Skip to content

ОДЕРЖИМОСТЬ — часть 2

ДИАЛОГ О ГЕОРГИИ ЖИЛИНЕ

ИГОРЬ ЕМЧУК. Если бы мне предложили дать краткое определение спорта, то я, не задумываясь, определил бы его как постоянное стремление к идеалу. К идеальному человеку. К идеальному результату. К идеальной команде. К идеальному напарнику в коллективных видах спорта.

Для людей, прошедших испытание командой, — это не пустая фраза. Им хорошо известно, что восемь человек, прекрасно физически подготовленных, даже умеющих хорошо грести, — это еще не восьмерка, а четыре — не четверка и даже два — не двойка.

Может быть, это относится только к академической гребле, хоть не думаю, чтобы проблема идеального состава не волновала футболистов и велосипедистов, баскетболистов и фигуристов, всех, для кого слова «партнер», «напарник» — не абстрактное понятие, а вполне реальная повседневность. Ведь речь идет о коллективе (пусть даже «микро») со всеми его законами и жесткими требованиями.

За многие годы работы в команде я сформулировал для себя один закон. Вот он: «Без высоких требований друг к другу нет команды, но требовать от своих партнеров можно только то, что ты сам можешь дать». Требовать честности может только абсолютно честный человек, фанатизма — фанатик и даже технического совершенства — только человек, сам постоянно добивающийся его. Иными словами, выбор партнера, воспитание его начинается с оценки себя, с самосовершенствования (глубоко убежден — с этого должно начинаться любое воспитание).

Идеальный партнер — это прежде всего человек, понимающий тебя, твой единомышленник в самом широком смысле этого слова. Одного спортивного единомыслия недостаточно. Здесь важно все: отношение к жизни вообще, к учебе, к литературе, к проведению свободного времени, к женщинам. Без излишнего ханжества скажу, что последнее особенно важно. Я имел возможность убедиться в этом и как спортсмен, и как тренер.

Это вступление необходимо мне для конкретного разговора о нашей команде. На многие годы судьба не могу найти более точного слова!) дала мне в партнеры человека, благодарность к которому я сохраню навсегда. Я уже писал о Георгии Жилине, о Жоре. Мы «прожили» в одной лодке десять лет. И каких лет! Для него и для меня они определили всю жизнь.

Был ли Жора идеальным партнером? Отвечал ли требованиям, которые я так категорически только что высказал? Да и сам отвечал ли я им? Конечно, мы были единомышленниками, но напрасно я пытался бы подогнать наши взаимоотношения под схему, мною же самим сформулированную. Они в нее не укладывались. Да и вообще из этой схемы следует, что партнеры должны быть чуть не двойниками. А мы с Жорой были очень разными. У нас были разные друзья, разные привычки, на каком-то этапе — даже разное отношение к жизни. И за плечами у нас было совсем не одно и то же: я — мальчишка, хоть и военного, много испытавшего поколения, и Жора — уже прошедший к моменту нашей встречи матросскую службу на Днепре и ставший после этого квалифицированным рабочим на фабрике. Всего несколько лет разницы в возрасте, но огромная разница в жизненном опыте. К тому же Жора был уже женат.

Не знаю, удалось бы нам создать команду, способную просуществовать годы, если бы она не начиналась с того самого олимпийского сбора в Поти. Вдали от дома, от семей (на сборе все холосты), от друзей (письма — очень слабая компенсация), от моего университета, от Жориной фабрики… Это, конечно, не гарантирует долголетия рождающейся команде, но облегчает ее создание. На этом сборе «родились» не только мы — было создано несколько команд. Они просуществовали ровно столько, сколько длился сбор. И благополучно скончались. Почему этого не случилось с нами?

Думаю, что в немалой степени это Жорина заслуга. Его открытость, общительность, доброжелательность, полное отсутствие глупого упрямства, которое иногда считают «гордостью», готовность понять своего партнера, согласиться с ним, если он убедил в своей правоте, — все эти черты его характера были хорошей основой настоящих, прочных человеческих отношений.

Была в нем и какая-то детская непосредственность, которая не только полностью сглаживала нашу разницу в возрасте, но и делала его как бы младше. Чисто по-детски он загорался всем, что происходило на сборе: разыгрывается первенство по баскетболу — Жора самый активный баскетболист, играют в настольный теннис — Жора ходит в лидерах турнира, на зависть всем мастерит, причем самостоятельно, совершенно немыслимую ракетку; возникли стихийно на берегу моря соревнования по прыжкам — можете не сомневаться — Жора борется (всерьез!) за победу.

Эти соревнования обнаружили и еще две черты Жориного характера: огромную трудоспособность, неутомимость и редкую способность схватывать специфику нового для себя вида занятий. И в баскетбол, и

в настольный теннис он начинал играть буквально с нулевого уровня, но уже через очень короткое время добивался, на мой взгляд, просто фантастических успехов. Начав «с нуля», он уже во время пребывания в Поти прочно вошел в «сборные команды» и по баскетболу, и по пинг-понгу, став вровень с людьми, которые были поначалу выше его на сто голов.

Легко было с ним и в общежитии (мы жили в одном номере потийской гостиницы «Колхида»). Это совсем не просто — в течение долгого времени жить бок о бок с человеком, с которым до этого был просто знаком, не более. А если он любит включать радио на всю мощь? А если каждое утро и вечер произносит одни и те же фразы? А если имеет привычку все время насвистывать?

Мелочи? Но из-за этих мелочей жизнь может стать невыносимой, а совместная работа невозможной. Надо ли кого-нибудь в этом убеждать? У нас с Жорой конфликтов не было. И чтобы избежать их, не приходилось даже выяснять отношения.

Любая спортивная команда имеет свою специфику. Я не сравниваю велосипедный тандем и академическую двойку. Я говорю о специфике в пределах одного вида спорта. И думаю, что тут имеет значение не простой переход количества в новое качество (8 человек в команде, 4 или 2), а требования, диктуемые самой лодкой. О восьмерке и четверке могу судить и как заинтересованный наблюдатель, много лет следивший за лучшими командами страны и мира, и как тренер. А вот о своей родной двойке, надеюсь, могу сказать больше.

Она представляет собой коллектив в чистейшем, так сказать, химически чистом виде. Только два человека. Двое. Не за кого спрятаться. Не на кого списывать. Не к кому апеллировать. Любое решение может быть только единогласным — большинством голосов ничего не решишь. Каждый неисчерпанный конфликт, даже не очень значительный, грозит привести к самым роковым последствиям.

Человеческие и спортивные отношения в двойке просты: максимальная, предельная, полная откровенность, никакой фальши и обмана, абсолютная вера друг в друга и вытекающая отсюда постоянная готовность взять на себя груз партнера. Ну и конечно, единство цели и та духовная общность, о которой я уже говорил как о признаке идеальной команды вообще. В двойке она совершенно необходима. И в этом смысле путь к идеальной команде, наверное, короче всего в двойке.

Я говорю о команде, активно живущей годы, а не о двойках (даже очень хороших), возникающих на сезон, на сбор, на соревнование. О них — отдельный разговор, ибо в их основе лежат иные принципы. Там почти никогда не может идти речь об идеале, и требования там иные.

В команде двойки психологическая совместимость решает все. Можно простить проступок, можно понять увлечение, развеять непонимание, ко нельзя изо дня в день, из сезона в сезон сидеть в одной лодке с человеком, раздражающим тебя, оскорбляющим или унижающим своими поступками твое достоинство. Возможно, не обязательна даже дружба (в ее самом высоком смысле), но жизненно необходимо уважение. Немыслимо сидеть в двойке с человеком (каким бы великим гребцом он ни был), если не уважаешь его, знаешь, что он способен на поступки, для тебя неприемлемые, если то, что для тебя дорого и свято, для него в лучшем случае сентиментальная чушь. Наверное, это достаточно общие истины, о которых не обязательно думать всегда, но в двойке они проверяются ежедневно.

Я ни на секунду не забываю, что в моей «идеальной» двойке, как и в любой другой команде, сидят обыкновенные ребята, отнюдь не ангелы. Но святости от них и не требуется. Речь идет лишь о равном вкладе в общее дело, о плате одной и той же ценой. Без этого нет двойки.

Перед тем как приняться за эту главу, я зашел к Жоре Жилину. Вращаясь по весьма близким орбитам, мы тем не менее не часто виделись в последнее время. Да и встречи были на уровне: «Привет!» — «Привет! Как дела?» В этот вечер засиделись. Говорили «за жизнь». За сегодняшнюю. Воспоминаний почти не было. И все же, уходя, я подумал, что годы, проведенные с Жорой в одной лодке, были лучшими годами в моей жизни. Спортивной, во всяком случае. И что своим ученикам, как самой большой удачи, я могу пожелать таких же партнеров, благодарность к которым остается навсегда.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Меня немножко пугает разговор об «идеальной» двойке и вообще об «идеальной команде». Особенно, когда этот разговор начинает Игорь Емчук. И не потому, что он не имеет на это права. Как раз наоборот. И история двойки Жилин — Емчук, и отношение к спорту, к людям, к ученикам делают его аргументы особенно убедительными. Меня пугает другое: крайний максимализм, бескомпромиссность, одержимость. Эти прекрасные качества совершенно необходимы спортсмену, без них немыслима борьба за спортивные победы. Но в полемике их полезность не так очевидна. Да и само понятие «идеальной команды» кажется мне несколько утопическим, хоть стремление к ней, конечно же, — одна из целей спорта.

Я не видел идеальных команд. Больше того, считаю, что они невозможны, ибо в основе каждой команды уже заложен конфликт. Человек и команда, личность и коллектив… Даже при полном совпадении целей конфликт остается. Он в столкновении законов команды с привычками, склонностями, взглядами каждого. Если по прошествии какого-то времени и удается подчинить все индивидуальные особенности соображениям высшей целесообразности (сразу этого никогда не бывает), то это всегда происходит ценой потери, отказа каждого от чего-то своего. Команда демократична — она предъявляет равные требования всем, но и деспотична, ибо требует унификации, обязательного подчинения своим законам, невзирая на личные склонности.

Рассказ о двойке Жилин — Емчук был бы неполным, если бы не были помянуты и другие команды (прежде всего двойки), которые не вписывались в жесткий свод требований, предъявляемый Игорем Емчу-ком. Правда, речь идет о командах, не проживших такую долгую жизнь в спорте, но тем не менее о двойках замечательных. Прежде всего об олимпийских чемпионах Мельбурна Юрии Тюкалове и Александре Беркутове, той самой двойке, которая лишила Игоря Емчука и Георгия Жилина надежд на олимпийское золото, когда они были к нему ближе всего.

Пара Тюкалов — Беркутов олимпийский сезон 1956 года провела по принципу «пришел, увидел, победил». Да и парой-то они стали в середине сезона, когда убедились, что в одиночках им ничего не светит.

Они были прекрасными одиночниками, замечательными гребцами, и тем не менее такое стремительное рождение команды? Еще интереснее их дальнейшая судьба. Они не стали «калифами на сезон». Еще четырежды (!) были чемпионами Европы, дважды — чемпионами Советского Союза. И это при том, что Юрий Тюкалов жил в Ленинграде, а Александр Беркутов в Москве!

Исключение? Безусловно! Тем более понятное, что речь идет о таком умном и хитром гребце, как Юрий
Тюкалов. Я говорю «хитрый» отнюдь не в отрицательном смысле, без тени насмешки. В спорте ум в сочетании со специфической хитростью есть способность разбираться во всех хитросплетениях и перипетиях борьбы, безошибочно оценивать своих противников и быстро меняющуюся обстановку в гонке. Короче, это тактический дар, а им Юрий Тюкалов .был наделен щедро. Может быть, это объясняет все, если исключения нужно и можно объяснить.

