я думаю, нужен ли нам был такой опыт? Что он нам дал? Поколебал ли нашу уверенность в том, что право называться сильнейшими должно определяться в равной борьбе без учета заслуг, но и без скидок на молодость и перспективность? Нет! Этот опыт, стоивший немалых нервов, был не нужен. Больше того, он в значительной мере определил главную ошибку следующего сезона, окрашенного для меня в оранжевый цвет перетренировки.

Началось- все с решения не допускать больше периода раскачки. Раз уж в начале сезона от нас требуют высокой формы, мы обеспечим ее, чего бы это ни стоило. Зимой будем работать вдвое-втрое больше, чем обычно, а с момента выхода на воду сразу начнем скоростную работу, значительно увеличив общий объем тренировок.

Наше решение как нельзя более соответствовало духу времени. Именно тогда главным девизом тренировок всех сборных команд стали максимальные физические нагрузки. Их требовали от штангистов и велосипедистов, гребцов и пловцов, игровиков и стрелков… Обоснованность и физиологическая разработка этого принципа заслуживает специального разговора. Здесь же я хочу подчеркнуть его нивелирующее применение, отрицающее всякий индивидуальный подход. Уже поэтому он для меня неприемлем теперь. Но тогда! Только ли мы с Жорой и наш тренер Ефим Беспальцев приняли на веру эту догму (как и положено принимать догмы) и попытались следовать ее букве?

Зима получилась очень «плотная». Я почти ежедневно ходил на лыжах, бегал кроссы. Кроме того, играл в баскетбол, «тягал» штангу (она была обязательным элементом максимальных нагрузок). Жора устроился еще лучше: он играл за команду киевского «Спартака» на первенстве Украины по хоккею с шайбой. Играл вполне профессионально. В турнире принимали участие известные мастера футбола и хоккея, и каждая игра, тем более победа, стоила дорого. В итоговой таблице Жорина команда заняла второе место. Ребята прикололи к лацканам пиджаков серебряные жетоны и отправились на заслуженный отдых, а мы с Жорой тут-то и приступили к настоящей работе.

Не стоит живописать этот сезон. Он начался рано (я даже перенес всю весеннюю сессию на осень) и был напряженным. Предстояли заветная Хенлейская регата и первенство Европы в Голландии. Мы тренировались по два раза в день, накатывая за тренировку до 15—20 километров. Собственно, накатывали — неверно. Основным содержанием тренировки была скоростная работа.

Признаки перетренировки нас не тревожили. Ведь по теории максимальных нагрузок самочувствие и субъективные ощущения не должны были приниматься во внимание. Мы так и делали. Нет бодрости? И не надо. Не получаем удовольствия от тренировки? Хорошо! Мы не на прогулке. Ощущаем резкое утомление после работы? Только утомление стимулирует восстановление и рост результатов!

Первый звоночек зазвонил в Хенлее. Мы не попали в финал, проиграв в полуфинале вполне ординарной английской команде. Но не проигрыш тревожил. Не могли же мы рассчитывать на сплошные победы. Сама гонка была проведена из рук вон плохо. Шли мы тяжело, с надрывом. Когда понадобилось добавить, отвечая на спурт соперников, добавлять оказалось нечем. Попытались переломить ход гонки за счет изменения ритма, но лишь сбились и проиграли окончательно.

Выводы из своего хенлейского дебюта мы сделали в полном соответствии с требованиями теории максимальных нагрузок: недоработали? Надо увеличить нагрузки!

И увеличили. Стали тренироваться три раза в день: два раза на воде и один раз кросс по песку Труханова острова.

Потом был чемпионат страны. Мы его выиграли, в каждом заезде везя на своих плечах стопудовую тяжесть хронической усталости, и сразу стали готовиться к первенству Европы. Кроссы бегать перестали, но, преодолевая настоящее отвращение к гребле, ввели третью тренировку на воде.

