Skip to content

ОДЕРЖИМОСТЬ — часть 3

ДИАЛОГ ОБ ЭВОЛЮЦИИ ГРЕБЛИ

ИГОРЬ ЕМЧУК. Дело, глубоко заинтересовавшее тебя, тем более ставшее делом твоей жизни, хочется знать досконально. Желание естественное, очевидно свойственное всем профессионалам, но совсем не про­сто реализуемое. Я говорю не о деловой квалифика­ции, не о тонкостях мастерства, а о знании истории своего предмета. Казалось бы, просто, но попробуй узнать ее (речь идет прежде всего об истории гребли), если систематических фундаментальных материалов не существует, а разрозненные сведения приходится поистине «выуживать» из неспециальной литературы. И это касается не только «древней истории». К сожа­лению, события относительно недавнего прошлого то­же становятся труднодоступными.

Даже в специаль­ных разделах учебников по гребле — лишь пунктирные исторические очерки, явно не достаточные для извле­чения опыта и сравнения с днем нынешним. Не в этом ли подчас причина топтания на месте и многократно­го возвращения к вопросам уже решенным? Прихо­дится создавать собственный архив, далеко не полный и недостаточный, но совершенно незаменимый в ра­боте. В него входят и публикации в периодической прессе, выходящие в свет уже при моей памяти, и дневники, и краткие конспекты рассказов очевидцев. Здесь и выписки из книг, казалось бы, к гребле ника­кого отношения не имеющих. Например, из «Истории русского флота» Елагина. Эта книга, опубликованная в 1864 году, посвящена специальным вопросам. Но вот страницы о применении гребных судов в военном де­ле — пригодятся ли они мне? Непосредственно — вряд ли. А как иллюстрация использования одного из древнейших человеческих навыков — умения пе­редвигаться по воде с помощью весел — наверняка! Λ вот книга известного историка Яворницкого «Исто­рия запорожских казаков» — и в ней я нахожу нуж­ный материал. Описание казацких лодок — «чаек», быстроходных и маневренных, позволит мне сравнить развитие отечественного весельного флота с подобным флотом на Западе в том же XVI веке.

При небогатстве специальных источников и руко­водств по истории гребли количество попутных упо­минаний о ней огромно. Их можно встретить и в ан­тичной литературе от Гомера до Вергилия, и в русских летописях, и в исторических трудах, и в художествен­ной литературе. К истории спорта эти сведения при всем желании не отнесешь, но ведь спорт не суще­ствует как явление, оторванное от остальных сторон человеческой жизни и культуры. Разве не прочтет с интересом человек, интересующийся развитием ве­сельного транспорта, о войне киевского князя Изяслава Мстиславовича с ростово-суздальским князем Юрием Долгоруким, в которой киевляне применили новую конструкцию боевой ладьи? В ней гребцы бы­ли прикрыты настилом, защищавшим их от стрел. На этом же настиле стояли готовые к бою воины со щитами и мечами. Кроме того, в ладье было два ру­левых весла — на корме и носу, что резко повышало маневренность судна. Вот как это описано у летопис­ца Нестора: «…исхитрил Изяслав лодье дивно бежа, бо в них гребцы гребут невидимо, только весла видети, а человек бяше не видети, бяхуть бо лодье покрыты досками, бяхуть же борцы стоящие на горе во бро­нях и стреляюще, а кормника е беста, един на корме, а другой на носе…»

Эта битва состоялась в XII веке, но появившаяся тогда новинка не забылась. Конструкцию киевских ладей, особенно их рулевое управление, мы узнаем и в запорожских «чайках».

А вот как описано в «Энеиде» Вергилия соревнова­ние, устроенное Энеем в память об отце. Это наверня­ка первое в мире описание гонок гребных судов:

Первыми вышли гребцы состязаться на веслах тяжелых; Выбраны были для игр четыре судна огромных… Тополя свежей листвой увенчались гребцы молодые, Плечи нагие блестят и лоснятся, маслом натерты. Все сидят на скамьях и руки держат на веслах, Знака ждут, замерев; лишь в груди трепещет, ликуя, Сердце и бьется сильней, одержимое жаждою славы. Громко пропела труба — и немедля с места рванулись Все корабли, и соперников крик взвился в поднебесье. Рук не жалея, гребцы разметают пенную влагу, Тянется след за кормой, расступаются воды под килем, Гладь рассекают носы кораблей и длинные весла… …И тут с удвоенным рвением на весла Все гребцы налегли; от рывков корма задрожала, Море навстречу бежит, дыханье грудь разрывает, Губы сохнут, и пот по лицу струится ручьями… С берега крики сильней: настигающих хочет ободрить Зритель ревнивый, и гул широко отдается в эфире. Тем, кто считал уж своей и награду и славу, обидно Все потерять: за честь заплатить они жизнью готовы. Этих ободрил успех: побеждает, кто верит в победу…

Конечно, все это весьма далеко от спортивной греб­ли. Но, не зная этого, нельзя себе представить и ее возникновение. Историю нужно знать от истоков, а применительно к гребле они относятся к такой седой старине, о которой никаких достоверных сведений нет.

Распространено мнение, что первобытный человек сначала научился плавать, а уж потом приспособил для преодоления водного пространства плавучие пред­меты (прежде всего стволы деревьев). Я думаю, что псе было как раз наоборот. Трудно себе представить, чтобы беспомощный перед лицом стихии дикарь ре­шился форсировать водную преграду просто вплавь. Да и какая в этом была необходимость? Ведь плы- вущее по воде дерево, ветка, камыш сами подталки­вали человека к мысли схватиться за них, использо- пать их плавучесть. Наверняка они спасли жизнь мно­гим тонущим, и этот опыт тоже не мог забыться. От упавшего в воду дерева до выдолбленного из ство­ла челнока — только один шаг. Возможно, сотни или тысячи лет ушло на то, чтобы сделать его. Но он был сделан. И именно тогда началась история гребли.

Еще недавно, буквально несколько десятилетий то­му назад, у некоторых африканских племен пользова­лись для плавания по рекам грубо отесанными бруска­ми из целого древесного ствола. Это дожившая до на­ших дней прародительница современной лодки.

Первым «двигателем» наших предков была, есте­ственно, рука. Именно ею нетерпеливый дикарь пы­тался ускорить ход своего «судна». Рука же стала моделью весла. Оно и сегодня похоже на руку с рас­крытой ладонью. Интересно, что у многих народно­стей, до последнего времени пользовавшихся прими­тивными лодками, отношение длины лопатки весла ко всей его длине довольно точно соответствовало от­ношению ладони к длине руки.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Очевидно, был и другой путь — от древесного ствола к плоту. Но плот — это эволю­ционный тупик. Хоть плоты и использовались доволь­но широко во всем мире, прогресс плавательных средств был связан именно с лодкой. Не зря даже в местах наибольшего распространения плотов (Южная Америка) возникали и первые конструкции лодок, сделанных из коры или веток, обтянутых шкурами.

Кстати, как поразительно устойчивы формы лодок, прошедших сквозь века и тысячелетия. Американская пирога (каноэ) неизменной дошла до наших дней. Родными братьями кажутся эскимосский каяк и совре­менная байдарка. А древнейший челнок — долблен­ка? Кто бывал на малых реках Украины, наверняка видел седоусых дедов в соломенных брылях, ловко управлявшихся при помощи одного весла со своими утлыми суденышками. Как ни странно, лодка жива.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Ничего странного нет. Ведь в этой лодке есть почти все, что удалось вообще изобрести для гребных судов. Весло служит и собственно вес­лом, и правилкой — рулем. Нет лишь уключин. Но на не менее старой модели такой же долбленки для двух человек есть и они. Я еще сам видел такую лодку: ру­левой держит весло-руль, а сидящий впереди гре­бец гребет одним коротким веслом, укрепленным в уключине, сделанной из ивовой ветки. Чем-то даже напоминает академическую лодку. И конечно, несет в себе все принципиальные конструктивные находки, созданные человечеством для гребных судов.

Как эволюционировали гребные суда от челнока к более поздним моделям? Только путем укрупнения, увеличения размеров, количества гребцов, грузоподъ­емности. Униремы, биремы, триеры (триремы) — гре­ческие гребные корабли, повторявшие в основных чертах более древние финикийские и египетские мо­дели, были весьма массивными сооружениями, пред­назначенными для перевозки десятков и даже сотен человек. На биремах и триремах весла располагались соответственно в два и три ряда, а количество греб­цов доходило до 170. Но основные элементы кораб­лей были все те же: корпус, рулевое весло, весла. Были, правда, приспособления для ведения боя — таран, подвешенный груз (дельфин), абордажные приспособления, метательные машины — все это касалось военной техники, а не конструкции судов.