Но вот другой пример. Мексиканскую Олимпиаду в той же двойке выиграли москвичи Анатолий Сасс и Александр Тимошинин. Стоит ли говорить о кондициях команды, ставшей олимпийским чемпионом? Не ясно ли, что они высочайшей пробы? Но я бы даже не назвал эту пару командой. Это была комбинация, чрезвычайно удачная, счастливая для тренеров сборной и для самих спортсменов, но не создавшая команду. Дальнейшая судьба ее подтвердила это.

Была ли тому виною разница в возрасте и жизненном и спортивном опыте (весьма значительная!) или какие-то личные качества спортсменов? Не берусь судить. Важно лишь то, что возникновение команды (и тут совершенно прав Игорь Емчук) требует гораздо большего, чем только встреча двух хороших гребцов, если далее эта встреча сразу же приносит большой успех.

Кстати, Александр Тимошинин, который приехал в Мехико, по существу, новичком, а уехал олимпийским чемпионом и заслуженным мастером спорта, через четыре года, уже давно расставшись с Анатолием Сассом, не только повторил свой олимпийский триумф, но и сделал это опять почти экспромтом. Во всяком случае, двойка Тимошинин — Коршиков возникла только в олимпийском сезоне (да и то не в самом начале его), была абсолютно «темной лошадкой» до самого Мюнхена и победила!

Родились новые олимпийские чемпионы. Родилась ли новая команда? Повторит ли она историю Тюкало-ва и Беркутова (кстати, Тимошинин — москвич, Коршиков — ленинградец)? А если нет, то почему? Чего им не хватает? Единомыслия? Психологической совместимости? Общих интересов? Для стороннего наблюдателя — у них есть все. Александр Тимошинин вообще просто создан для двойки. Помню, как меня убеждал в этом Игорь Емчук в начале 1972 года, когда Тимошинин, находясь в периоде «разброда и шатаний», выступал в одиночке. Но это совсем не значит, что вина за «нерождение» команд ложится только на его напарников. Да и не уместно ли здесь вспомнить знаменитое утверждение Льва Николаевича Толстого: «Нет в мире виноватых!»

Емчук абсолютно прав: двойка — прекрасный экспериментальный объект для изучения команды в чистом виде. Но как недопустимо непосредственное использование экспериментальных данных прямо из лаборатории в клинике или на производстве, так же невозможен прямой перенос опыта с двойки, скажем, на восьмерку, хоть законы команды универсальны.

Кстати, на ту же Олимпиаду в Мельбурне, которую так блестяще выиграла новорожденная двойка Тюкалов — Беркутов, поехала восьмерка, составленная из лучших гребцов страны. Это была сборная команда, тренировавшаяся никак не меньше двойки, и гребцы в ней сидели не менее опытные, но их на озере Бен-дури ждала полная неудача. Это лишь одна иллюстрация к вопросу о специфичности команд.

Мне кажется, что можно даже говорить не только о специфичности команд, но и о формировании командой определенного типа гребца. Вернее, команда не формирует, а помогает человеку найти себя, обнаружить в себе черты, делающие для него наиболее приемлемой восьмерку, двойку или одиночку.

Проведя много лет в составе восьмерки, могу сказать, что именно она предъявляет наибольшие требования к гребцу и человеку. Емчук прав: в двойке не за что прятаться, если возникает конфликт, он губит команду. Но разве прекращение существования команды — это самое трудное? А не труднее ли грести в одной лодке с человеком, с которым ты не разговариваешь, с которым ты даже подрался? На естественный вопрос, зачем же в таком случае грести вместе, ответить можно лишь одно: в восьмерке ты отвечаешь не только за себя и не только за своего партнера. В восьмерке, кроме тебя, еще семь человек. А что, если твой уход изломает все их планы и надежды? Незаменимых нет? Подойдите с этой демагогией к тренеру в разгар сезона.

В двойке, возможно, конфликт всегда «чище», но в восьмерке неизмеримо выше личная ответственность. В двойке важнее личная совместимость, дружба; в восьмерке — осознание себя звеном неразрывной цепи.

Члены знаменитой в пятидесятых годах московской восьмерки «Крылышек» — заслуженные мастера спорта Евгений Самсонов и Алексей Комаров написали о ней книжку и назвали ее «Восьмерка дружных». И названием и содержанием они пытались убедить, что главная причина больших успехов этой команды — необычайная дружба между ее членами. Кто имел возможность наблюдать эту восьмерку не только на парадах и соревнованиях, отнесется к такому наивному утверждению с улыбкой. Ни о какой «необыкновенной» дружбе речь там не шла. Были хорошие товарищеские отношения умных людей, отсутствовала психологическая несовместимость. Но было и нечто необыкновенное. И именно оно и определяло успехи команды. Это было необычайное чувство ответственности. У каждого. Без исключений.

У них не было крупных конфликтов между членами команды, но, если бы они и были (уверен!), они бы не пошатнули коллективного монолита. Они пережили то, что на олимпийский сбор с ними не смог поехать их тренер, выдержали необычно жесткую конкуренцию ленинградской восьмерки (вначале даже проиграли ей!) и выступили прекрасно.

Дружбу, весьма слащавую и умилительную, поче-му-то принято считать основой всякой хорошей команды. Трогательных описаний сколько угодно. В большинстве случаев это ложь. Причем ложь бессмысленная.

Я думаю, что пишущие об этом просто упрощают себе жизнь. Написал «команда дружных», и никакого анализа больше не нужно — дружба все объясняет. А она между тем не объясняет ничего (даже когда она есть) и не является обязательной основой больших спортивных успехов.

Я говорю о дружбе в том высоком смысле и объеме, в каком принято говорить о ней у нас. Рабочая, производственная дружба, товарищество, конечно, необходимы.

Восьмерку, в которой посчастливилось несколько лет жить мне, нельзя было назвать «восьмеркой дружных» ни по каким меркам. (И тем не менее — посчастливилось!) Были у нас разногласия, и очень крупные; были проявления психологической несовместимости, доходившие даже до драк. Было все. Но команда жила, добиваясь определенных успехов. Я не говорю уже о том, что все жители ее сейчас, по прошествии многих лет, вспоминают эти годы с теплом и грустью. Никто уже не помнит, почему возникали драки, да и сами драки забылись. Никто не может сказать, почему так резко спорили на берегу. Все помнят лишь неповторимое чувство единства, полного слияния с командой, возникавшее в гонках, пьянящее чувство радости побед и счастье молодости, легкости, силы.

Команды как семьи. Есть ладные, согласные, дружные. Но есть и не знающие ровного течения семейной жизни, бурно выясняющие отношения, ссорящиеся, чтобы тут же мириться, в мгновение ока перемещающиеся с вершин блаженства в провалы отчаяния. Не знаю, что утверждают социологи, но абсолютно убежден, что среди них не меньше счастливых и прочных семей, чем среди первых. Правда, такой вариант «семейного счастья» все же более обычен для восьмерки. Может быть, для четверки. Но для двойки его трудно себе представить даже при довольно буйной фантазии.

Восьмерка сводит иногда воедино людей очень разных, казалось бы, случайных, несовместимых. Например, умудренных опытом ветеранов и почти новичков. Это происходит закономерно, если команда перестает существовать не одномоментно, а пополняет естественную убыль новобранцами. На первых порах создается весьма напряженная обстановка, чреватая опасностями как для новичков, так и для ветеранов.

На заре своей гребной карьеры я (тогда еще юноша) вместе с двумя своими сверстниками был подсажен в первую восьмерку киевской «Искры» и оказался в команде со сложившимися традициями и положением в городе и республике. Правда, мое место было в буквальном смысле с краю; я сидел на первом номере (самый сложный номер, кстати!). А на противоположном конце — загребным — сидел известнейший в то время киевский гребец, чемпион Украины в нескольких классах судов, наибольшая надежда на всесоюзной арене — Георгий Жилин. И он вскоре оправдал надежды — стал призером первенства страны и Всемирного фестиваля молодежи в одиночке.

Вот с каким загребным пришлось нам начинать.

Правда, это был еще Жора «доигоревского периода». В нем было немало от того парня с Подола, который пришел предлагать свои услуги организаторам Всесоюзного парада физкультурников. Неизменная мичманка, «клеши», тельняшка — все говорило о его принадлежности к «морскому» племени (мы все тогда увлекались этим). Зато можно было позавидовать Жориной работоспособности и ненасытности в тренировках. Он тренировался и выступал одновременно в нескольких лодках, а вернувшись с тренировки, всегда был готов заменить любого непришедшего гребца в любой команде.

Если учесть, что при этом он работал на фабрике и работа была сменной и отнюдь не легкой, то можно представить себе, какие нагрузки он выдерживал. Трудно переоценить действенность такого примера для нас, мальчишек. Нас переполняла гордость: еще бы, у нас «загребает» сам Жилин! Тогда это казалось всем событием, безусловно, полезным, благотворным для нас и для всей команды. Несколько позже мы получили возможность убедиться, что это не совсем так.

Жора был сильнее нас, тренированнее, опытнее. Наш тренер Вячеслав Константинович Свилле считал, что именно поэтому его присутствие в восьмерке будет полезно для нас. По его расчетам, была тут польза и для Жоры: команда должна была сыграть свою дисциплинирующую, организующую, контролирующую роль, ибо элементы стихийности еще весьма явственно ощущались в спортивном характере Жоры.

Восьмерка может (и очень эффективно) сыграть все эти роли. Для этого нужно лишь одно: единство цели у всех членов команды. Но его-то, наверное, и не было. Слишком разными были наши уровни. Жора греб не небрежно, нет. «Вкалывал» в полную силу. Он выкладывался независимо от того, подхватываем его мы или нет. Ему это было просто безразлично. Силы хватало. А прислушиваться к нам? Для этого как раз и нужно было то самое пресловутое единомыслие, без которого нет команды. Создалось парадоксальное положение: присутствие Жоры Жилина в восьмерке объективно становилось не только бесполезным, но и вредным. Команда не получалась.

Не получал пользы и Жора. Не у нас он научился тонкому искусству чувствовать партнера, сливаться с ним, подчиняя свою индивидуальность законам команды. По этим совсем не однозначным законам грести сверхсильно и здорово идти в гонке — не всегда одно и то же. По ним сила становится понятием подчиненным и слагается обязательно из суммы равных усилий. Были ли виноваты мы, что не стали той командой, которая могла бы преподать эту науку Жоре? Был ли виноват сам Жора? Нет! Просто мы были в разных спортивных измерениях: мы еще ходили в «среднюю школу», а Жоре необходимо было уже посещать «университет». Такой «университет» ему и предстояло пройти в команде «двойка парная».

ИГОРЬ ЕМЧУК. На меня люди талантливые, как и люди, одержимые большими страстями, всегда действовали неотразимо. Не то чтобы я завидовал им. Просто талантливость, в чем бы она ни проявлялась, всегда казалась и кажется мне одним из самых привлекательных человеческих качеств. Ею живо все: и искусство, и литература, и наука, и, конечно, спорт.

В спорте талантливые люди встречаются часто, хоть и не так часто, как это любят утверждать спортивные журналисты, раздающие с необычайной и ни к чему не обязывающей легкостью звания «талантливый спортсмен» по любому поводу и без повода. Они, очевидно, полагают, что талант в спорте — это нечто функциональное, чуть ли не равнозначное понятию «успех», и каждый победитель каких-нибудь соревнований автоматически зачисляется в «таланты». Конечно, это не более чем профанация.