Результаты не замедлили сказаться: появилась вялость, бессонница, постоянное глухое раздражение. Внесли свою лепту в наше прекрасное самочувствие и постоянные соревнования с Вербиным и Сорокиным. Хоть мы не проиграли им ни одного старта, нам продолжали устраивать прикидки. Последняя была буквально за несколько дней до отлета на первенство Европы. От всего этого выиграли только наши соперники в Амстердаме. И хоть мы и стали там третьими призерами, назвать эти соревнования праздником я никак не мог.

А конец сезона был еще хуже. Стало ясно, что бездумная схема максимальных нагрузок — главная причина наших неудач. Нужно было искать новые методы. Но состояние перетренировки вдруг не проходит, тем более что ни осенью, ни зимой настоящего отдыха не предвиделось. А усталость и раздражительность требовали выхода. Теперь я понимаю: мы были на грани нервного срыва, но вряд ли могли предотвратить его самостоятельно.

И срыв произошел. Началось это разговором о тренировках, о режиме, а кончилось появлением в киевском «Буревестнике» двух новых одиночников вместо одной двойки. Такую максимальную цену мы заплатили за идею максимальных нагрузок.

Прошла осень, зима… Только поздней весной горечь раздражения прошла. Непримиримость сменилась пониманием, и из двух одиночек опять возникла двойка.

Это звучит парадоксом, но вынужденное превращение в одиночников явно пошло нам на пользу. Мы стали терпимее, внимательнее друг к другу, да и к самим себе. Как ни настаивало руководство сборной на жестком продолжении курса максимальных нагрузок, мы работали по своей схеме. Вернее, схемы-то как раз и не было. Была планомерная работа, подчиненная главным событиям сезона, была сугубая индивидуализация заданий, постепенность во всем. Итоги года подтвердили нашу правоту.

Это был наш самый голубой сезон. Победа в Хенлее (соперниками были очень сильные швейцарцы), выигрыш первенства Европы в Бельгии с уверенной победой в финале, четвертая золотая медаль чемпионов Советского Союза и окончание университета, между прочим. Сезон, только укрепивший нашу давнюю уверенность в весомости нашей олимпийской заявки.

Мы не видели перед собой никаких препятствий. Но, как говорили некогда, пути господни неисповеди-

мы. Пока мы напряженно, но очень спокойно готовились к поездке в Австралию, считая, что билеты уже у нас в кармане, в гребле произошло событие, на первый взгляд к нам никакого отношения не имевшее: в Москве появился новый одиночник — Вячеслав Иванов, будущий трехкратный олимпийский чемпион. Этот 18-летний парень буквально первым же ходом на первенстве страны не оставил никаких надежд соперникам в одиночке. Он стал чемпионом страны, а вскоре и Европы. Главные претенденты на билет в Мельбурн — Юрий Тюкалов и Александр Беркутов (чемпион страны 1955 года) — остались «безработными».

К выходу из канала подходим в том же порядке. Ну теперь давай! Что-то кричит рулевой. Но нам уже не нужны подсказки. Жора крутит так, что, кажется, вот-вот лопнут мышцы спины. Изо всех сил вбиваем лодку в тугую стену ветра. Американцев и немцев не видим, хоть чувствуем (есть такое шестое чувство в гонке), что приближаемся. Зато поляков «съедаем». Видим, как «съедаем». И это придает сил.

Только бы хватило дистанции! Вот уже финишные сигналы для американцев и немцев. Вот и наш. Третьи! Нет сил даже остановить лодку, приближающуюся к недалекому берегу. А рядом, склонившись к веслам, плачут два польских гиганта. Десятые доли секунды… Они отделяют радость от отчаяния.

Бронзовые медали XVI Олимпийских игр нам особенно дороги. И не только потому, что удалось выиграть у многих очень сильных соперников. Третье место обернулось для нас победой, победой над собой, над обстоятельствами, над временными и конъюнктурными соображениями, над соблазном легких путей.