Это же относится к римским быстроходным либуриам, венецианским галерам, средневековым галеотам, древнерусским стругам, ладьям, карбасам. Эта воен­ная ветвь эволюции гребных судов в общем-то тоже не имела продолжения и полностью сменилась суда­ми парусными. К лодкам спортивным вела другая, менее мощная, но более перспективная ветвь — от небольших гребных лодок, применявшихся для пере­возки людей и грузов в городах и селениях, располо­женных на реках и на берегах морских заливов. В та­ких городах (Венеция, Лондон) гребные лодки стали средством транспорта. Возникли и «цехи» лодочников с неизбежной конкуренцией между владельцами ло­док. Это предопределило соревнования, на первых по­рах узкопрофессиональные, но привлекавшие боль­шое количество зрителей, что повышало популярность гребли. Первые законодательные акты, касавшиеся цехов лодочников, были приняты в XV веке в Вене­ции и в XVI веке в Англии. И все же я затрудняюсь сказать, как был сделан шаг от гребли функциональ­ной, профессиональной к гребле спортивной.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Спортивная гребля родилась именно в Англии совсем не случайно. Там были все условия для этого: и широкое распространение про­фессиональной гребли, и потребность в ней, и мода на нее. Может показаться, что лодочники-профес­сионалы никак не соприкасались с людьми, искавши­ми в гребле отдых и развлечение. Ведь профессио­нальные гребцы с 1715 года разыгрывали свой еже­годный приз. Но характерная деталь: приз для них учредил знаменитый английский актер Доггот. Кстати, это соревнование, имеющее более чем двухвековую историю, существует и поныне. Дворянство и обеспе­ченные слои общества сначала обзаводились своим ло­дочным выездом (как и конным), прибегая к услугам профессиональных гребцов, но с течением времени владельцы лодок все чаще садились за весла сами, повышая этим престиж гребли. Лодками пользовалась самая высокая знать. Даже король традиционно ездил из своей загородной резиденции в парламент на лод­ке, естественно, с гребцами. Кстати, их было восемь. И хоть королевская лодка совсем не напоминала со­временное спортивное судно, не в ней ли прообраз появившихся позже восьмерок? Отдаю себе отчет в произвольности такого предположения, но о другой лодке можно говорить как о предшественнице спор­тивных судов с несомненностью. Это были так назы­ваемые «уорри». В них сидело три гребца, причем пер­вый и третий номер по нынешней системе счета греб­ли распашными веслами, а второй номер, сидевший между ними, — парными. Он-то и выправлял курс лодки, то есть был и за рулевого. Эта лодка была удобна и быстроходна. В ней нужно было только за­менить гребцов-профессионалов любителями, и ее можно было рассматривать как спортивное судно.

Рождение спортивной гребли, причем на судах, принципиально предшествующих нынешним спор­тивным лодкам, и произошло в Англии во второй по­ловине XVIII века. В начале XIX века можно говорить уже о существовании академической гребли, популяр­ность которой неуклонно росла. Она была настолько всеобъемлющей, что служащие многочисленных анг­лийских торговых или колониальных миссий, покидая метрополию, увозили с собой и спортивные лодки, чтобы не прерывать занятий греблей и за границей. Многочисленные английские гребные клубы, как гри­бы, возникали в разных странах. Так проникли ака­демические лодки и в Россию. Члены английской ко­лонии в Петербурге уже в начале сороковых годов XIX века не только тренировались на академических лодках, но и разыгрывали официальный приз для одиночников «Серебряные весла». Английский клуб несколько позже получил название «Стрела». Это и было начало академический гребли в России.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Не совсем так. Конечно, отрицать влияние англичан нельзя, но к моменту их появления π Петербурге русская гребля имела уже прочные тра­диции. Не исключено, что и академическая «посуда» появилась в России одновременно или даже раньше, чем ее привезли англичане. Во всяком случае, несо­мненно, что в Петербурге было много любителей греб­ли. Часть из них была профессионально связана с нею (яличники, матросы, лоцманы), а другие были на­стоящими любителями. Во всяком случае, первая в России гонка гребцов-академистов по утвержденным правилам состоялась в 1860 году, за несколько лет до официального создания английского гребного клуба «Стрела». В том же году был создан Санкт-Петер­бургский речной яхт-клуб, ставший центром академи­ческой гребли в России. Имевшиеся в нем спортивные суда отвечали уровню тогдашней гребли. Это были одиночки и гоночные гиги — четверки с неподвижны­ми банками и бортовыми уключинами.

В следующие десятилетия гребные клубы появи­лись в Москве, Прибалтике, Киеве и других городах. Объяснить все это влиянием английской колонии в Петербурге, конечно, невозможно.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. И все же развитие академической гребли в России и во всем мире На первом этапе про­ходило под знаком Англии. Хотя бы потому, что все конструктивные изменения в лодках шли оттуда. При­чем доходили до России с естественным опозданием. Так, первые академические лодки с выносными уклю­чинами (на кронштейнах) появились в Англии в 40-х годах прошлого века, а петербургские гребцы, участвовавшие в своей первой гонке 1860 года, сорев­новались на лодках с бортовыми уключинами. Пяти­десятые и шестидесятые годы внесли последние принципиальные конструктивные изменения в акаде­мические суда: в Англии началось применение глад­кой (скифовой) обшивки для лодок, и были внедрены подвижные сиденья — банки. Кстати, этим изобрете­нием мы обязаны англичанину Тейлору. В поисках резервов удлинения гребка этот известный гребец ре­шил, надев кожаные штаны и смазав их топленым са­лом, передвигаться по сиденью вперед и назад в нача­ле и конце гребка. Над ним смеялись. Но он с боль­шим преимуществом выиграл в 1871 году приз Доггота. И находка была оценена по достоинству.

Лодки новых типов попадали в Россию опять же с опозданием. Запаздывали и организационные формы. В Англии и других странах Европы уже довольно ши­роко проводились крупные соревнования, некоторые из них стали традиционными (Хенлейская регата, матч восьмерок Кембридж — Оксфорд и др.), а в Рос­сии до конца XIX века удалось провести лишь не­сколько эпизодических встреч между петербургскими и московскими гребцами. Иногда к ним присоединя­лись гребцы Риги.

Влияние Англии (безусловно, отрицательное) ска­зывалось и в замкнутом, кастовом, снобистском духе, царившем в гребных клубах. Доведенный до абсурда статус любительства закрывал доступ в клубы всем людям, связанным с производительным трудом. Изве­стен анекдотический случай, когда на соревнование в Петербург не была допущена четверка гребного клуба Хельсинки, потому что в ее составе был почтальон. Такой политики придерживались не только гребные клубы, но и созданный в 1908 году Всероссийский союз гребных обществ. Эти сомнительные «традиции» смела только Октябрьская революция.

ИГОРЬ ЕМЧУК. К этому можно добавить и без­условное влияние английского стиля гребли, ибо в двух русских руководствах «Правила гребли и управ­ления гичками» (Н. Вилькинс, 1861 г.) и «Руководство к гребле и парусному плаванию» (В. Гуд, 1889 г.) из­лагалась в основном английская техника. Копирова­ние чужого стиля, да еще и не самого прогрессивного, безусловно, задерживало развитие отечественной акаде­мической гребли. И все же вопреки всему этому и в дореволюционные годы удалось добиться некоторых успехов. Связаны они были с именами безусловно ода­ренных гребцов, сумевших победить зарубежных чем­пионов. Это были петербуржец Куузик и москвичи Свешников и Переселенцев. Куузику, троекратному победителю первенства России, удалось дважды вы­играть пе’рвенство Голландии, в котором принимали участие сильнейшие гребцы разных стран. Принимал он участие в Хенлейской регате и Олимпийских играх 1912 года. Побеждал иностранцев и Свешников, изум­лявший всех необычайно высоким темпом гребли, ко­торого он добивался, тренируясь не только в лодке, но и на самостоятельно сконструированном механи­ческом гребном аппарате. Наибольшего успеха на международной арене добился Переселенцев. В 1913 го­ду он стал чемпионом Европы и Франции. К сожале­нию, на первенстве Европы он греб в составе парной двойки, защищавшей спортивную честь Франции, и победные лавры достались этой стране.