Я хочу рассказать о конкретном проявлении истинной талантливости, свидетелем которой я был на протяжении многих лет. Я говорю о Жоре Жилине. В нем был (и есть, конечно!) особенно обаятельный талант — талант русского мастерового человека, которым так щедро были наделены известные и безвестные умельцы, не раз поражавшие весь мир.

Мне казалось, что нет таких вещей, которые Жора не смог бы сделать своими руками. Он был прекрасным рабочим — одним из победителей Всесоюзного соревнования по своей профессии (затяжчик обуви на обувной фабрике), а сверх того — столяром-краснодеревщиком (огромное достоинство для гребца, постоянно имеющего дело со своими хрупкими, краснодеревными лодками), плотником, токарем, шофером и т. д. и т. п.

Он мгновенно схватывал суть производственного процесса, упражнения, игры. И поэтому был великолепным игроком в бильярд, настольный теннис, хоккей… Под его руками в буквальном смысле слова оживали музыкальные инструменты, хоть он никогда и нигде не учился музыке. Он играл на пианино, балалайке, трубе, гитаре… Играл увлеченно, с какой-то детской радостью, как бы удивляясь, что вещи так доверчиво раскрываются перед ним.

Единственно, чего не любил и не мог Жора, — это писать бумаги, заявления, объяснения и т. д., что тоже было проявлением непосредственной и здоровой натуры мастерового человека, естественно отвергающего мертвящую бумажную канитель. И какая ирония судьбы, что Жоре по роду службы приходится сейчас заниматься именно этими «бумажками». Вряд ли он стал любить их больше, вряд ли его талантливые руки находят в них удовлетворение. Знаю только одно — эти руки могли бы делать больше, работать радостней, жить веселее.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Грустно, если человек занимается не своим делом. Еще печальнее, если он мог бы делать гораздо больше, принося радость и себе и людям. Но что в основе так сложившейся судьбы — случайность? Или это закономерный итог пути, которым шел Георгий Жилин? Почему человек оставил свою профессию (которой он владел мастерски!), свои самые любимые увлечения и умения и занимается делом, для которого он не создан?

Решение остаться в спорте для человека, проведшего в нем много лет, одержавшего прекрасные победы, участвовавшего в крупнейших спортивных состязаниях мира, кажется естественным. Даже если это сопряжено с полной профессиональной и жизненной переориентацией. Ведь не вызывает протеста уход Игоря Емчука из геологии. Наоборот, он нашел себя, свое призвание, свое место в жизни.

А кто бы взял на себя смелость сказать Георгию Жилину: «Спорт — это не твой удел. Не оставайся в нем». Он имел право на это. И надо отдать ему справедливость, он не удовлетворился званием «заслуженный мастер спорта», пошел учиться в школу тренеров (хоть это было ох как нелегко после многолетнего перерыва), окончил ее, стал работать на Днепре, в том самом «Буревестнике», где столько лет был гребцом, где уже работали тренерами его друзья и соперники, хоть многие из них были моложе Жоры.

Все складывалось как будто бы благополучно: Жилин работал тренером, потом стал старшим тренером «Буревестника»… А потом сказал: «Нет, тренером я работать не могу», — и ушел на административную должность в республиканский совет все того же ДСО «Буревестник».

Может быть, для людей, работавших в те годы непосредственно с Жорой, в этом тоже не было ничего странного, но мне такой финал показался неожиданным и огорчительным. Я не мог удовлетворительно ответить на вопрос: «Почему Георгий Жилин не стал тренером?» Я тогда вообще наивно полагал, что каждый большой спортсмен может быть тренером, что тренер — это чуть ли не функциональное производное от спортсмена. Только гораздо позже мне стало ясно: оттого, что не у многих хватает мужества и прямоты, подобно Жоре Жилину, заявить: «Не могу быть тренером», внешнее благополучие не перестает быть Енешним, а количество плохих тренеров не убывает.

Но сейчас речь о другом, сейчас мне хотелось бы попытаться ответить на вопрос: «Почему может не состояться тренер? Почему человек, прекрасно знающий свой вид, преданный ему, добившийся в нем больших успехов, автоматически не становится тренером такой же квалификации? Что ему мешает? Или чего ему не хватает?»

Всегда проще объяснить, почему специалист хорош. Оказывается (стоит только почитать очерки в газетах и журналах), что он и натура творческая, и умен, и образован, и культурен, и смел, и т. д. и т. п. Успехи к нему приходят закономерно, хоть, конечно же, и у него бывают трудности (преодолимые), ошибки (поправимые) и заблуждения (простительные). Гораздо сложнее обстоит дело со специалистом не столь благополучным, не столь удачливым или попросту неудавшимся. Не говоря уже о том, что ему в газетах и журналах повезло гораздо меньше, с ним вообще все очень сложно. Ладно, если он глуп, ленив, недобросовестен, малограмотен, тогда ясно. Но как быть, если он совсем не дурак, все свое время посвящает работе, дело, безусловно, знает и тем не менее не горит сам и других не зажигает? Или еще того хуже — прямо заявляет, что не может и не хочет заниматься своей работой, ибо считает себя непригодным для нее.

Но почему это происходит? Повторяю, речь идет не о пьянице, лентяе или невежде. Почему первая, сознательно избранная жизненная стезя оказывается «дорогой в никуда»? Не хочу обобщать и говорить о судьбах и профессиях вообще, но применительно к профессии «тренер» чаще всего дело в том, что эта якобы первая стезя как раз является не первой.

Ведь человек, ставший большим спортсменом, проведший в спорте много лет, уже был кем-то и до решения стать тренером. Рабочий, студент, инженер, геолог — это и была первая стезя. Отказ от нее может быть шагом, глубоко оправданным, шагом к призванию, к нахождению самого себя (Игорь Емчук). Но может случиться и иное.

Человек может многое. Его можно научить, убедить, заставить. Но лучше всего, если ничего этого делать не нужно, если его работа то, что мы называем призванием. Это счастливая судьба.

Но призвание может быть лишь одно, и, если человек в погоне за призраком отказался от него, ожидать успехов и удовлетворения на вновь избранной дороге не приходится.

И еще одно. Кроме искреннего заблуждения, к выбору профессии тренера могут привести и другие соображения. Например, такие: удобно ли заслуженному мастеру спорта, чемпиону страны, победителю многих международных соревнований, окончив выступать в большом спорте, вернуться к своей, может быть, не очень громкой профессии? Если это соображение не придет в голову самому спортсмену, всегда найдется доброжелатель среди друзей и болельщиков, который из самых лучших побуждений подскажет это. Что ты, мол, друг, от верного счастья отказываешься. Ты же знаешь этот спорт «от» и «до», все тайны, все секреты. Только передавай свой опыт ученикам, и твоя тренерская карьера обеспечена…

И рождается новый тренер, то есть человек, до поры до времени считающий себя тренером. А потом приходит горечь, разочарование и сознание совершенной ошибки. И хорошо, если тогда хватает смелости и честности сказать себе: «Я не тренер, а делать эту работу не по призванию я не могу. Надо уйти…»

ИГОРЬ ЕМЧУК. Когда-то бытовала такая «шутка»: было у отца три сына — два умных, а третий спортсмен (тренер). При всей ее примитивности она отражала отношение к спорту и спортсменам на определенном этапе. Не хватало специалистов, не хватало остро, постоянно. Поэтому в спорт шли порой люди не только случайные, но и вообще ни к чему не пригодные, вышедшие в тираж неудачники. Они приносили с собой дух цинизма, наплевательства, сами охотно смеялись шуточкам над собой: «Да, да! Мы такие». Их заботило только одно — чтобы регулярно шла зарплата, желательно в нескольких местах одновременно.

Конечно, не только этими людьми был жив спорт. В нем всегда были люди талантливые, яркие, одержимые. Они работали, невзирая ни на какие шуточки, работали для будущего, медленно, но неуклонно повышая престиж спорта, спортсменов, тренеров. И самое главное — они растили смену, заражая ее своей талантливостью и одержимостью.

В спорте, как и в любой другой области, рядом с яркой личностью сколько угодно посредственностей. Это неизбежно. Хоть я убежден, что именно в спорте (как и в педагогике вообще) посредственность наименее терпима. И наиболее опасна! Наименее терпимы равнодушные люди, «холодные сапожники», «заробитчаны», как говорят у нас на Украине. Спасение от них только в одном — в создании обстановки, в которой человек, работающий не по призванию, «прилипала», чувствовал бы себя чужим. Ему будет плохо и трудно среди настоящих тренеров, и чем будет больше настоящих, тем хуже будет ему.

Что я вкладываю в понятие «настоящий тренер»? Как отличить «настоящего» от гримирующегося под него? И кто в конце концов может им стать? Откуда ждать его появления? Где его искать?

Для меня настоящий — это прежде всего тренер по призванию. Выбор профессии ему диктовало не то, что он олимпийский чемпион, заслуженный мастер спорта или рекордсмен мира. И уже тем более не то, что он ничего, кроме своего спорта, не знает и не умеет. Ни престижные, ни карьеристские, ни конъюнктурные соображения не должны участвовать в выборе, ибо все они временные и проходят так стремительно, что человек не успевает даже оглянуться и сообразить, как из вчерашнего прекрасного спортсмена он превратился в плохонького тренера, уныло тянущего свою лямку и недовольного всем и вся.

Тренером нельзя становиться только оттого, что ты прыгаешь на 220 сантиметров или пробегаешь «сотку» за 10 секунд. Твои результаты говорят лишь о твоих спортивных и человеческих кондициях. И почти ничего — о твоей способности работать тренером, о твоем призвании. В конце концов в спорте можно остаться (если это неизбежно) и в ином качестве.

Тренер — это прежде всего педагог, и трудно предположить, что спортсмен, проведший в спорте много лет и не обнаруживший за это время потребности передать другим свои секреты, научить других, вдруг ощутит призвание именно к этому. Очень сомнительно, что тренером сможет стать и спортсмен, в силу своих природных данных позволявший себе нарушать или даже игнорировать основные принципы тренировочного процесса. Он просто не сможет учить других тому, во что так и не поверил сам.

Опытный глаз может выделить из группы спортсменов потенциальных тренеров, точно так же как и людей, которым эта профессия противопоказана. К сожалению, многие из первых и не помышляют об этом, будучи увлечены своими «мирными» профессиями.

К не меньшему сожалению, представители второй группы, если они добиваются определенных спортивных успехов, почему-то решаются на это гораздо чаще. И кто возьмет на себя смелость сказать: «Не делай этого. Ты принесешь вред и себе и спорту»?

Еще труднее сказать это абитуриенту спортивного вуза, пришедшему со своим вторым разрядом «учиться на тренера». Это совсем темная лошадка. Что толкнуло его на этот шаг — верно понятое ощущение призвания или временное настроение, возникшее в результате весьма поверхностного знакомства со спортом? А если он так и останется на уровне своей второразрядности? Если так и не узнает, не испытает, не почувствует настоящего спорта?

Я отнюдь не хочу сказать, что тренером можно становиться, лишь имея звание мастера спорта. Дело не в звании. Но глубоко убежден, что воспитывать больших спортсменов может лишь человек, сам (пусть хоть в мечтах!) боровшийся за высшие титулы, дерзавший, прикоснувшийся к секретам большого спорта. Конечно, есть и исключения. Но они, как всегда, не опровергают правила. Во всяком случае, если большому спортсмену дан еще педагогический талант и желание работать тренером, то можно ждать рождения настоящего специалиста.