А для меня это был еще и конец «раздвоения личности». Емчук — геолог, сотрудник кафедры гидрогеологии, окончательно уступал место Емчуку-тренеру. Я не представлял себя ни в близком, ни в отдаленном будущем без спорта, без гребли. Теперь мне стало ясно, что отдавать им лишь половину жизни я тоже не смогу. Выбор был окончательный. Через несколько месяцев мне, еще студенту института физкультуры, предложили место преподавателя в нем же. Я сразу согласился.

Казалось, вечная двойственность моего положения на этом должна была окончиться. Но я плохо представлял себе работу преподавателя института физкультуры, тем более на кафедре лылшого и гребного спорта (отдельной кафедры гребного спорта тогда еще не существовало). Она была далека от академизма и требовала огромной траты энергии, особенно зимой, когда институт становился на лыжи. На тренерскую работу не оставалось ничего. Да никому, кроме меня самого, она и не была нужна.

Но мне хотелось тренировать, учить не основам гребли, а ее секретам, тайнам, которые сам узнал и продолжал узнавать. Ведь еще три года мы продолжали выступать на распашной рульной двойке, еще трижды становились чемпионами страны и представляли ее на первенствах Европы. ФРГ, Польша, Франция стали последними международными вехами нашей многолетней дистанции. Пора было уходить. Кстати, нам об этом напомнили: после не совсем удачного выступления на первенстве Европы в Маконе (Франция) нас исключили из состава сборной страны, забыв даже известить об этом. Как говорится, ни тебе спасибо, ни мне до свидания.

На том же чемпионате в Маконе я встретился с человеком, с которым не виделся с 1955 года. Это был Томас Келлер — бывший гребец из прекрасной швейцарской парной двойки и наш бывший соперник. Мы дважды выигрывали у него, но это нисколько не испортило наших отношений. Сейчас он присутствовал на чемпионате Европы как президент ФИСА — международной федерации гребли.

— Еще гребешь? — спросил он удивленно.

— Как видишь.

— А что еще делаешь для гребли?

— Преподаю, тренирую…

— А что ты делаешь для ФИСА?

Я расценил этот разговор как шутку. Но через несколько лет на конгрессе ФИСА в Австрии, когда я был избран в одну из подкомиссий федерации, Келлер напомнил мне о нем. «Хватит уклоняться, давай работать», — сказал он, как будто меня нужно было уговаривать.
После возвращения из Франции, продолжая работать со студентами, я впервые набрал группу мальчишек уже в качестве тренера «Буревестника». Они стояли передо мной — голенастые, худые, узкоплечие, еще не спортсмены — глина, из которой предстояло лепить гребцов. Но именно этого я и хотел.

Моя тренерская судьба для стороннего наблюдателя сложилась счастливо. Уже через два года двое моих ребят стали вторыми призерами первенства страны по юношам (в парной двойке, конечно!). Через год они были уже чемпионами СССР. Подрастали и тянулись за ними и другие ребята: четверка парная, четверка распашная… Появились первые победители крупных молодежных соревнований, кандидаты в мастера, мастера, девять чемпионов СССР среди юниоров и юношей в разных классах судов… Глина обретала весьма определенные формы. Я стал заслуженным тренером республики. Как-то незаметно прошло десять лет.

А еще через два года я ушел с тренерской работы, что опять же было совершенно необъяснимо для стороннего наблюдателя, тем более что тренерская работа давала мне наивысшее удовлетворение, и я не скрывал этого. Радости и горести тренерской работы стоят специального разговора. Уверен — это не только мои радости и горести.

Уходя с тренерской работы, я знал, что вернусь к ней. Меня не смогут остановить ни моя основная работа — заведование кафедрой гребного спорта Киевского института физкультуры, ни почетные и приятные обязанности судьи международной категории и члена одной из подкомиссий ФИСА, ни собственный опыт поисков и ошибок. Дочь была права, выбрав из всех моих профессий одну, чтобы спросить о ней, как с главной: «Почему ты стал тренером?» Не знаю, убедит ли ее мой рассказ, найдет ли она в нем ответ на свой вопрос. Хочу верить, что да.