Этим, пожалуй, и ограничились международные успехи русских гребцов. Да и они не отражали в об­щем-то невысокий уровень отечественной гребли. Не­достаточное количество инвентаря, низкое его каче­ство, отсутствие массовости — с этими исходными данными трудно было на что-то надеяться. Особенно тревожное положение было «с посудой». Спортивных лодок в стране было не так уж мало, но многие из них были частными, а клубы располагали подчас только устаревшими моделями. Там встречались еще лодки, в которых даже не было подвижных банок. В них нужно было грести «по Тейлору», надев и сма­зав салом специальные кожаные трусы, на которых и нужно было скользить взад-вперед по сиденью. Такие лодки не применялись в Европе уже с начала 70-х годов.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Я думаю, что дело было не толь­ко и не столько в нехватке инвентаря. Ведь, по суще­ству, тем же инвентарем пользовались советские гребцы до самой Великой Отечественной войны. Аб­солютное количество его не увеличилось. Он лишь из частных рук перешел в собственность спортивных об­ществ и стал доступен многим. Правда, строительство клинкерной «посуды» (лодки с негладкой обшивкой) было налажено. Это дало возможность начинающим и гребцам средней квалификации не только трениро­ваться, но и выступать в соревнованиях, часто прово­дившихся (вплоть до первенства страны) одновремен­но для старших и младших гребцов. Скифовые же лодки-старушки, латаные-перелатаные, чиненые-пе­речиненые, переходили от поколения к поколению гребцов и благополучно дожили даже до последних лет. Кое-кому из нас довелось еще не только увидеть их, но и погрести на них в пятидесятые годы. Да что мы! Даже семикратный чемпион Советского Союза, выдающийся советский гребец довоенных лет, Алек­сандр Долгушин выступал на лодке, принадлежавшей в свое время чемпиону Европы Переселенцеву. В те довоенные годы ей было никак не меньше тридцати лет. А ведь она считалась лучшей.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Я всегда с волнением читаю все, что относится к самому романтическому периоду на­шей академической гребли — к двадцатым-тридцатым годам, когда не только появился целый ряд выдаю­щихся спортсменов, но и был создан фундамент оте­чественной школы гребли. И это при полном отсут­ствии международных контактов, при концентрации вида почти исключительно в Москве и Ленинграде.

Когда я начинал заниматься спортом, довоенные тридцатые годы казались мне безумно далекой исто­рической эпохой. Но вот на юношеском первенстве страны в Ленинграде я вижу Савримовича, Салтыкова, Дундура — гребцов из почти легендарных довоенных ленинградских команд. Они еще нестары, по-спортив­ному подтянуты, отнюдь не производят впечатление патриархов. А потом на отборочной гонке перед олимпийским сбором в нашу с Жорой Жилиным судь­бу вмешивается Петр Родионов, напарник и друг зна­менитого Долгушина. Того самого Долгушина, рекорд­ное время которого на одиночке, показанное в 1940 го­ду (7.15,1), было побито только в 1952 году да и сейчас бы сделало честь гребцу самого высокого класса. По­том на олимпийском сборе в Поти нашими наставни­ками оказываются Игорь Николаевич Поляков, Петр Алексеевич Пахомов, Ипполит Ипполитович Рога- чев — тоже соратники и друзья Долгушина, чемпиона довоенных лет. Именно они готовят нас к первым международным испытаниям, и в том, что нам удалось достойно дебютировать, их заслуга. Мы просто при­няли от них эстафету поколений, по прочерченной ими дороге понесли ее дальше. Наши довоенные чемпио­ны вообще были удивительными людьми. Почти в полном отрыве от международной гребли, не имея возможности непосредственно сравнить свои достиже­ния с успехами зарубежных коллег, они не только не стали «провинциалами» в смысле техники, методики тренировок и тактики, но кое в чем и опередили зару­бежных специалистов в заочном споре.

Не слишком перенасыщенная соревнованиями, спор­тивная жизнь способствовала углубленной работе над техникой. «Английская школа» гребли, так называе­мый ортодоксальный стиль, оказавший большое влия­ние на гребцов всех стран, довольно скоро, как тесная рубашка, из которой ребенок успел вырасти, стал пре­пятствовать росту спортивных результатов. На пре­одоление «ортодоксии» ушли десятилетия, но именно у нас в довоенные годы ей был нанесен решающий удар. И это при том, что на Западе основная литера­тура пропагандировала ортодоксальный или усовер­шенствованный ортодоксальный стиль. Очевидно, на­ших гребцов и тренеров в какой-то мере спасало и неведение. На них не оказывали непосредственного давления такие непререкаемые авторитеты, как зна­менитый английский тренер Будгэт, немецкие тренеры Раушер и Шредер, влияние которых было так велико, что даже появление в той же Англии так называемой «естественной школы» во главе со Стивом Ферберном долго не могло преодолеть традиции «ортодоксии».

Ферберн, австралиец по рождению, сам был знаме­нитым гребцом. Он был победителем крупнейших го­нок, обладателем приза «Бриллиантовые весла». Поз­же он стал профессионалом, а потом тренером. Еще гребцом, на своем опыте он убедился в безусловном вреде многочисленных ограничений, вводимых орто­доксальным стилем. «Держи спину прямой! Локти при­жимай к бокам! Не сгибай руки! Не раздвигай но­ги!..» — эти каноны «ортодоксии» Ферберн подвергнул уничтожающей критике. И не только на словах. Тре­нируемые им команды, применявшие «естественную» технику, одержали много замечательных побед. Но признание давалось ему нелегко. Его упрекали в том, что его команда «недостаточно красиво выгля­дит» и даже «слишком быстро добивается успеха (!)». Трудно быть пророком в своем отечестве, тем более если это отечество чопорная и консервативная Англия.

Взгляды Ферберна и переводы отдельных его ра­бот стали известны в Советском Союзе в начале три­дцатых годов. Его идеи нашли у нас благодатную поч­ву, особенно в Москве. Москвичи сами значительно изменили ортодоксальный стиль и восприняли положе­ния Ферберна как в высшей степени естественные и своевременные для себя. Ленинградские гребцы более строго придерживались классических догм, и надо ска­зать, что в исполнении таких команд, как восьмерка Ленинграда с загребным Савримовичем, эти схемы не казались архаичными. Но москвичам предстояло до­казать, что новое, прогрессивное лучше даже доведен­ного до совершенства старого. И они это сделали.

Быстрому освоению идей Ферберна в нашей стра­не способствовал и счастливый случай. Совсем не с целью демонстрации нового стиля гребли в Советском Союзе оказался ученик английского новатора Роберт Трайн. Его краткая встреча с московскими гребцами была чрезвычайно полезной. Во-первых, он подметил и оценил правильные тенденции в работе советских спортсменов, а во-вторых, сам продемонстрировал технику лучших английских гребцов. Кроме того, он ι-аписал специальную) статью для журнала «Физкуль­тура и спорт» с достаточно подробным изложением идей своего учителя. Остальное, как говорят шахма­тисты, было делом техники. Именно техники, которую предстояло не только освоить, но развить, усовершен­ствовать и теоретически обосновать, ибо положения Ферберна были установлены чисто эмпирически. Уси­лием многих тренеров и прежде всего москвичей Шведова и Шебуева (они имели высшие технические звания, что было очень кстати) это было сделано. И настолько успешно, что наш дебют на международ­ной арене был единодушно оценен как появление но­вой, очень рациональной «русской школы».

ГЕЛИЙ ΛΡΟΗΟΒ. Гребля относится к видам спорта, в которых заочное соревнование, сравнение временных результатов, показанных в разное время и в разных местах, очень ненадежно. На скорость прохождения дистанции влияет и течение, и ветер, и другие объек­тивные условия. И тем не менее на каждой из из­вестных гребных трасс фиксируются свои рекорды. С определенными коррективами их можно сравнивать, судя о силе команд, их показавших. Время 7.15,1, по­казанное Долгушиным на Москве-реке в довоенные годы, даже по нынешним временам следует считать отличным. А как оно выглядит на фоне временных ре­зультатов, показанных сильнейшими гребцами мира в предшествующие и последующие годы? Тоже отлич­но. На всех довоенных Олимпиадах более «быстрое» время было зафиксировано у победителя лишь один раз (лучше на 4 сек.). Это удалось в Амстердаме зна­менитому австралийцу Генри Пирсу, победителю двух Олимпиад. А ведь в этих соревнованиях принимали участие поистине великие гребцы. Но ни тому же Пир­су, ни американцу Джону Келли, ни выступавшему уже после войны австралийцу Мервину Вуду «пре­взойти» Долгушина не удалось. Я еще раз подчерки­ваю относительность временного показателя, но о чем- то говорит и он. Рекорды московской воды в других классах судов тоже можно было смело сравнивать с результатами, показанными самыми выдающимися командами тех лет на Олимпийских играх и первен­ствах Европы. Они были, что называется, «на уровне». А ведь установление их приходится на те годы, когда наша отечественная академическая гребля лишь про­кладывала свою дорогу к вершинам. И это тоже заслу­га того поколения гребцов и тренеров, которое с пол­ным правом может быть названо героическим.

ДИАЛОГ О ВОСПИТАНИИ ЧУВСТВ

ИГОРЬ ЕМЧУК. Мои взаимоотношения с институ­том физкультуры с самого начала сложились очень своеобразно: я стал преподавать в нем, не получив еще диплома об его окончании. Эта деталь вспомнилась мне сейчас в связи с размышлениями о судьбах тре­неров и преподавателей физкультурных вузов.