Наверное, меня можно упрекнуть в том, что я сам себе противоречу. С одной стороны, говорю о нехватке специалистов, а с другой — мечтаю, чтобы тренерами становились лишь люди с педагогическим талантом и спортивными заслугами. Много ли таких? Могут ли институты физкультуры и школы тренеров пополняться только ими?

Но не следует понимать меня так буквально. Речь идет лишь о призвании, о сознательном и независимом выборе профессии. Но такой выбор, сложившийся у спортсмена, должен обязательно побудить его с максимальной самоотдачей заняться спортом, сделать все, чтобы постичь его тайны, испытать его радости и горести. Он может и не добиться выдающихся результатов, но идти этим путем обязан.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Поразительно коротка жизнь человека в спорте. Это противоестественно, но она сводится к каким-нибудь 10—15 активным годам, после чего спортсмен становится «ветераном» (в 20 с небольшим лет от роду!) и вынужден так или иначе менять свою жизнь. Чаще всего он попросту совсем уходит из спорта. Куда? В свою профессию, к своим обязанностям.

Этот уход только на бумаге кажется простым, естественным и безболезненным. Легко ли вычеркнуть из своей жизни то, что, возможно, было главным ее содержанием на протяжении нескольких лет? Не страшно ли возвращаться к занятию, основательно позабытому? Ведь наиболее активные занятия спортом приходятся как раз на пору становления человека и специалиста. И всегда ли удается сочетать спорт с учебой и работать без ущерба для них, особенно в условиях бытующей порой у нас системы попустительства и унизительного снисхождения к спортсменам?

Не испытывает ли смущения вынужденный возвратиться к своим обязанностям «слесарь», если слесарный инструмент он держал последний раз в руках лет пять тому назад? Или «забойщик», видевший отбойный молоток лишь однажды на улице, когда наблюдал, как рабочие срывают асфальт? Или молодой специалист, которому в бытность его студентом ставили зачеты после доверительных бесед представителя спортклуба с преподавателем? Не появится ли у них потребность так или иначе остаться в спорте?

Я не говорю о естественном желании не полностью уйти из спорта, оставить его в своей жизни навсегда, а намеренно — лишь о необходимости, индуцированной неуверенностью в себе, в своей профессиональной подготовленности. Именно эта необходимость и порождает околоспортивную среду, людей, состоящих у спортивной кормушки.

Чтобы активно, на уровне современных требований заниматься спортом и не отстать при этом от своих сверстников, однокашников, нужно сделать определенное усилие над собой, включить дополнительные мощности. Надо ли убеждать кого-то, что это возможно? Многочисленные примеры спортсменов, добившихся больших успехов в своих сферах (отнюдь не спортивных), могут убедить любого. И как много потерял бы спорт, если бы это было не так. Он бы стал просто этапом в подготовке специалистов спорта, и не больше. Как бы это снизило его общечеловеческое звучание, сузило бы его задачи.

Академическая гребля отнюдь не самый легкий из видов спорта, требующий и высоких физических кондиций, технической подготовки и времени, времени, времени… Если штангист, боксер, легкоатлет, пловец тратит на тренировку столько часов, сколько он тратит именно на тренировку, то гребец, как правило, тратит в полтора раза больше. Если он даже живет вблизи водной базы, что бывает нечасто, ибо реки, озера, водохранилища обычно расположены далеко от центра, то уж работать или учиться там же он никак уже не может. Время, время, время… Нехватка его постоянно преследует гребца. И тем не менее академическая гребля (по моей весьма субъективной статистике) занимает одно из первых мест среди других видов спорта по успешному совмещению тренировок и учебы, работы и спорта. Именно так. Несмотря на специфику, вопреки ей.

Из знаменитой восьмерки «Крылышек», блестяще выступавшей на протяжении многих лет в стране и Европе, вышло по меньшей мере пять специалистов высокой квалификации. И дело даже не в том, что они, кроме званий заслуженных мастеров спорта, имеют звания кандидатов наук. Важнее, что они никогда, ни на каком этапе не отставали от своих соучеников, сослуживцев, сверстников. Они находили в себе дополнительные резервы сил. И не для этого ли они и занимались спортом? Наверное, им помог в этом и пример их тренеров — докторов технических наук Шведова и Шебуева. Неплохое воспитание личным примером.

Впрочем, в нашей команде такого примера не было, но выход «в жизнь» был не меньшим: 4 кандидата и 1 доктор наук, журналист, рабочий, 3 инженера и только 1 профессиональный тренер (за несколько лет в восьмерке побывало 11 человек).

Об одном члене нашей команды хочу сказать особо. Он не стал ни доктором, ни кандидатом наук, но удельный вес его успехов выше, чем у любого из нас.

Володю Кравцова мальчишкой угнали из оккупированного Киева в фашистскую Германию. Годы рабской неволи, попытка бежать, наказание… В 45-м пришло освобождение, но домой довелось вернуться лишь через пять лет — там же, за границей, он вступил в армию, крутил шоферскую баранку по еще не остывшим от войны дорогам Германии и Польши…

Только возвратившись в Киев, Володя понял, сколько времени было потеряно: его сверстники да и ребята помоложе уже окончили школы, некоторые учились в институтах, занимались спортом. Правда, профессия шофера у него уже была, но хотелось наверстать все и в учебе, и в спорте.

Не знаю, как ему удавалось сочетать свой самосвал, вечернюю школу и тренировки. Случалось, что, не успев поставить машину в гараж, он приезжал на ней прямо на Днепр, бывало, что после тренировки говорил: «У меня еще две ходки…», но не помню случая, чтобы он опоздал или просто пропустил тренировку. Он быстро догнал нас в спорте, а потом и в учебе — окончив школу, поступил на вечернее отделение автодорожного института, защитил диплом, стал работать инженером, преподавать на курсах, по-прежнему греб. И никогда не жаловался на нехватку времени, не сетовал на свое положение и судьбу.

Уверен, что, если бы его спросили, мешал ли ему спорт, он бы ответил без колебаний: «Наоборот, помогал!» И это была правда, ибо в этом был для нас смысл спорта — в воспитании многогранности, в создании новых возможностей, в обогащении человека.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Не знаю, проводились ли когда-нибудь сравнения видов, спорта, их оценка с точки зрения формирования личности спортсмена. Дело, конечно, не в делении их на «высшие» и «низшие», а в психологии вида. Академическая гребля (может быть, потому, что это традиционно наиболее «студенческий» спорт) действительно дает высокий процент благополучных человеческих судеб после расставания с активными выступлениями в соревнованиях. Возможно, тут играет роль и сугубая командность, в условиях которой многократно возрастает сила примера. Я наблюдал, как тянется целая команда за «лидером», как его решение с теми или иными вариантами определяет решение других. Если самый авторитетный, уважаемый, любимый член восьмерки или четверки решает идти учиться, можно не сомневаться — за ним последует еще несколько человек. К сожалению, справедливо и обратное. Сила отрицательного примера тоже весьма велика, и сколько перспективных команд перестало существовать, а личных судеб не получилось из-за этого.

Спорт помогает спортсмену определиться гораздо раньше, чем человеку, им не занимающемуся. Он помогает принимать правильные решения, выбирать свою дорогу в жизнь, но он же может и сбивать, дезориентировать, создавать иллюзию правильного решения. Трудно представить себе увлеченного спортсмена, не учитывающего спорт при выборе жизненного пути. Иногда это принимает характер совершенно курьезный.

Не так давно ко мне пришел мой бывший воспитанник Андрей Щербак — талантливый, безгранично увлеченный физикой человек. Он стоял на пороге окончания университета, его ждали в аспирантуре, перед ним открывалась прямая дорога в науку. Но он пришел ко мне не для того, чтобы поделиться этими приятными новостями. Он явился просить мое «добро» на поступление в институт физкультуры и переход на тренерскую работу.

Мне было ясно, что его призвание — физика, наука, что уход в спорт был бы ошибкой, возможно, трагической. Все это я и попытался объяснить ему. Но мне это так и не удалось.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Конечно, «каждый сам себе судьба». Прежде всего. Но не стоит слишком полагаться на это, особенно в таком сложном случае, как выбор жизненного пути, как решение остаться в спорте. Каждому серьезно занимающемуся спортом человеку, по-настоящему увлеченному им, обязательно хоть однажды приходит в голову мысль: «А не остаться ли в спорте навсегда?» В этом смысле приход Андрея Щербака, о котором пишет Емчук, очень типичен. Можно только добавить, что Щербаку повезло — он имел возможность обсудить этот важнейший для него вопрос с человеком доброжелательным, объективным и умудренным опытом, со своим учителем. Каждый ли может рассчитывать на это?

Ко мне решение связать свою судьбу со спортом пришло после возвращения с потийского олимпийского сбора. Вернее, это не было окончательное решение, просто я надумал параллельно медицинскому институту окончить институт физкультуры. Примерно в то же время то же самое решил сделать и Емчук.

Разница состояла лишь в том, что он решил и сделал, а я несколько лет откладывал поступление да так в конце концов и не поступил. Очевидно, то, что для Игоря было уже осознанным призванием, для меня было лишь следствием гипнотического влияния спорта, которое переживает каждый спортсмен.

Это подтвердилось и позже. Я, платя дань все тому же увлечению, решил стать спортивным врачом (как-никак спорт!), но, пока дошел до кафедры лечебной физкультуры и врачебного контроля, увлекся другими медицинскими дисциплинами и еще раз отказался от своего решения. А ведь у меня уже был опыт работы тренером, и эта работа показалась мне легкой, не требующей особых усилий.

Скользнув по поверхности, поддавшись заблуждению, что спортсмен и тренер — это одно и то же, я мог бы остаться в спорте, но ничего хорошего ни для меня, ни для спорта из этого не вышло бы. И если Игорь Емчук может сказать спасибо гребле за то, что она помогла ему найти свое место в лшзни, свое призвание, то я должен сказать ей спасибо за то, что она отпустила меня, не обманула иллюзиями, которые могли бы обернуться жизненным крахом.

ИГОРЬ ЕМЧУК. И все же опять хочу вернуться к Жоре Жилину. Должен ли был он после первого шага — ухода из тренеров — сделать и второй — вернуться на свою фабрику? Этот, казалось бы, легкий и естественный шаг совсем не так легок при ближайшем рассмотрении.

Ведь за годы Жориного отсутствия на фабрике многое изменилось — и оборудование, и люди, и технология производства. Уходя специалистом высокой квалификации, он вынужден был бы вернуться начинающим, по существу, учеником. А в роли учителей оказались бы люди другого поколения, вчерашние мальчишки. Легко ли решиться на такой шаг вполне зрелому, сложившемуся человеку?

Уход Жоры из тренеров в значительной мере был продиктован и тем максималистским отношением к делу, которое обязательно воспитывается в спорте: если уж быть, так лучшим или хотя бы стремиться к этому. Жора сознавал недостаточность образования в объеме школы тренеров, а на институт уже не было времени. Можно ли было наверстать то, что было потеряно во время войны и в первые послевоенные годы, когда матрос Жилин нес свои нелегкие обязанности?

Я отнюдь не считаю, что заслуженный мастер спорта Георгий Семенович Жилин занимает недостойное его место в жизни. Он в спорте, который поистине стал его судьбой; он всегда среди людей; он на Днепре, где ему всегда находится дело, где его опыт, знания и неуемная энергия так же нужны, как и много лет назад.

ДИАЛОГ О МАТВЕЕВСКОМ ЗАЛИВЕ

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Опыт закончился необычно рано. Моя лаборантка Тамара рассаживает по клеткам про­оперированных кроликов. Они возмущенно трясут ушами с красующимися на них свежими заплатками пересаженной кожи, гневно топают лапами.