В какой еще области возможна такая ситуация: студент преподает студентам? И ведь дело было не в моих каких-то исключительных заслугах и талан­тах. Все объяснялось гораздо проще: не хватало пре­подавателей, спрос превышал предложение.

Теперь, когда мой преподавательский стаж равен пятнадцати годам, я могу сказать, что положение не­сколько изменилось, но отнюдь не настолько, чтобы можно было говорить об устойчивом и полном благо­получии.

Я говорю пока не о нехватке тренеров (об этом от­дельный разговор), а именно преподавателей, хоть и тех и других готовят одни и те же студенческие ауди­тории. Тем не менее невозможно поставить знак ра­венства между ними. Пробным камнем является от­ношение к теории: тренер — специальность практи­ческая, а вот преподаватель…

Наблюдая за студентами во время лекции или се­минара, я иногда пытаюсь представить себе их буду­щее, определить, «кто есть кто». Вот этот паренек в яркой спортивной курточке, пытающийся записать каж­дое слово, явно не вникая в его смысл, сможет ли он

приподняться над эмпирикой повседневных забот, за­думаться не над чисто практическими аспектами сво­ей работы, увлечься более общими идеями спортивной науки? Использует ли он свои нынешние добросовест­ные записи лишь для сдачи зачета и экзамена или они послужат ему отправным пунктом долгого пути к зна­ниям?

А этот мрачный гигант? О чем он думает? Мои ли слова заставили его задуматься? Да и слышит ли он меня вообще? Где он? На вчерашней или завтрашней тренировке? На воображаемой олимпийской трассе? Или на неудавшемся свидании?

Я считаю, что будущий преподаватель (или студент, имеющий призвание к этому), кроме обычного интере­са к предмету, к фактам, информации, должен обла­дать и специальным любопытством: «А как «делается» лекция? Хороша она или плоха? Почему одного пре­подавателя слушать интересно, а другого — тоска зе­леная? И не скучно ли вообще изо дня в день, из ме­сяца в месяц, из года в год рассказывать один и тот же материал, приводить одни и те же примеры, цита­ты, шутки?..»

Есть студенты, активно отсекающие всякие попыт­ки приобщить их к сведениям, не предусмотренным программой. Их подход к учебе прост и утилитарен: «Учиться надо, чтобы получить право на ту ступеньку общественной лестницы, которую ты облюбовал для себя. За это право я и плачу своим временем и вни­манием. А вообще-то я и так все знаю. Тренер? Это же очень просто! Что, я их не видел? Или не знаю спор­та и спортсменов?»

Такой студент никогда не сможет быть хорошим преподавателем (я не хочу сказать, что он сможет быть тренером). И не только потому, что знания он получит самые минимальные (он, в сущности, не знает и спор- га). Самодовольство, ограниченность, нежелание до­пустить, что кое-что существует и за границами его мирка, никогда не позволят ему быть настоящим спе­циалистом. Если он станет преподавателем, то действи­тельно изо дня в день, из года в год будет бубнить одно и то же, совершенно не замечая, что мир стре­мительно меняется, становится ярче и богаче.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. В медицине это качество назы- вается фельдшеризмом. Если врачу все ясно с первого взгляда, если в своем узеньком кругозоре он черпает готовые объяснения любым, самым сложным явлени­ям, если он начисто лишен способности удивляться и увлекаться новым, считая, что все уже открыто и ему лично известно, значит, он болен фельдшеризмом. Не берусь судить, насколько такая болезнь опасна 11 спорте, но в медицине она иногда приводит к тяж­ким последствиям.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Мы часто недооцениваем влияние воспитателя на формирующийся характер. Особенно влияние тренера, преподавателя вуза. Кажется, что к ним воспитанник попадает в достаточно зрелом воз­расте, когда личность его в основном сложилась, при­вычки устоялись, вкусы определились. На нас, очевид­но, слишком давит известное положение Антона Семе­новича Макаренко о том, что человека надо воспиты­вать буквально с первых дней жизни, ибо упущенное время невосполнимо. Но ведь сам Макаренко всей своей жизнью доказал и другое: воспитывать человека никогда не поздно, безнадежных случаев нет, важно лишь найти путь к уму и сердцу воспитанника.

Спорт дает тому сколько угодно примеров. Про­следите путь любого настоящего тренера, поинтересуй­тесь судьбами его воспитанников. Обязательно найде­те среди них бывших «неблагополучных», «трудных», «неподдающихся». Спорт избавил их от уже постав­ленного клейма, выявил и развил лучшие личные ка­чества, помог найти свое место в жизни.

Спорт воспитывает всегда, но сила воспитания и да­же направление его зависят от личности педагога. Пе­рефразируя известное выражение, можно сказать: «Скажи мне, кто твои ученики, и я скажу, кто ты». Качества учителя (иногда ловко скрываемые) обяза­тельно проявятся в воспитанниках. А потом начинают­ся ахи и охи: откуда в хорошем парне это взялось? Проглядели! Упустили! Недоработали!

Воспитание будущего тренера, спортивного педаго­га начинается в спорте. Потом он приходит в инсти­тут физкультуры. С теми достоинствами или недо­статками, которые успели в нем развить его настав­ники. Его еще не поздно перевоспитать, выправить, если ему повезло, и он встречает настоящих препода­вателей. Но только ли от них зависит успех дела?

Кого мы принимаем (или стремимся принять) в ин­ститут физкультуры? Прежде всего, естественно, хо­роших спортсменов. Тем более — выдающихся, вели­ких. Высокое чемпионское звание открывает дверь в вуз. Кстати, не только в спортивный. Не знаю ни одного случая, чтобы не приняли чемпиона Советского Союза, Европы или мира, хоть, конечно же, далеко не все они блистали знаниями.

Но ведь в институте нет специального спортивного отделения и специальной спортивной программы. Курс обучения рассчитан на людей, собирающихся стать специалистами. Конечно, должны быть индивидуаль­ные графики экзаменов или зачетов. Это допустить можно. Но не может быть мини-курса или символиче­ского обучения.

Как ни парадоксально, в наибольшей степени жерт­вами такой системы обучения становятся именно чем­пионы, поступившие в институт физкультуры. Во-первых, у них легче всего развивается тот самый «фельдшеризм», им легче всего убедить себя, что дополни­тельные знания им не нужны — ведь они и так доско­нально знают спорт. Во-вторых, им неизмеримо труд­нее после облегченного получения диплома практиче­ски осваивать свою профессию. Если инженеру или нрачу совсем не зазорно начинать с азов, восполняя пробелы в своем образовании, то тренеру (да еще с пышными спортивными титулами) это вроде бы и неудобно. Так окончательно формируется недоучка, плохой тренер и, самое главное, плохой воспитатель.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Мне вспомнился случай, к сожа­лению, касавшийся лично меня, в котором роковую роль сыграло мое звание мастера спорта.

После окончания института и работы по назначе­нию, я вернулся в Киев и вознамерился поступить м клиническую ординатуру на одну из кафедр меди­цинского института.

Поначалу все шло хорошо, и заведующий кафед­рой не возражал против моей кандидатуры. Потом кто-то из преподавателей, помнивших меня еще со студенческих лет, из самых лучших побуждений сообщил «шефу», что я ко всем прочим достоин­ствам обладаю и еще одним: имею звание мастера спорта.

Эффект был неожиданным и даже ошеломляющим: маститый профессор категорически и наотрез отказался взять меня в ученики. На все доводы он возражал лишь одно: «Спортсмен — значит неуч».

Много позже я узнал истинную причину неприми­римого отношения профессора к спортсменам. Оказы­вается, у меня был предшественник. Тоже мастер спорта. Он-то и помог старику сформулировать закон, жертвой которого пал я.

ИГОРЬ ЕМЧУК. При всем анекдотизме этого случая он характерен, хоть и не дает оснований для далеко идущих обобщений. Можно даже сделать скидку на чу­дачество старого профессора, но факт от этого не пе­рестает быть фактом: человек, учившийся (или чис­лившийся?) шесть лет в медицинском институте, умудрился остаться недоучкой. И только ли его «шеф» заметил это? А коллеги? А подчиненные? А больные?

Институт физкультуры занимает особое место сре­ди вузов, обладая очень большим преимуществом: только студенты-инфизкультовцы приходят на первый курс, уже обладая определенными специальными зна­ниями и вкусом к своей будущей профессии. Причем все без исключений, ибо абитуриенту необходимо иметь, кроме аттестата зрелости, и спортивный раз­ряд. Это преимущество, казалось бы, должно гаранти­ровать от попадания в институт физкультуры людей случайных, должно способствовать определению при­звания.

И тем не менее среди выпускников института все­гда находится несколько человек, через весьма корот­кое время убеждающихся, что они сели не в тот по­езд. Начинаются поиски другой профессии или (что еще хуже) унылое влачение тренерской лямки.

А навстречу этим неудачникам движется другой поток: инженеры, врачи, химики, историки… понявшие после окончания своих вузов, что их призвание — спорт. Только у нас на кафедре гребного спорта рабо­тают три таких отступника (я — один из них), есть они и на других кафедрах. Естественно, я не вижу в этом большой беды (или не имею морального права видеть), но Еедь сами по себе эти потоки говорят о чем-то? Хотя бы о том, что люди потеряли время, истратили ого на дело, которым они в конечном счете никогда не будут заниматься. И о том, что в выборе спортивной профессии есть значительные сложности. На мой гзгляд, они возникают от очень несовершенной систе­мы поисков спортивных талантов.

У меня всегда вызывал зависть отбор одаренных пюдей в искусстве. Широчайшая, но контролируемая профессионалами, система художественной самодея­тельности, музыкальные и хореографические школы и училища, радио- и телевизионные конкурсы и т. д. и т. п. Сеть густая, разветвленная, обеспечивающая при­общение к искусству на любом уровне. Трудно, даже невозможно представить себе человека, оказавшегося студентом консерватории случайно. Или подавшегося после окончания ее в инженеры. Этому препятствует меткая профессиональная ориентация, выявление ода­ренности, создание условий для ее развития.

Конечно, ни художественная самодеятельность, ни специальные школы не могут охватить всех детей. Ка-кая-то часть талантов так и остается «в потенции». I Ιο насколько их больше в спорте!

Мне кажется невероятным, что в наше время могут Пить люди, не только не приобщенные к физкультуре и спорту, но даже ровным счетом ничего не знаю­щие о них. А они есть. И имя им — легион.

Как получается, что человек, получивший образо­вание, остается в полном неведении относительно од­ной из сторон человеческой культуры — культуры физической? Естественно, школьный курс в полной мере знакомством назвать нельзя. Получается парадок­сальное положение: где-то существует мир спорта, создаются теории, накапливается опыт, растут рекор­ды, возникают новые методы тренировок, а питающие этот мир родники остаются в небрежении. Спорт как бы сам по себе (спорт для спорта?), растущая смена сама по себе.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Может быть, следовало бы со­здать среди общеобразовательных школ и физкультур­ную? Ведь существуют математические, физические, химические школы.

Многим покажется нелепой даже сама постановка такого вопроса. Но в чем же нелепость? Не в априор­ном ли отнесении физкультуры к предметам третье­степенным?

Мне могут возразить, что уже существуют спорт­школы при городских отделах народного образования. Но это школы лишь по названию, а на деле — обыкно­венные спортивные секции. Иной формой является и спортивная школа-интернат.

Я же имею в виду обычную школу, которой будет придан физкультурный уклон. В чем он заключается? Прежде всего в ежедневном приобщении детей к миру движений, в широком и всестороннем знакомстве с основами спорта, с гигиеной, анатомией, физиоло­гией…

Выпускники такой школы отнюдь не были бы обре­чены на поступление в институт физкультуры. Они были бы хорошо подготовлены для поступления в ме­дицинский и педагогический институты, на биологиче­ский и химический факультеты университетов. Соб­ственно, им не был бы заказан никакой путь, но если бы они выбрали институт физкультуры, то гораздо лучше были бы готовы к своей будущей профессии. Меньше было бы «холодных сапожников» среди тре­неров, меньше разочарований и поздних сожалений.

Уверен, что такая школа была бы популярна и ни­когда не знала бы недоборов. Кто бы из родителей не захотел, чтобы его дети получили надежные знания и заложили крепкие основы физического развития, ины­ми словами — стали истинно гармоничными людьми?

Наверное, в конкретном воплощении эта идея со­всем не так проста, но, если бы даже такие школы про­сто помогли готовить хорошее пополнение для инсти­тутов физкультуры, игра стоила бы свеч.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Кстати, у некоторых людей суще­ствует представление об институте физкультуры как о какой-то синекуре, где основным законом остается пресловутый принцип: «Сила есть — ума не надо». Глубокое заблуждение! Программа института физкуль­туры очень сложна, обширна и многопланова, учиться в нем трудно. Думаю, что имею право это у тверждать, исходя из своего студенческого (в двух институтах) и преподавательского опыта. Не сле­дует забывать, что рассчитана она всего на четыре года (явный анахронизм!), а включает, кроме зна­комства со всеми видами спорта, большое количество теоретических дисциплин, к которым лишь в последнее время прибавились математическая ста­тистика, ритмика и музыкальность, сравнительная морфология…

Трудно еще и потому, что студенту, специализи­рующемуся, скажем, по гребле, нужно пройти (пробе­гать) по всем спортивным кафедрам. Ни борцом, ни боксером, ни тренером по этим видам он и после этого быть не сможет, но эти дисциплины у него будут при­дирчиво принимать, он потратит на них времени не меньше, чем на свою «родную» греблю. Всепобеждаю­щая специализация, проникающая во все области на­шей жизни, еще не коснулась программ институтов физкультуры.

Боюсь, что буду неправильно понят. Может создать­ся впечатление, что я за узость, ограниченность, про­тив многогранности и широты. Но ведь что считать многогранностью? Верхоглядское всезнайство? Диле­тантскую способность судить обо всем и ни о чем? Или глубокое, доскональное знание своего предмета, всех его тонкостей, секретов, глубин? Я подчеркиваю: «всех», а это неизбежно требует познания теоретиче­ских основ спорта вообще, физиологии, биомеханики, смежных дисциплин и т. д. и т. п. Доскональное знание включает в себя очень многое и начисто исключает ограниченность.

Я ощущаю необходимость резко увеличить теоре­тическую программу для гребцов, надо, чтобы они были моими соавторами в познании каких-то истин, чтобы они знакомились с методами научной работы (независимо от того, будут ли они заниматься ею в дальнейшем), приучались самостоятельно принимать решения, изучать специальную литературу… Но на все это ни у них, ни у меня не г времени.

Должен ли гребец проходить курс фехтования? По логике вещей — нет, по программе — да. И борь­бы, и акробатики, и велосипедного спорта… Нет ни­каких надежд, что он станет знатоком хоть одного из этих видов. Никто на это и не рассчитывает. Просто такова инерция старых принципов образования, всегда сводившихся к попытке объять необъятное.

Одним из знамений нашего времени является спе­циализация. По-моему, она не исключает и широты, но лишь на основе признания главного направления, углубленных поисков именно в этом направлении. Смежные дисциплины привлекаются по степени их по­лезности для главного. Прежде всего спарринг — вид. Для гребли таким видом издавна считался лыж­ный спорт. До поры до времени даже существовала объединенная кафедра лыжного и гребного спорта. Многие выдающиеся гребцы были и прекрасными лыжниками. Это давало им колоссальное преимуще­ство: обеспечивалась подлинная круглогодичность тре­нировок, что для гребцов подчас совсем не просто.

Выбор смежных дисциплин можно не ограничивать одним видом, особенно для людей, решивших стать спортивными специалистами. Для тех же гребцов по­лезно знание принципов, да и практических навыков всех цикличных видов спорта. Насколько мне извест­но, попытки реформировать нынешнее положение предпринимались. Например, в Московском институте физкультуры.. Там было создано шесть факультетов мместо обычных двух. Среди них факультет водных видов спорта.

Можно спорить о рациональности объединения всех видов лишь на принципе родственного отношения к воде. Но сама идея специализации, безусловно, верна. И своевременна.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Со специализацией сложно везде. Можно ли, например, представить себе, что в наше мремя выпускник медицинского института получает диплом не с указанием своей истинной профессии (хи­рург, терапевт, окулист и т. д.), а с весьма туманной графой: специальность — лечебное дело.

Что это за дело — остается только догадываться. Практически же это означает, что выпускника можно приспособить к чему угодно, но без дополнительного совершенствования и специализации — ни к чему.

Такая система подготовки объясняется якобы по­требностью во врачах самого общего профиля на селе. Но разве на сельском врачебном участке врачу поме­тали бы глубокие знания по какому-нибудь одному разделу медицины? Да и все ли становятся участковы­ми врачами? Откуда браться пополнению для специа­лизированных клиник и институтов?

Значит, специализация все равно неизбежна. Про­сто приобретать ее приходится не в студенческие годы, а на многочисленных и дорогостоящих «курсах», «цик­лах», «совершенствованиях» и т. д. Это лишь удлиняет путь к высокой квалификации, без которой немыслим прогресс.

Я имел удовольствие на личном опыте испытать преимущества получения «конкретной» специальности «лечебное дело». После окончания института я почему- то считал себя хирургом. Ни справок, ни удостоверений, подтверждающих это, естественно, не было. Но это меня мало тревожило: я ходил в хирургиче­ский кружок, безошибочно отличал скальпель от пин­цета, умел делать (вернее, думал, что умею) несколько простых операций… Разве этого мало?