Заполняю протокол эксперимента: «…Пятнадцати животным произведена трансплантация… Группа пред­варительно облучена… На вторые сутки после операции будет начато введение сыворотки…»

На сегодня все. Можно спокойно закурить. Даже если забежать минут на 15 в библиотеку, до пер­вого старта останется час. А лучше — не надо биб­лиотеки. Пройдусь пешком. В конце концов, чем­пионат Украины бывает раз в году, да и в кои-то ве­ки выберешься на него: то командировка, то конфе­ренция.

Не торопясь снимаю халат. Раз в библиотеку не зайду, портфель можно разгрузить. Когда-то у нас были ребята, одержимые идеей постоянных нагрузок. Считали, что это необходимо гребцам. Поэтому и тас­кали в портфелях и чемоданах гантели, общим весом килограммов в 20: руки, мол, укрепляет. Одному фана­тику девчонки сверх того заложили три кирпича, и он, ничего не подозревая, принес их домой.

Но мне теперь переноска научных фолиантов ни­чего, кроме усталости, не дает. Может быть, постоян­ные нагрузки помогают только действующим гребцам, а «эксам» ни к чему?

Выхожу из института. Солнечно, тихо, как всегда в это время в Киеве. Позагораю в заливе. Когда я там был в последний раз? Неужели год назад? А садился в лодку? В 69-м. Смешная история. Попросил знако­мый тренер: позарез, мол, нужно выставить полную команду, а восьмерки нет. Выручайте, ребята!

Сели с шуточками-прибауточками: «Тряхнем ста­риной! И на старуху бывает проруха! Были когда-то и мы рысаками!..» Наш 7-й номер вспомнил: «Ровно 20 лет назад выиграл первенство города по новичкам. Может, и теперь выиграем?» Для заслуженного тре­нера республики довольно странные надежды. Ведь выступаем не по группе ветеранов, а средний возраст команды — 35 лет. Конечно, все — мастера спорта, а кое-кто даже зарядку по утрам делает, но уж нам-то хорошо известно, что нужно, чтобы выигрывать.

Выехали перед гонкой в залив, и пошло со всех сторон: «Ого-го! Кого я вижу?!. Привет ветеранам!.. Неужели гоняться будете!..» Это все знакомые, одно­кашники, люди нашего гребного поколения. А незнако­мая пацанва так и вовсе непочтительно: «Во дают! Команда образца 43-го дробь 13-го года!.. Смотри, на втором номере — лысый!.. Дяди! Вы с какого года и с какого парохода?!.»

Неловко как-то и… обидно. Пусть мы не были ве­ликими спортсменами, пусть не выигрывали Олим­пийских игр и первенств мира, но ведь отдали гребле, этому заливу лет по 15 своей жизни. Тогда нас знала здесь каждая собака. И вот всего несколько лет — и полное забвение. Пришли новые люди, своими пред­шественниками не интересующиеся.

Конечно, спорт для каждого новичка начинается с него самого. Ему кажется, что самое значительное в его виде связано с его персоной, с его успехами или неудачами. Живой историей являются лишь тренеры. Но ведь они и воспринимаются только как тренеры. Важно ли, какими они были спортсменами? Чего до­бивались лично? Да и добивались ли?

…Мы тогда финишировали пятыми. Из шести воз­можных. Выиграли секунды две у совсем зеленых ре­бят из «Водника». И как выиграли! В середине ди­станции руки так налились, а весла стали такими тя­желыми, что тянуть их к себе было просто невмого­ту. А дыхание? Воздух со свистом вырывался из лег­ких, и невидимая рука, сжимавшая наши глотки, пе­рехватывала их все туже и туже… Бросить бы, остановиться, отдышаться… Чего ради мучить себя? И бросили бы, если бы это была не восьмерка и ес­ли бы все мы не прошли испытание академической греблей.

Конечно, всякий спорт воспитывает. Я совсем не хо­чу пренебрежительно говорить ни об одном виде его. Но ведь каждый из них и специфичен. Почему человек избирает одну спортивную дисциплину, предпочитая ее всем? Случайно? По инерции? Потянувшись за друзья­ми, литературным героем, модой? Бывает и так. Неред­ко бывает.

И все же не только новичок выбирает свою буду­щую спортивную профессию. Вид спорта тоже выбира­ет его. Именно поэтому один остается в штанге, а другой в плавании, третий в футболе, а четвертый, несмотря на свой баскетбольный рост, в теннисе. Пя­тый же кочует из вида в вид, нигде не задерживаясь надолго, и, в конце концов, не востребованный ни од­ним из них, окончательно и бесследно уходит из спорта.

Избирает своих рыцарей и академическая гребля. Избирает строго, придирчиво, испытывая их прежде всего коллективизмом. Попробуй быть индивидуали­стом, если у тебя в руках одно длинное весло, и сколь­ко ни греби им — лодку вперед не двинешь: она будет лишь кружиться на месте.

Помню, из нашей восьмерки, когда мы еще не были «эксами», обидевшись на кого-то, выпрыгнул седьмой номер — здоровенный парень, «самая сильная лопасть Днепра», так называли его у нас. Произошло это на середине реки, в половодье, и добраться до берега в мокром тренировочном костюме и кедах было совсем не просто.

Мы всемером подошли к причальному плоту, когда строптивца выгружали из подобравшего его катера. Вода лилась с него ручьями, и, стоя в образовавшейся луже, он смотрел, как мы подымаем лодку и уносим ее в эллинг. Вид у него был жалкий. Позже он при­знался, что тогда ему больше всего хотелось подойти и подставить свое плечо под борт восьмерки. Но коман­да обошлась без него.

Гребля испытывает новобранца и водой. Что ни го­вори, а закон «Каждый гребец должен уметь плавать» постоянно напоминает: будь готов бороться со стихи­ей, и не только за свою жизнь —- за товарища, за тре­нера, за лодку, наконец.

Об этом не очень помнят, когда скифы, как на па­раде, проходят перед трибунами. Но ведь «мили дела­ют чемпионов», а пролегают эти мили вдали от раз­меченных дорожек водных стадионов.

Спросите об этом у ленинградских ребят, выходя­щих подчас и на просторы Финского залива, у нико- лаевцев, постоянно чувствующих за своими плечами дыхание Черного моря, или у ребят из восьмерки Ки­евского института физкультуры, провисевших не­сколько часов в ледяной апрельской воде, когда их лодка получила трехметровую пробоину на каменной гати, отделяющей Десну от старого русла Днепра. Им удалось схватиться за тонкие ветви затопленных по­ловодьем деревьев. Перед ними была безбрежная ширь разлившегося Днепра, и не было никаких признаков жилья на многие километры окрест.

Так они и висели, удерживая на плаву себя, лодку и совершенно выбившегося из сил немолодого трене­ра, пока их не заметил и по очереди не снял случайно оказавшийся здесь бакенщик. Происшествие не повсе­дневное, но ведь действительное!

ИГОРЬ ЕМЧУК. Мне известны случаи и посерьез­нее. Но что они доказывают? Конечно, вода таит по­стоянную угрозу и воспитывает. И все же специфика нашего вида спорта не в этом.

Есть в названии «академическая гребля» строгость и холодок истинного академизма. Откуда он? От завер­шенных линий скифов и длинных весел? Или от чет­кости движений гребцов, сливающих свои усилия в единое усилие команды? Стороннему наблюдателю может показаться, что гребцы в академической лодке вынуждены рабски вписывать свою индивидуальность в автоматизированную схему гребка. Но гребец-ака- демист знает, что нет большей свободы, чем незамет­ная на первый взгляд раскрепощенность максимально рациональных движений. Именно она отличает настоя­щий спорт от суматошных движений нетренированно­го человека. Академическая гребля — это обузданная стихийность; это рационализм, достигший степени ис­кусства; логика, воплотившаяся в движении… Иногда мне кажется, что знаменитое выражение Фридриха Энгельса «Свобода — это осознанная необходимость» относится прежде всего к академической гребле, или, во всяком случае, она может быть ярчайшим под­тверждением этого тезиса. И в этом для меня ее спе­цифика.

В начале шестидесятых годов на традиционную Хенлейскую регату приехала необычная восьмерка. Средний возраст этой команды был равен 70 годам.

Естественно, седовласые спортсмены не боролись за призы соревнований. Они просто сели в лодку и под бурные аплодисменты обычно спокойных англичан проехали по дистанции, демонстрируя стиль, харак­терный для начала века. Так поистине спортивно от­метили американские спортсмены пятидесятилетие своей победы здесь же, в традиционном Хенлее.

Я был не только тронут этим эпизодом, мне по­думалось, что он символичен, что именно в нем и выражается специфика академической гребли, воспитывающей в спортсмене непреходящие каче­ства: верность, рыцарство (только рыцари могут пронести свою любовь через полстолетия), традицион­ность…

Последнее качество кажется мне чрезвычайно важ­ным вообще, а для академической гребли решающим, ибо она вся традиционна — от весел и лодок до клас­сов судов и правил проведения гребных регат. Повин­на ли в том родина академической гребли — старая, добрая Англия, пресловутая традиционность которой вошла в поговорку?

Но академическая гребля давно завоевала весь мир. Из двух первых международных спортивных фе­дераций, возникших еще в XIX веке, одной была ФИСА — федерация академической гребли. Понятно, что наш вид входил в программы всех Олимпиад, не претерпев до наших дней в отличие от других видов спорта почти никаких изменений. Лишь на Олимпий­ских играх 1976 года будут внесены коррективы в олимпийскую гребную регату, но предполагается не сокращение старейшей олимпийской дисциплины, а на­оборот — расширение: увеличивается количество клас­сов мужских экипажей, впервые станет олимпийской гребля женская.

У олимпийских истоков академической гребли сто­ял сам Пьер де Кубертэн. Этот великий рыцарь спор­та, прославившийся возрождением Олимпиад, многим кажется лишь теоретиком, несколько абстрактно рас­суждавшим о будущем спорте. Очень немногие знают, что знаменитый француз был страстным спортсменом. Еще менее известно, какому виду спорта отдал он свое сердце.

Мне приятно, что это была академическая гребля. Академическая одиночка была неизменной деталью речного пейзажа под Парижем. Кстати, именно в то время во Франции (а равно в России, Германии и дру­гих странах Европы и Америки) гребля приобрела не­обычную популярность. Даже в аристократических клубах умение грести считалось хорошим тоном. По­явилась мода на собственные лодки. Правда, они зна­чительно отличались от нынешних спортивных, но так или иначе в них нужно было грести собственными ру­ками. Это был еще не спорт — лишь пролог к нему. Но уже были энтузиасты, фанатически преданные сво­ему увлечению, и, значит, до спорта оставался толь­ко шаг.

Характерной для того времени фигурой был знаме­нитый французский писатель Мопассан. Он страстно любил реку, свою лодку, был неутомимым гребцом, не ленился вставать в 5 часов утра, чтобы до начала рабо­чего дня успеть прогрести несколько километров. Ли­тературоведы считают, что тема «воды» была одной из главнейших в его творчестве. Мне это очень понят­но. Могут ли река и гребля оставить равнодушным человека с развитым воображением и чувством пре­красного?

Преодолевая искушение сейчас же углубиться в историю академической гребли (о ней — отдельный разговор), должен сказать, что вспомнил об истоках ее лишь для того, чтобы подчеркнуть специфику вида, его властную и покоряющую силу.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Странные мысли приходят в го­лову, когда не торопясь идешь в Матвеевский залив смотреть соревнования по академической гребле. На­пример, почему бы здесь, у нас в Киеве, не провести первенство Европы и даже мира? Как мы мечтали об этом еще лет 15 назад, надеясь если не участвовать, то хотя бы присутствовать на нем.