Поначалу все шло хорошо. Я начал свою блестя­щую хирургическую деятельность в небольшой боль­ничке на Таймыре. Кое-что сразу пришлось переоце­нить, в частности свое право называться хирургом. Но молодость, свобода от всяких обязанностей, готов­ность работать и учиться вселяли надежды. В трудах, ошибках и очень скромных успехах добывал я свою специальность.

Наверное, все окончилось бы хорошо: я бы многое узнал чисто практически, потом бы по разнарядке по­пал на курсы усовершенствования и получил бы на­конец вожделенную справку: «Дана настоящая… в том, что… прошел… является и т. д.». Увенчанная’ печатью, она официально произвела бы меня в хи­рурги.

Но все окончилось гораздо раньше. В больницу пришел новый главврач. Не отличаясь ни умом, ни благородством, он, к несчастью, тоже считал себя хи­рургом (не с большим основанием, чем я). Последова­ла короткая, неравная схватка. В ней на стороне мо­его конкурента было все: и демагогия, и отсутствие у меня злополучной «бумаги»…

—   Кто вам сказал, что вы хирург? — спокойно спра­шивал он у меня.

—   А вам кто сказал? — отвечал я вопросом на вопрос.

—    Курсы я окончил, справку имею, — почти лас­ково говорил он. Его позиция была настолько сильнее, что он даже не считал нужным орать на меня или то­пать ногами.

Короче, я был лишен должности хирурга и сослан на самую отдаленную и захудалую факторию Таймыра, где и был оставлен для размышлений о несовер­шенстве подготовки специалистов и о силе бумаги с печатью.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Выпускник института физкульту­ры может быть отнюдь не только тренером. Методист, оргработник любого уровня, школьный учитель, пре­подаватель в вузе — все эти профессии открыты пе­ред ним. Но ведь каждая из них требует специальной подготовки. Обеспечивает ли унифицированная учебная программа достаточную квалификацию?

Особенно остро стоит этот вопрос у заочников. Кто учится на заочном отделении? Люди, в основном уже выбравшие свой путь и свою профессию. Им нужно лишь увеличить объем специальных знаний да полу­чить диплом. Последнее они, как правило, с успехом и делают. А вот знания… Их не то чтобы мало. Даже наоборот. Именно в их обилии и кроется опасность, что заочник кое-как сдаст все и не усвоит ничего.

Если на стационаре необходимость специализации очевидна, то на заочном она жизненно необходима. Можно учить оргработника заочно. Иногда можно и тренера. Но им нужно дать именно то, чего им недо­стает в их работе, а не нагружать видимостью знаний, помощь от приобретения которых равна нулю. Я лич­но знаю немало выпускников, кончавших институт заочпо, уже работая тренерами. Я спрашивал, что изме­нилось у них после получения диплома — открылись ли новые горизонты, пришло ли понимание непонятных ранее вопросов и проблем, родились ли новые идеи? Многие отвечали, что ничего не изменилось (если не считать административных и финансовых изменений) Так за что же боролись?

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Физкультурное образование уникально по своей сути. Оно несет на себе явные биоло­гические и одновременно педагогические черты. Тре­нер прежде всего педагог. Его главная задача — увлечь, научить, раскрыть мир спорта. Он же физиолог и психолог, ибо объект его усилий — человек, фор­мирующийся организм. Об этом нельзя забывать, по­тому что в руках у тренера совсем не невинные мето­ды. Конечно, существует врачебный контроль. Но это инстанция чаще всего констатирующая и исправляю­щая уже допущенные издержки. Непосредственную ответственность за спортсменов должен нести тренер. С него можно и нужно было бы спрашивать, если б…

На заре туманной юности, совсем мальчишкой я ре­шил заняться борьбой. Мне не с кем было посовето­ваться, и никто не сказал мне, как мало подхожу я для этого вида спорта: я был худ, высок для своего возра­ста и слаб физически. О собственно спортивных тре­нировках речь могла идти лишь после основательного подготовительного периода, хорошей общефизической накачки, освоения техники.

Но мой тренер, очевидно, думал иначе. Он погонял меня по обычной схеме, научил делать бросок через бедро из стойки и переворот захватом двух рук из партера и решил, что я вполне созрел для соревно­ваний.

Правда, он дал мне указание: согнать вес и опу­ститься из своей весовой категории на две ступеньки ниже. Гнать нужно было ни много ни мало около 8 килограммов. И это для тощего мальчишки шестна­дцати лет!

Несколько дней я вообще ничего не ел и не пил. Потом валялся в дурнотном тумане парной бани. По­том бегал по стадиону с полной выкладкой, когда явился на взвешивание — убедился, что еще надо со­гнать граммов шестьсот.

На ковер я не вышел, а выплыл, потому что все колыхалось передо мной, как на волнах. Мне был уже безразличен и исход поединка, и противник, застывший и противоположном углу ковра. У меня было одно же­лание — пить! Припасть к крану и, не отрываясь, пить!

Схватка была недолгой. Естественно, я проиграл. По это была даже не четверть беды. В награду за му­ки мне досталась еще и довольно тяжелая травма, вынудившая окончательно и бесповоротно распро­щаться с борьбой.

Теперь, через много лет, оглядываясь на эту траги­комическую историю, я поражаюсь лишь одному — дремучему невежеству и непроходимой безответствен­ности тренера. А ведь он был достаточно опытен и имел какие-то дипломы. И тем не менее ровным сче­том ничего не понимал в физиологии вообще и физио­логии спорта в частности. Впрочем, если бы кто-ни­будь упрекнул его в невежестве, он бы с полным правом мог ответить: «…Это мы не проходили, это нам не задавали!»

Действительно не проходили. А надо бы. Надо бы, чтоб тренер получал неизмеримо более широкую и глу­бокую биологическую подготовку. Чтобы знал не толь­ко нормальную, но и патологическую физиологию, представлял бы опасности, грозящие при неумелом обращении с тем оружием, что дано ему в руки.

Мне кажется (да простится мне дилетантское мне­ние), что изменения программы институтов физкульту­ры, их «биологизация» стучатся в дверь.

ИГОРЬ ЕМЧУК. К сожалению, проводить реформы на бумаге гораздо легче, чем в жизни. Особенно в та­ком тонком вопросе, как работа с людьми. Возможно, когда-нибудь, в весьма отдаленном будущем, профес­сии тренера и врача сольются. Возможно. Но стоит ли ждать этих фантастических времен? Может быть, уже сегодня, даже без изменения учебной программы для тренеров, можно избежать эпизодов, подобных вы­шеприведенному? Ведь для этого важна не медицин­ская и даже не физкультурная подготовка тренера, а уровень культуры чувств. Их воспитание и есть цель всякого образования. Главнейшая цель.

Ученость как сумма определенных знаний немно­гого стоит, если специалист руководствуется сообра­жениями конъюнктурными, карьеристскими, меркан­тильными, если для него люди просто игральные фиш­ки, а цели всегда связаны лишь с собственной персо­ной. Речь идет о категориях нравственных.

Я не случайно вспомнил о системе поиска талан­тов в искусстве. Мне она кажется в самой своей ос­нове более гуманной и рациональной. Возможно, ска­зывается облагораживающее влияние искусства. Но ведь спорт тоже сродни ему. Между ними нет не­проходимой пропасти. Почему же в спорте так часто можно наблюдать небрежное отношение к человеку, равнодушие к судьбам спортсменов, от которых труд­но уже ожидать самых высоких результатов?

Для меня пробным камнем гуманизма в спорте яв­ляется отношение к детям, к новичкам, впервые пере­ступающим порог зала, бассейна, водной станции. Как на них смотреть? Как на маленьких темных лошадок, среди которых, возможно, скрывается будущая звезда? Тогда главная задача — выявить потенциального чем­пиона, а остальных поскорее отвадить от спорта, чтобы не путались под ногами.

Или как на людей, которым необходимо открыть глаза в прекрасный мир спорта, сделать их богаче, многограннее, чтобы они выросли настоящими спортс­менами по духу? Личностями? Тогда чемпиономании не может быть места. Тогда воспитание спортивного таланта — это действительно воспитание, а не натас­кивание. Тогда даже не добившиеся выдающихся ре­зультатов не становятся «отходами производства».

Я не буду говорить о системе оценки тренерской работы. Конечно, она стимулирует чемпиономанию. II хочу лишь остановиться на отношении к детям гребле. Полагаю, что оно более или менее харак­терно и для других видов спорта.

Есть ли у нас вообще детская гребля? Нет. Нет и том смысле, что не существует ни специального инвентаря, ни специальных правил, ни специальных ди­станций для детей. Они вынуждены постигать основы  академической гребли во взрослых лодках, взрослы­ми веслами. И то и другое одинаково неудобно, нефизилогично и тяжело.