С тех пор в Матвеевском заливе почти ничего не изменилось: так же девственно чисты песчаные пля­жи вдоль дистанции, так же дремучи заросли вербо-лоза на подступах к берегу, так же сиротливо торчат почерневшие от всех невзгод доски грубо сколочен­ных лавок, фанерная будка на финише да несколько выцветших щитов с изображением футболиста, гим­настки и стрелка, хоть ни футбольного поля, ни гим­настического зала, ни тем более стрелкового тира здесь нет и в проекте.

Теперь в мире мода на специально вырытые греб­ные каналы: 2,5 километра в длину, сто метров в ши­рину. Не хватает только крыши над ним. Может быть, со временем будут делать и крышу. Тогда ака­демизм академической гребли достигнет предела. Ни тебе ветерка, ни волн…

Тогда уж станут совершенно невозможными такие казусы, какой случился с нашей восьмеркой на пер­венстве Советского Союза на Химкинском водохрани­лище. Ветер и разгулявшиеся волны всю дистанцию наполняли водой нашу лодку, она садилась все глуб­же и глубже и наконец на самом финише полностью превратилась в подводную. К плоту мы ее притащили уже вплавь и вынули, предварительно вылив из нее тонны две воды.

Плохо, конечно, если в распределение мест на со­ревнованиях вмешиваются неспортивные, стихийные силы. Плохо, если вопрос «быть или не быть?» в зна­чительной мере зависит от того, на какую дорожку по­падешь. Но не потеряет ли академическая гребля многих своих рыцарей, все более изолируясь от есте­ственной среды?

И как сохранить первозданность Матвеевского зали­ва или Серебряного бора, соединив ее со строгими стандартами международных трасс? Легче ли это, чем рыть унылую канаву на совершенно сухопутном ме­сте? Разве не та же проблема стоит перед градострои­телями, пытающимися соединить своеобразие и непо­вторимость черт старых городов с самыми современ­ными достижениями архитектуры?

Конечно, новое вторгается неудержимо. И кто не хочет считаться с этим, того может постичь судьба знаменитой некогда Хенлейской регаты. Это старей­шее гребное соревнование, разыгрывающееся с 1839 го­да, и призы «Бриллиантовые весла», «Гранд Челленд- Кап», «Сильвер Гоблетс», «Стюарте Кап» всегда при­влекали лучших гребцов со всего мира. До поры до времени не мешало даже крайнее своеобразие дистан­ции, размеченной у небольшого английского городка Хенлей: она нестандартной длины и такая узкая, что стартовать одновременно могли лишь две лодки.

Перемены давно уже стучались в бревенчатое ограждение дистанции, но английский консерватизм оказался сильнее: условия и место гонок не удалось модернизировать. Англичане могли гордиться еще од­ной победой традиций над здравым смыслом. Но Хен- лейская регата как международное соревнование не пережила этой победы. Теперь она редко входит в ка­лендари выступлений лучших команд мира.

Наверное, оптимальное решение лежит где-нибудь на пересечении традиций и современности. Не надо от­казываться от соревнований в Хенлее, не надо перено­сить регату в другое место. Ведь более чем 130-летняя история гонки чего-нибудь да стоит. Но, с другой сто­роны, нельзя проводить ее по правилам образца 1839 года. С тех пор в спорте кое-что изменилось. И когда советская четверка, сломав весла о бревенча­тое ограждение, вынуждена была выбыть из соревно­вания, у гребцов и тренеров, естественно, возникли со­мнения в ценности такой гонки.

Как найти выход? Мне он видится не в строи­тельстве гребных каналов, не в отказе от естествен­ных и традиционных мест на реках и озерах, а в улуч­шении их, в приведении к международным стандартам. Иногда это очень дорого (не в этом ли подоплека при­верженности к традициям), но ведь не дороже строи­тельства нового водоема. Да и что может быть лучше того же Матвеевского залива с его естественной жи­вописностью и комплексностью (дистанция + сосредо­точенные поблизости гребные базы и места для тре­нировок) ?

ИГОРЬ ЕМЧУК. А не дороже ли? Ведь чтобы пре­вратить такой милый и родной Матвеевский залив в водный стадион, способный принять на свои плечи первенство Европы или мира, нужно не только обо­рудовать собственно дистанцию. А дороги к нему? А дорога вдоль дистанции, как это принято теперь в спортивных водоемах международного класса? А укрепление берегов и выравнивание дна? В канале оно на одинаковой глубине везде, а в Матвеевском за­ливе, увы… А между тем мы со студентами проверили всю дистанцию и установили, что за счет разных уров­ней дна скорости идущих рядом лодок при прочих рав­ных условиях отличаются очень значительно (до де­сятка секунд на финише). Что же, заливать все дно бетоном?

Гребной канал стандартен, и в этом его преимуще­ство. Мне приходилось видеть каналы в ГДР и Гол­ландии, Дании и ФРГ. В них нет очарования наших днепровских заливов, но нет и недостатков, происте­кающих от «стихийности». Рационализм, строгость и удобство — главные их черты. Насколько это отвечает современному уровню развития спорта, начинаешь по­нимать только во время гонок. Уверен, что гребные соревнования в ГДР и других странах не собрали бы тысячи зрителей, если бы болельщикам, как нам, при­ходилось добираться к месту старта по настоящим кроссовым трассам, если бы еще и через три дня они вытряхивали из туфель въевшийся в них песок, если бы их не ждали трибуны на берегу и возможность следить за всей гонкой. Я подчеркиваю — за всей. Ведь зрители на наших соревнованиях видят лишь последние сотни три метров перед финишем, а вся борьба команд на дистанции остается вне их поля зре­ния. Много ли зрителей собрали бы легкоатлетические соревнования, если бы бегуны на 5 тысяч метров или на 3 тысячи метров с препятствиями весь бег прово­дили где-то, а на стадионе появлялись только на фи­нишной стометровке?

Телевизионные экраны на трибунах становятся на­сущной необходимостью и уже внедряются на лучших водных стадионах мира. А у нас в Матвеевском за­ливе? Можно смело сказать, что этого не будет в бли­жайшие десятилетия. Ведь он находится вдали от го­родских коммуникаций, дорог и каналов связи.

И еще одно. Канал функционален. Это спортивное сооружение и ни больше и ни меньше. А наш залив и подобные ему места? Это еще и прекрасные пейзажи, живописные пляжи по берегам, соблазнительные угол­ки и заливчики… Как сказал один известный москов­ский тренер: «Здесь слишком красиво, чтобы трениро­ваться».

Мы живем во время неизбежной дифференцировки и специализации. Заповедные места, бывшие раньше по совместительству и местами отдыха, и спортивны­ми стадионами, теперь не справляются со своими мно­гочисленными обязанностями. Спорт требует своего собственного места, пусть даже оно не будет столь жи­вописным, как прежде. У него собственная красота. Разве не красив построенный на современнейшем уров­не московский гребной канал в Крылатском? Его стро­гость, удобство, рационализм признаны крупнейшими гребными авторитетами мира во время первенства Ев­ропы 1973 года. А ведь именно эти критерии и входят в понятие «красота» в определении дизайнеров.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Не думаю, чтобы отрыв спорта от естественной среды был абсолютно неизбежен. Во мне говорит не грусть по уходящим в небытие вре­менам моей юности. Просто я уверен, что это явление временное. Ведь нельзя же считать неизбежностью за­грязнение окружающей среды, отравление водоемов промышленными стоками, уничтожение лесов и т. д. и т. п. Все отравленное и загрязненное придется вос­станавливать, и это в конечном счете будет стоить го­раздо дороже, чем профилактика.

То же и с гребными стадионами. Сиюминутные со­ображения, возможно, убеждают в необходимости сде­лать греблю «камерным» видом спорта, каким давно стало уже плавание. Но уверен, сколько гребных ка­налов ни было бы построено в Киеве, Матвеевский за­лив рано или поздно станет центром гребного комплек­са, причем сочетание великолепных природных усло­вий с самыми современными достижениями спортив­ной строительной техники сделает его одним из луч­ших в мире сооружений такого типа.

Кстати, об одном странном парадоксе: наибольшие успехи и наибольшая популярность нашей академи­ческой гребли приходятся как раз на годы, когда тех­ническое оснащение ее и организационный размах не шли ни в какое сравнение с нынешними. Лодки, хоть сколько-нибудь отвечающие необходимым стандартам, во всей стране можно было перечесть буквально по пальцам. Каждый тренер в Киеве знал, на какую «по­суду» он может рассчитывать на соревнованиях в Мо­скве. А своих лодок с собой тогда еще не возили.

А гребцы? Знаменитая ленинградская восьмерка «Красного знамени» возникла в 1946 году. В ней греб­ли мальчишки, пережившие войну и блокаду. Уже в 1948 году двое из них стали чемпионами Советского Союза в распашной безрульной двойке. Это были Вла­димир Кирсанов и Юрий Тюкалов.

Это поколение гребцов, не обладавшее ни перво­классными лодками, ни опытом международных встреч, сразу по выходе на мировую арену властно за­явило о себе. Их победы на Олимпиадах, первенствах Европы, Хенлейских регатах создали нашей академи­ческой гребле ту славу, которая и сейчас заставляет уважительно говорить о ней.

Что ими двигало? Что позволяло не потерять свое лицо, не шарахаться из крайности в крайность, когда они столкнулись с устоявшимися традициями и прин­ципами национальных школ великих гребных держав: Англии, Америки, Германии?.. Они так и сошли непо­бежденными, ибо никто не смог лишить их своего сти­ля, заставить подделываться под чью-то технику. Больше того, их появление на международных рега­тах, безусловно, заставило многих тренеров и спортс­менов на Западе пересмотреть свои принципы, заста­вить искать новые пути в методике подготовки гребцов.

И еще один парадокс: они более повлияли на раз­витие академической гребли за рубежом, чем у себя на родине. Многие ли помнят сейчас знаменитые вось­мерки «Красного знамени» и «Крыльев Советов», пар­ную двойку из киевского «Буревестника» и даже трех­кратного олимпийского чемпиона Вячеслава Иванова? Не в этом ли одна из причин того далеко не блестяще­го положения, в котором оказалась наша академиче­ская гребля?

Герои сборной страны первых созывов смогли пре­одолеть несовершенство материальной базы. Их ли, знавших войну и блокаду, начинавших тренироваться и выступать в самые трудные послевоенные годы, мог­ли испугать какие-то недостатки? Было главное: воз­можность самозабвенно тренироваться, соревноваться, побеждать…

Их победы, доказавшие всем силу духа и воли ве­теранов, к сожалению, очевидно, кое-кого успокоили: выигрывать, мол, можно и так, радикальные измене­ния в технической оснащенности необязательны и, во всяком случае, не к спеху. С этого началось замедле­ние движения.

Правда, за эти годы наша академическая гребля заметно выросла «географически». Команды из По­волжья, Новгорода, Прибалтики, Грузии, Молдавии и даже Сибири существуют не только номинально, но и теснят на первенствах страны представителей тради­ционных гребных центров. Первенства Украины, Рос­сии, Литвы собирают десятки команд, среди которых немало очень перспективных…

ИГОРЬ ЕМЧУК. Вот в этих вновь возникающих центрах и создавать бы сразу фундамент будущих успехов на поистине международном уровне. Ан нет! Опять временные эллинги, необорудованные дистан­ции, полное отсутствие комфорта для спортсменов и зрителей. Гребцы из «новых» городов переживают сей­час подъем, так напоминающий славные 50-е годы. Но ведь с той поры прошло почти двадцать лет! Те­перь на одном энтузиазме далеко не уедешь.

Получилось так, что установился некий средний уровень, общий и для «новых» и для «старых» цент­ров. Эллинг нашего киевского «Буревестника» стар и не слишком удобен (нисколько не изменился с наших времен), но не лучше и вновь строящиеся эллинги. Наш причальный бон (тоже старый знакомый), если на нем одновременно встречаются несколько команд со своими лодками, почти погружается в воду. Ничего не поделаешь — намокли бревна за многие годы, отяже­лели. Но почему и новые плоты делают зачастую так же примитивно, с использованием технических средств и строительных материалов столетней давности?

Но больше всего меня угнетает полное пренебреже­ние заботами об отдыхе, комфорте, уюте и элементар­ной гигиене для гребцов. Пренебрежение повседневное, хроническое. А спортсменам приходится здесь не толь­ко тренироваться, но и жить на сборах. Ведь гребные базы в подавляющем большинстве своем находятся далеко от центра города.

Правда, есть и новое в пейзаже. Вот возле буревестниковского эллинга застыл на берегу старый, спи­санный днепровский пароход. С некоторых пор пошла мода приспосабливать такие развалюхи под жилье и административные помещения. В наше время этого не было, но не думаю, чтобы старые пароходы имели ка­кие-нибудь преимущества перед палатками, в которых чаще всего жили мы. Даже наоборот. Палаточный го­родок хоть чем-то радует глаз, а списанные пароходы неизменно пахнут трущобами.

И по-прежнему на всем Днепре нет душей. Может, они и не нужны на реке? Ведь кругом вода. Разде­вайся и ныряй — и гигиенично, и заряд бодрости га­рантирован. Особенно весной и осенью, когда темпе­ратура воды этак градусов под десять.

Специфика академической гребли еще и в том, что времени на тренировку уходит гораздо больше, чем в других видах спорта. На собственно тренировку. А если учесть дорогу? Гребцу-студенту, гребцу-школь­нику времени всегда не хватает. Вот если бы можно было здесь, на базе, подготовиться к занятиям (и не в кустах, а в специальном помещении), поесть (не бе­гая для этого, по крайней мере, на центральный пляж), отдохнуть. В Германской Демократической Республике я видел, как естественно и просто решаются эти и другие бытовые вопросы.

В гребле вообще надо жить. Такой уж спорт. На­скоком ничего не сделаешь. Не выручают даже вели­колепные физические данные. Сколько прекрасных ребят (новое гребное поколение в прямом смысле сло­ва выше предыдущего по меньшей мере на голову) уходит, так и не ощутив всей строгой красоты гребли, не испытав высшей радости полного слияния своих усилий с командой. Уходят, не осилив трудностей по­стижения основ техники (в академической гребле это совсем не просто), споткнувшись на организационных несовершенствах.

Знаменитый русский путешественник Николай Ни­колаевич Миклухо-Маклай, прожив долгое время сре­ди дикарей Новой Гвинеи, пришел к выводу, что они восприимчивы, как и все люди, способны учиться и быстро ликвидировать свою культурную отсталость. Он убедился, что учить их можно сразу тем знаниям, которые уже приобрело человечество. Так, чтобы на­учить их пользоваться спичками, совсем не обязатель­но было последовательно показывать все способы до­бывания огня, известные людям на протяжении тыся­челетий. Новогвинейские папуасы прекрасно осваива­ли спички сразу.

Точно так же нет необходимости, подымая «греб­ную целину», заставлять гребцов новых центров про­ходить уже давно пройденные технические уровни. Можно не сомневаться, самый современный мировой стандарт будет принят и сразу же освоен. Он даст воз­можность (при соответствующем тренерском уровне, конечно, но об этом отдельно) почувствовать себя не провинциалами, а спортсменами, успех которых зави­сит только от них самих. Я даже думаю, что начинать создание нового гребного центра следует именно с ба­зы, с фундамента, со строительства.

Настоящие специализированные комплексы суще­ствуют в Мингечауре (Азербайджан), Поти (Грузия), в Бирштонасе (Литва). Они предназначены для рабо­ты сборных команд, для проведения крупных меро­приятий и никак не могут компенсировать приезжаю­щим гостям плохой базы у них дома, не говоря уже о том, что два центра не могут удовлетворить всех же­лающих даже временным пристанищем. Я, как тренер, во всяком случае, не удостоился чести работать там.

Наши сборы зимой и весной проводились на юге Украины (Симферополь, Херсон) в условиях, совершен­но не отвечающих не только мировым стандартам, но и элементарным представлениям о режиме и усло­виях тренировочного процесса.

Академическая гребля вся традиционна. Повторяю это еще раз. Но ценность ее традиций не одинакова. От некоторых очень неплохо было бы и отказаться. Например, от традиции жить вчерашним днем, вчераш­ними достижениями.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Прогресс — преодоление старого, вчерашнего, отжившего — особенно нагляден в спорте. Каждый день в нем рождается новое, приходя на сме­ну старому рекорду, вчерашней тактической схеме, от­жившему уровню организации. Иногда спортивные со­бытия и люди спорта определяли его развитие на мно­гие годы, демонстрируя такие образцы воли, таланта, трудолюбия, которые, как маяки, вели к цели остальных.

Так было с рекордами Джесси Оуэнса в легкой ат­летике, Джона Вейсмюллера в плавании, Юрия Вла­сова в штанге. Так было с Вячеславом Ивановым и академической гребле. Спортсмен высочайшего клас­са, победитель трех Олимпиад, он и сейчас стоит на пьедестале такой высоты, что никто не в состоянии да­же дотянуться до его уровня.

Можно возразить, что Вячеслав Иванов фигура не совсем типичная. Но каждый великий спортсмен не­типичен. Величие великих и состоит в том, что они нестандартны для своего времени, намного опережа­ют его.

В чем же опередил время наш знаменитый «оди­ночник»? В физическом совершенстве? Но всегда бы­ло немало гребцов, ни в чем не уступавших ему. В методике тренировки? Она не была секретом ни для советских, ни для зарубежных спортсменов. (Да и можно ли сохранить секрет, выиграв три Олимпиады подряд?) Возможно, в невероятной тактической изощ­ренности? Но и этого не было. Так в чем же?

Для меня существует лишь один ответ (может быть, только для меня?): в умении не растрачиваться, не размениваться, не отвлекаться на посторонние, к делу (гребле) не относящиеся вещи.

Такое умение и есть талант. Сколько гребцов за годы триумфальных побед Иванова, не достигнув вы­сот, ушли из спорта лишь потому, что пытались бе­жать в нескольких направлениях одновременно. Но то, что удавалось, в наше время становилось все труднее осуществить. Время многогранности уходило. Неко­гда академик И. П. Павлов, говоря о науке, сказал, что она «требует от человека всей его жизни». Теперь этого требовал и спорт.

Вячеслав Иванов интуитивно чувствовал это. Чув­ствовал, что мировой любительский спорт, оставаясь, по сути, любительским, достиг таких высот, на кото­рых нечего делать дилетантам, способным отдать сво­ему увлечению лишь частичку своей души. Ведь чтобы делать свое дело и делать его хорошо, к нему

нужно относиться по-настоящему профессионально.

Не надо бояться этого слова. Оно выражает меру серьезности и самоотдачи, готовность жертвовать сво­им временем, силами и увлечениями ради одного — главного увлечения. Говорим же мы о профессиональ­ном уровне самодеятельных артистов и художествен­ных коллективов. Именно этим измеряем качество их выступлений.

Даем же спортсменам звания мастеров и заслу­женных мастеров спорта, а «мастер» — это специа­лист, знаток, профессионал по отношению к своему умению, в данном случае — спорту.

Повышение уровня профессионализма стало знаме­нием времени. Поэтому любители теперь уже не опу­скают робко глаза при виде профессионалов, чувствуя, что они могут говорить с ними на равных.

Какое преимущество имели профессионалы? Пре­имущество в количестве затраченной работы, в степе­ни самоотдачи? Но разве современный спортсмен- любитель, борющийся за высшие титулы мирового спорта, не отдает все силы на тренировках и соревно­ваниях? Разве советские, чешские, шведские хоккеи­сты не доказали этого канадским профессионалам? А уж их-то профессионализм самой высшей пробы. Разве неоднократный олимпийский чемпион по бок­су венгр Ласло Папп, переходя в профессионалы, радикально изменил систему своей жизни и трени­ровок? Разве теннисисты-любители так уж беспо­мощны и беззащитны в схватках с профессионалами? Нет.

Современный любительский спорт (речь идет о международном уровне) требует от человека даже больше, чем спорт профессиональный. Уровень само­отдачи — один, объем тренировок — не меньше, но сверх того еще и необходимость думать о работе, учебе, необходимость оставаться человеком среди лю­дей, а не суперменом среди изумленных и восторжен­ных поклонников. Первое гораздо труднее.

На сложном нынешнем этапе развития спорта все Польше решает уровень организации. Каждый личный успех подготовлен многими. Время одиночек безвоз- иратно прошло. Смешным и нелепым выглядел бы сейчас спортсмен, пытающийся отказаться от совре­менных технических средств, помощи коллег, тренеров, от накопленного опыта. Его попытка достичь спортивных высот была бы обречена на безусловную неудачу, каким бы индивидуальным ни был избран­ный им вид спорта и какими бы талантами ни обла­дал спортсмен. То, что вчера предвосхитил Вячеслав Иванов, стало обязательной нормой сегодня.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Как театр начинается с вешалки, но выражению К. С. Станиславского, так Матвеевский залив начинается с Паркового моста, вернее, с подхо­дов к нему, с заросших днепровских склонов, обры­вистых круч, прорезанных узкими асфальтовыми до­рожками.

Для нас, гребцов, здесь все полно скрытого значе­ния: деревянная лестничка (на ее перилах кто-то из наших ребят оставил пять зарубок — отмечал побед­ные старты сезона); площадка, где пели песни после возвращения с первенства Советского Союза в 1958 году; скамейка в самом укромном уголке боковой аллеи, на которой закладывались основы многих гребцовских семей…

Но это для нас, посвященных. А что здесь встре­чает непосвященного и неискушенного посетителя, мальчишку, может быть впервые открывшего для себя эту дорогу к Днепру? Говорит ли ему что-нибудь о том, что стоит перейти мост и Труханов остров, и он окажется в крупнейшем гребном центре Украины? Вообще говорит ему хоть что-нибудь о спорте?

Прежде всего на его пути встречается городок ат­тракционов: качели, чертовы колеса, самолеты, комна­та смеха… Их цепкие руки останавливают многих. Да и трудно ли остановить мальчишку, подсунув ему вместо настоящего испытания мужества суррогат острых ощущений? Тем более что он даже не дога­дывается о существовании там, за рекой, другого мира.

Прошедший мимо аттракционов упирается прямо в танцплощадку — «жабу», окруженную кольцом ларьков и пивных автоматов. Здесь бушует жизнь «таинственная и привлекательная». И опять же ни малейшего напоминания о Днепре, спорте, Матвеев­ском заливе.

У входа на мост — разлив реклам. Рекламируется мороженое, пиво, ресторан «Отдых» (на острове возле самого залива), путешествия на пароходах по Днеп­ру… Из спортивных, тем лишь спортлото: «Угадай 6 из 49».