Академическую лодку детям просто не поднять. Жалко смотреть, как, сгибаясь под ее тяжестью, человек двадцать девчонок и мальчишек волокут вось­мерку, как пытаются охватить и удержать, в руках тол­стенные вальки весел.

Получают ли они главнейшее из того, что нужно

получать от спорта в этом возрасте, — чисто физиче-

скую радость и гордость своей растущей силой? Наоборот. Они подавлены, унижены «посудой» с чужого плеча, растерянны. Не так уж легко преодолеть этот совсем не пустячный барьер.

А научиться в таких условиях грести? Освоить сложную технику академической гребли? Такое впечатление, что мы специально усложняем ребятам этот и без того нелегкий процесс. В настоящее время дело обстоит даже хуже, чем в прежние годы. Тогда широ­ко применялось обучение в специальных учебных ящиках, на учебных плотах. Теперь этих вспомога­тельных средств почти нет. Все воспитание проходит в лодке. И ох как горек путь учения!

Издержки такого знакомства с академической греб­лей не только в усложнении обучения. Мы теряем из- аа того сотни и тысячи ребят. Прием в секцию начи­нается лишь с 14—15 лет. Но какой мальчишка станет ждать до этого возраста, когда вокруг столько соблаз­нов? И их уводят другие виды спорта. Нам достаются лишь оставшиеся да уже покинувшие другие секции.

Но это еще полбеды. Главная беда в том, что спорт вообще и академическая гребля в частности омоло­дились. Раньше гребцы показывали свои наивысшие результаты в возрасте 25—27 лет, теперь — в 21 — 23 года. А ведь начинали и начинают все в те же 15 лет!

Значит, раньше на подготовку классного гребца ухо­дило 10—12 лет. В основном на техническую подготов­ку. Именно в те годы и был создан тот советский стиль гребли, который поразил весь гребной мир.

Теперь на подготовку уходит 5—6 лет. Но, может быть, этого и достаточно? Может быть, новые дости­жения в методике тренировок позволили без ущерба сократить сроки? К сожалению, нет. Сейчас даже у членов сборной команды страны совсем не трудно обнаружить значительные технические огрехи и недо­статки. Их надо устранять. На это уходит время. То время, которое в сборной страны необходимо для дру­гих целей.

Академическая гребля — нелегкий вид спорта, и тем не менее приход в секции 11—12-летних ребят был бы полезен и оправдан. Для этого нужно немного — облегчить детям тяготы первых спортивных лет.

Это хорошо понимают в Германской Демократиче­ской Республике, где найдены простые, но эффектив­ные способы помощи детям. Специальных детских ло­док нет и там, но зато выпускаются дешевые лодки из пластика, которые вообще не нужно вынимать из во­ды. Они стоят на приколе у плотов, и ребятам нужно лишь прийти и сесть в лодку.

Если же «посуду» приходится вынимать, то в эл­лингах заведена простейшая механизация, например рельсы, по которым при помощи маленького кабестана очень легко доставить лодку в эллинг и установить ее на место.

Возможно, «немецкий вариант» слишком сложен и дорог (уверен в обратном, даже не учитывая той сто- рицы, которой окупаются эти затраты)? Допустим. То­гда останется искать свой путь, свой вариант. А его, по сути, и искать не нужно. Он уже есть. Я говорю все о той же шлюпке. Ее надо не отменять, а, напротив, — ввести как обязательный, простой и доступный первый __ этап знакомства с греблей.

На ней будущий академист освоит основы гребка, на ней он подрастет и окрепнет физически, на ней по­любит воду и, наконец, испытает первые соревнова­тельные страсти.

Кстати, сколько возможностей дает шлюпка для организации подлинно детских, веселых, нестандарт­ных и таких необходимых соревнований! У нас же и гребле (да и в других видах спорта) пока существует лишь один способ превратить взрослые соревнования в детские — сокращение дистанции.

В проведение соревнований вообще все неудержимее прывается стандартизация. Собственно, сейчас уже нельзя говорить о системе соревнований по академиче­ской гребле, существует лишь их календарь, ибо почти псе они одинаковы. А ведь именно в академической гребле существовало немало интересных и нестандарт­ных форм, ныне забытых. Здесь были и регаты < гандикапом, и кольцевые гонки (знаменитое ленин­градское кольцо), и марафонские дистанции, и сорев­нования для отдельных классов судов…

Неужели они больше не нужны? Неужели в наше премя все спортивные соревнования должны иметь штамп Палаты мер и весов, подтверждающий их стан­дартность? Неужели из современного спорта уходит ро­мантика?

Это особенно жаль по отношению к «естественным» видам спорта. Я имею в виду те из них, которые не нуждаются в создании для себя искусственной среды (стадион, зал, бассейн…). Их не так уж много, и пре­имущества, которые дает им естественная среда, мож­но использовать лучше, полнее, интереснее.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. И все же процесс стандартиза­ции усиливается и носит всемирных! характер. Про­тивостоять ему трудно, особенно если пытаешься со­четать свои традиции с желанием придать соревнова­ниям международный характер. Печальный опыт все того же Хенлея еще один пример тому.

Но выход есть. Он не в бесполезной борьбе с тен­денциями мирового спорта. Просто создание и поддер­жание традиций, воспитание любви к ним, которой людям хватит на всю жизнь, следует отнести на те этапы постижения спорта, когда до международного уровня с его неизбежной стандартизацией еще очень далеко, — на детские и юношеские годы. Это, конечно, не значит, что традиционные и нестандартные формы соревнований, как короткие детские штанишки, долж­ны быть отброшены, лишь только мальчики и девоч­ки достаточно подрастут. Для многих они останутся навсегда. Ведь спорт существует не только в между­народном масштабе и не только для спортсменов ми­рового класса.

Есть знаменитая традиционная гребная гонка на восьмерках (опять же в Англии) между студентами Кембриджского и Оксфордского университетов. Шести­мильная дистанция и участие лишь двух команд ни­сколько не снижают ее известности и популярности. На соревнования собираются тысячи зрителей. Среди них и нынешние студенты университетов, и выпускни­ки, учившиеся здесь десятки лет тому назад. Такие соревнования делают для академической гребли не меньшее дело, чем любая международная регата.

В Киеве сейчас слагается интересная гонка — «Русановское кольцо». Она проходит по одному из старых русл Днепра и каналам, окружающим остров, на ко­тором находится новый живописный район Киева — Русановка.

Соревнующиеся команды видны на всем протяже­нии кольца. Зрители могут наблюдать борьбу не толь­ко с набережных, мостов и улиц, но даже с собствен­ных балконов. Раньше такими преимуществами могли похвастаться только велосипедисты. Гонка интересна, и будет очень жаль, если она потеряет свое лицо из-за желания подтянуть ее к междугородному, а потом, возможно, и к международному уровню.

Кстати, островная Русановка — идеальное место не только для проведения соревнований. Здесь, как гово- 1 лтся, сам бог велел создать гребную базу. Потенци­альных гребцов сколько угодно, только брось клич. Места для тренировок рядом с домом. Лучше не при­думаешь.

Это многим приходило в голову. Вопрос ставился, «осуждался и переобсуждался. Решения нет. А пока академическим лодкам вообще вход сюда запрещен. Здесь безраздельно царствует прокатная станция Алые паруса», предлагающая желающим плохие шлюпки и водные велосипеды. За деньги, конечно. Но это не останавливает людей: всегда стоит очередь. А от мальчишек вообще отбою нет, хоть им ничего и по дают без родителей и документов.

Копеечные прибыли и неизмеримые убытки!

ИГОРЬ ЕМЧУК. Да, мы теряем гребцов. Из-за не­расторопности и лености, из-за нежелания взять хотя бы то, что само идет в руки. Не потому ли в олимпий­ском 1972 году был установлен своеобразный рекорд: вся Украина была представлена в сборной команде страны одним спортсменом. Одним! А если еще учесть, что это был старожил сборной, ветеран, заслуженный мастер спорта Владимир Стерлик, то нынешний вклад Украины в греблю становится вообще нулевым.

Последний чемпионат Советского Союза (1974 г.) многих обнадежил. Среди победителей и призеров ока­залось сразу несколько украинских гребцов. Мне хо­чется верить, что это начало возрождения, связанное и со сменой гребного руководства в республиканском комитете, и с учетом прежних ошибок. Но насторажи­вает одна деталь: украинские грёбцы (естественно, кроме одиночника Николая Довганя), ставшие чемпио­нами Советского Союза, завоевали это звание в соста­ве сборных команд страны: один — в восьмерке, один — в четверке… Я уже писал о русском гребце Переселенцеве, который был чемпионом Европы в со­ставе французской команды. Но повысило ли это то­гдашний уровень отечественной гребли?