Перешедший наконец Днепр по мосту попадает в раскаленную атмосферу великолепного киевского пляжа: желтый и, несмотря на множество народа, чи­стый песок, пестрые зонтики пляжников, загорелые фигуры девушек, пляжные мальчики и неизбежные ларьки и павильоны, бочки с вином и пивом, а если надо, то кое-что и покрепче.

Спорт представлен «дикими» футбольными коман­дами, гоняющими мяч на полянках между кустами. Греблей все еще и не пахнет, несмотря на то, что до залива рукой подать.

Трудно преодолеть описанный мной путь, немногие проходят его. Поэтому гребля недобирает ежегодно сотни и сотни новобранцев. Даже соревнования в Мат­веевском заливе (иногда интереснейшие!) не меняют положения: несколько афиш в городе, и никаких све­дений об этом на подступах к Днепру, пляжу, заливу.

Может быть, мальчишка с пляжа, увидев однажды стремительный полет скифов, навсегда проторил бы свою дорожку в залив. Но может быть, потенциальные чемпионы, которым до своего спортивного призвания остается лишь один шаг, так и не сделают этого шага. Просто потому, что даже не догадывались и не пред­полагали, как близко было их призвание.

Самое печальное, что изменений этого положения и не предвидится. Даже наоборот: путь к Матвеев­скому заливу, несмотря на мост и дорогу вдоль пляжа, стал в последние годы сложнее.

Произошло это, как ни странно, в результате Порьбы за превращение Матвеевского залива в чи­сто спортивную акваторию. Цель была благая: из­гнать отсюда частные моторные лодки, густо заселяв­шие берега, и вообще все неспортивные суда. Бит­ва продолжалась не один год и завершилась побе­дой, в которой, однако, был явный привкус пиррова торжества.

Частным моторным лодкам отвели специальные места для стоянок вне залива, им даже запретили по­являться здесь. Зато и академическим лодкам, по су­ществу, запретили выходить из залива: получили, мол, свой кусок воды и будьте довольны.

Так гребцы остались на воде без воды, потому что запрещение выходить на просторы проливов и старо­го русла Днепра — исконные тренировочные трас­сы — угрожало самому существованию гребли в Кие­ве. Пришлось начать новый этап борьбы за «жизнен­ное пространство».

Были и другие издержки. Самой крупной из них я считаю почти полное исчезновение шлюпочного фло­та. Некогда (не так уж давно) для большинства не­спортсменов именно он ассоциировался со словом «гребля». Шлюпки бороздили Днепр и Матвеевский залив во всех направлениях, не столько мешая, сколь­ко раздражая своей тихоходностью представителей быстроходных видов гребли — академистов и байда­рочников.

«Эй, там! На шлюпке (галоше, корыте)!» — покри­кивали рулевые с восьмерок и четверок, гордо про­носясь мимо почтительно уступавших дорогу судены­шек. Третировать их высокомерием было признаком хорошего спортивного тона. Но, положа руку на серд­це, кто же не любил эти самые шлюпки — удобные и вместительные, легкие и достаточно быстрые, устой­чивые и маневренные? Тем более что нам приходи­лось и выступать на них на первенствах университета, вузов, города. Мне приятно вспомнить, что я был не­однократным победителем этих соревнований.

В то время народная гребля (шлюпка) еще куль­тивировалась как вид спорта, причем ее название со­ответствовало и сути: по простоте, доступности и по­пулярности она была поистине народна.

Правда, границы этого вида спорта были весьма нечеткими. Следовало ли считать спортсменами тех, кто приходил просто покататься на шлюпке? Пока­тать любимую девушку? Детей и внуков? За такими всегда следили с опаской и подозрением: «А не при­нес ли с собой бутылку? Не собирается ли распивать на воде?» Были, конечно, случаи, что действительно приносили и распивали, но, ей-богу, их было не боль­ше, чем подобных же происшествий в Большом теат­ре или Третьяковской галерее.

Зато пользы от народной гребли было неизмеримо больше. Во-первых, она открывала перед человеком прекрасный мир гребли; во-вторых, давала ему в руки один из жизненно важных навыков — умение прео­долевать водную стихию; в-третьих, открывала путь в любой вид спорта, давая великолепную физическую подготовку; в-четвертых, не отпугивала технической сложностью, как другие виды гребли (академическая, байдарочная)…

Надо ли продолжать? Достаточно сказать, что из народной гребли вышло немало прекрасных академи­стов (например, олимпийский чемпион Александр Беркутов) и целое поколение каноистов. Когда было решено принять участие в Олимпийских играх и на­чать культивировать греблю на каноэ, именно шлю- почники стали каноистами первого призыва. Да еще какими!

К сожалению, рождение нового вида спорта авто­матически упразднило народную греблю. Запрет на этот вид был сначала негласным, а потом и совершен­но официальным. Как будто шлюпки и каноэ — некие антагонисты, одновременное мирное сосуществование которых совершенно немыслимо.

Упразднение народной гребли нанесло удар гребле в целом, резко уменьшив питающие ее источники и затруднив путь к ней. Это была крупная ошибка, ко­торую, однако, нетрудно исправить. Любовь к ней еще не умерла, чему свидетельство весьма доходное существование прокатных станций, где за деньги и паспорт, оставленный в залог, вы можете взять шлюп­ку и, не умея ни грести, ни плавать (никого это не волнует), будучи даже отнюдь не «как стеклышко» (за деньги можно и это), отправиться куда глаза глядят.

Тому свидетельство и огромный интерес, который вызвало открытое первенство Украины по шлюпке, организованное в экспериментальном порядке нашим республиканским комитетом. Заявки на участие посы­пались чуть ли не изо всех уголков нашей страны. Это тем более обнадеживает, что сейчас почти никто не тренируется в шлюпке специально, и участники этих соревнований пришли из других видов гребли. А раз к виду спорта тянутся даже из других спортив­ных дисциплин, значит, он жив и любим.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Народная гребля имела еще од­но немалое преимущество: «народники» никогда не знали затруднений с «посудой». Шлюпку в состоянии изготовить везде, никаких специальных материалов для этого не нужно. Оснащение ее тоже элементарно и совершенно не зависит ни от какого импорта.

Такое положение может вызвать только зависть у нас — академистов, да и у байдарочников тоже. На­ши суда строят из красного дерева или в крайнем слу­чае из специально изготовленной краснодеревной фа­неры. Построить их можно лишь в специфических условиях мастерами высокой квалификации.

Я уже не говорю о хрупкости этих лодок: несколь­ко миллиметров — вот толщина борта. Продавить его нажатием пальца — задача, посильная и для ребенка. А чинить дырку совсем не просто: нужно ставить за­плату изнутри, клеить. Это требует времени, опять же высокой квалификации и все равно ухудшает кон­диции лодки.

Отправляясь на соревнование в Матвеевский залив, я обязательно заглядываю в эллинг родного «Буре­вестника». Внутри сразу бросаются в глаза новые лодки. Правда, и «старушки», на которых ходили мы, тоже здесь. А ведь они и в наше время в лучшем слу­чае переживали вторую молодость.

Они особенно проигрывают рядом с блестящими красавицами, гордо сияющими новенькими фирмен­ными знаками: ГДР, Италия, Швейцария, Дания… Нет только наших, отечественных. Хоть в Риге и де­лают академические лодки, но эта «посуда» не годит­ся для команд высокого класса.

Так продолжается десятки лет. Острая нужда пя­тидесятых годов сменилась нынешним относительным благополучием. Но оно всегда будет относительным, если количество лодок международных кондиций бу­дет зависеть только от импорта.

В академической гребле от инвентаря зависит очень многое. На крупнейших международных регатах, где победителей от побежденных отделяют десятые и со­тые доли секунды, не решают ли порой качества ло­док исход гонки? И не имеют ли преимущества спортсмены ГДР и других стран, где не просто дела­ют прекрасную академическую «посуду», но для сво­их лучших команд строят лодки индивидуально, скрупулезно учитывая вес, рост и склонности сидя­щих в ней спортсменов?

Это и есть тот уровень профессионализма в отно­шении к спорту, без которого теперь нельзя бороться за наивысшие олимпийские и мировые спортивные титулы.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Во время одного из приездов на Хенлейскую регату мне довелось погрести в невидан­ной доселе лодке. Мистеру Грейвуду, английскому фа­натику (в академической гребле таких сколько угод­но), удалось сконструировать и построить лодку. В ней все было поставлено с ног на голову: упор для ног, обычно неподвижный, двигался; сиденье, у всех академистов катящееся на колесиках по металличе­ским желобкам, было неподвижно; кронштейны и уключины для весел, которые мы даже не могли вооб­разить себе подвижными, тоже двигались…

Короче, это был смелый эксперимент. Настолько смелый, что никто не отваживался сесть в сооруже­ние мистера Грейвуда, хоть он очень настойчиво всем это предлагал. Не помню уже, почему решились мы с Жорой Жилиным. Возможно, потому, что изобрета­тель построил как раз двойку, и нам некуда было отступать, но скорее всего потому, что нас одолевало естественное любопытство.

Грести было непривычно и не слишком удобно. Но я вспомнил этот давний эпизод не для того, что­бы развлечь читателей казуистикой, и тем более не для того, чтобы предложить внедрить изобретение мистера Грейвуда у нас. Просто этот эпизод (смеш­ной на первый взгляд) кажется мне характерным и симптоматичным.

Пусть в данном случае попытка улучшить конст­рукцию академической лодки оказалась неудачной, не ведущей никуда. Но сами поиски необходимы, экспе­рименты жизненно важны. А они возможны только там, где налажено настоящее производство лодок.

Все конструктивные изменения последних лет в академической гребле, к сожалению, родились не у нас. Мы получили их с Запада с естественным опозда­нием в несколько лет. Конечно, за эти годы наши соперники тоже не стояли на месте.

Предпринимались экспериментальные попытки и у нас. Например, наш киевский тренер Валентин Ар­сеньевич Михайловский много лет строил лодку из пластмассы, применяя какие-то особые, им самим сва­ренные клеи. Так как главной строительной площад­кой была кухня в коммунальной квартире, что не вы­зывало восторга не только у соседей, но даже у соб­ственной жены и детей, то работы продвигались не слишком успешно, да так и не были окончены. Вален­тин Арсеньевич успел только приобрести прозвище «алхимика».

Так же кончились и другие кустарные начинания, именно в силу своей кустарности, маломощности, не­серьезности. Мы теряли на этом не только время. Нельзя не учитывать и престижные потери.

Наш троекратный олимпийский чемпион, чемпион мира, неоднократный чемпион Европы и проч. и проч. Вячеслав Иванов выступал на иностранной лодке. Нет, это нисколько не умаляло значения его побед, но, наверное, ему было бы еще радостнее, если бы, отдав должное ему, как сильнейшему гребцу ми­ра, международная спортивная пресса отметила, что и лодка (советского производства!) была, безусловно, лучшей.

Знаю, что Славе очень хотелось этого. Он даже взял с собою на Олимпийские игры в Токио вместе со своей немецкой одиночкой и специально сделанную советскую лодку, но так и не решился выступить на ней.

Я был в Германской Демократической Республике на знаменитой верфи спортивных лодок фирмы «Пирш». Смотрел, как рождаются скифы, разгова­ривал с мастерами, встречался с руководителем пред­приятия, которое раньше было фамильным делом семьи Пиршей, а теперь стало государственной спор­тивной судоверфью. Он убежден (несмотря на заин­тересованность в продаже лодок Советскому Союзу), что такая великая гребная держава, как наша, долж­на иметь свой флот. Это необходимо советским греб­цам, да и обошлось бы дешевле.