Мне опять и опять приходит на ум опыт наших коллег из Германской Демократической Республики. Цель у нас, естественно, одна — привлечь как можно больше людей к спорту, а среди них отыскать и вос­питать таланты, которым доведется высоко держать спортивное знамя страны. Но как эта цель решается у нас и как в Германской Демократической Республике?

У нас из новичков, привлеченных к занятиям греб­лей (а их меньше, чем могло бы быть), до уровня вы­соких результатов доходят лишь немногие. Но беда не в этом. Беда в том, что потерявшиеся в пути окон­чательно потеряны для спорта. Предъявление ранних и жестких требований делает отсев очень значи­тельным.

Если изобразить графически количественные соот­ношения пришедших в спорт и оставшихся в нем до конца, то получится типичный треугольник, где осно­вание — начинающие, а вершина — единицы, добрав­шиеся до высот спортивного мастерства.

Иначе выглядит фигура, отображающая те же со­отношения при организации работы по гребле в ГДР. Столь же широкое основание, но на нем построен не треугольник, а пирамида. Это не чисто геометрическая разница. Крутые грани треугольника — граница, за которой остаются отсеченные от спорта люди, парал­лельные основания пирамиды — это основная масса гребцов, достигшая определенного (пусть не самого вы­сокого) спортивного уровня. Именно с этого уровня, а не с основания» начинается отбор наиболее талантли­вых спортсменов, причем он не сводится к выхваты­ванию единиц и отсечению остальных. Создается це­лая группа перспективных спортсменов, уровень кото­рых постоянно повышается. Так на верхней грани пи­рамиды вырастает еще прямоугольник. Элита же (спортсмены экстракласса) отбираются с того (высокого уже) уровня, на котором кончается прямоугольник. В результате неизмеримо меньше потерь по пути. Каждый имеет возможность достичь своего уровня, своего «потолка». И неизмеримо больше возможностей для выбора.

Я бы назвал такую систему «системой гадкого утенка». У нас «гадкие утята» сразу же отсекаются от гребли. Нужно невероятное упорство и настойчивость со стороны «гадкого утенка», чтобы доказать свою пригодность к чему-нибудь. В ГДР же верят в прекрас­ного лебедя, потенциально скрытого в каждом «гад­ком утенке», и не спешат избавиться от него.

Конечно, немецким спортсменам помогают греб­ные интернаты — спортивные школы для гребцов, в которых они живут, тренируются, учатся. Форма удачная и у меня вызывает здоровую зависть. Но не только в них дело. Вернее, и они результат все той же культуры чувств, воспитание которой является смыс­лом работы со спортсменами и которой нам так порой не хватает.

ДИАЛОГ О ТОЧНОСТИ НАУК

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Нигде не плачут так часто и мно¬го, как на Олимпийских играх. Плачут все: счастливые победители и горькие неудачники, штангисты и яхт¬смены, легкоатлеты и боксеры, 15-летние девушки и седовласые ветераны… Льются скупые мужские и обильные женские слезы. Плач определенно стано¬вится обязательным аккомпанементом на крупнейшем спортивном празднике мира. Впрочем, было бы несправедливо считать плач су¬губо олимпийской традицией.

Плачущего нетрудно встретить и на чемпионате мира, Европы, страны — на любых соревнованиях, где встречаются достаточно квалифицированные спортсмены. Причем- чем квали-фикация выше, тем чаще льются слезы. Странная на первый взгляд закономерность. Ведь в представлении обычного человека спортсмен — это воплощенная мужественность, сила воли, стойкость. И вдруг слезы, недержание эмоций, почти истериче¬ские реакции… Не парадоксально ли? Возникает много и других вопросов. Например, та¬кой. Не селекционирует ли спорт людей с неустойчивой нервной системой, эмоционально лабильных, как гово¬рят врачи. Или (совсем кощунственная догадка), мо¬жет быть, они становятся такими в процессе занятий спортом? Тогда как же согласовать такой феномен с известной аксиомой: «Спорт — это здоровье»? Плаксивость не единственный симптом, неотдели¬мый от образа современного спортсмена. Каждому лю¬бителю спорта известно и понятие «перегорания». Фраза «Спортсмен имярек выступил ниже своих возмож¬ностей, потому что «перегорел» еще до соревнований» в тех или других вариантах встречается сплошь и ря¬дом в отчетах о спортивных соревнованиях. Что вкла¬дывается в это понятие? Речь идет о весьма распро¬страненном состоянии. Спортсмен, долго и интенсивно готовившийся к соревнованиям, проведший сотни тре¬нировок, прикидок, контрольных стартов, находивший¬ся в состоянии боевой готовности, вдруг на соревно¬ваниях оказывается несостоятельным, неспособным не только повторить свой лучший результат, но даже при¬близиться к нему. «Не пошло, — говорит он, — не получилось…» 11 действительно, у него не получаются обычные вещи. Доведенный до автоматизма динамический стереотип разлаживается прямо на глазах. Он лихорадочно начи¬нает менять разбег или укорачивать подъезд, исправ¬лять технику… Все напрасно! Не помогает ничего. Про¬исходит неотвратимый срыв. Но в чем же дело? Не хватало сил? Нет. Их сколь¬ко угодно. Уже завтра, когда злополучное выступление останется позади, спортсмен опять будет показывать свои обычные результаты. Вот если бы так на сорев¬нованиях!

Может быть, виноваты объективные причины (слишком жарко или холодно, ветрено или сыро)? Они вегда найдутся для самоуспокоения. Но, положа руку на сердце, разве в них дело? Нет, причины срыва в другом. Срыв спортивный — это прежде всего срыв нервный, «перегорание» — чисто психическое состоя¬ние;. Его чаще всего сопровождают бессонница, повы¬шенная возбудимость или вялость, раздражительность, легкая ранимость, эмоциональная лабильность, о кото¬рой шла речь вначале. Перечислите эти симптомы врачу-невропатологу, и он скажет, что речь идет о нев¬ротике, человеке с неустойчивой нервной системой. Объясните, что это спортсмен достаточно высокой ква-лификации, и врач в недоумении разведет руками.

Правда, так поступит лишь врач, не имеющий отно­шения к спорту. Специалист по спортивной медицине, наоборот, не удивится и руками разводить не станет. Для него это вещь обычная, вполне укладывающаяся в понятие «предстартовой лихорадки», или «соревно­вательного синдрома».

Кто хоть однажды стоял на достаточно ответствен­ном старте, знает, что такое нервная дрожь предстар­товых минут, сухость во рту, лихорадочный блеск глаз, состояние натянутой струны. Оно проходит после выстрела стартового пистолета. Но всегда ли прохо­дит? И сколько сил расходуется на него? А как в тех видах спорта, где старт не одномоментен, — в стрель­бе, многопопыточных соревнованиях метателей и пры­гунов, у штангистов? Так ли неизбежно это состояние, так ли неразрывно связано со спортом? А может быть, оно даже полезно? Мобилизует, настраивает на борь­бу, хоть и придает соревнованиям характер испытания нервов, а не сил, тренированности и мастерства.

Конечно, такие резко выраженные симптомы харак­терны не для всех. Наверное, нет ни одного спортсме­на, не испытавшего их, но большинство может спра­виться с ними, «себя преодолеть» и выступить в пол­ную силу, на уровне своих лучших результатов. Но многие не могут этого сделать. Так формируются спортивные характеры и судьбы, для которых найде­ны и соответствующие названия: «вечно второй», «не­раскрывшийся талант», «певец за сценой». Последнее особенно точно. Он действительно исполняет свою «арию» за сценой. И исполняет ее великолепно. Но сто­ит ему показаться перед кулисами, и он становится неузнаваемым. Куда девается его великолепная подготовка его сила и техника. Происходит еще один акт трагедии, в которой он играет роль неудачника.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Ущерб от стартовых и предстартовых «лихорадок» очень велик. Он перечеркивает подчас все планы, годы тренировок, надежды. И самое главное, выраженность их нарастает. Если спортсмен подвержен им, если он уже терпел поражения благо­даря им, то на следующем старте он волнуется еще больше, «перегорает» еще сильнее.

Есть спортсмены, весь путь которых был исковеркан этими коварными «лихорадками». Они годами могли входить в сборную страны, вернее, лишь числиться в ней, ибо выставлять их на ответственные междуна­родные старты было невозможно.

Отнюдь не частное значение этих проявлений подтверждается и тем, что в последнее время на борьбу с ними, кроме тренеров, призваны врачи и психологи. Каждый из них своими средствами пытается снять или хотя бы уменьшить излишнее волнение у спортсменов. Пока трудно судить, насколько это им удается. Но если даже они добьются изумительных успехов, то и в этом случае проблему невозможно будет считать оконча­тельно решенной. Ибо и врачи и психологи призваны устранять уже имеющиеся или формирующиеся «ли­хорадочные» реакции, а решение — в недопущении их, и профилактике.

По моему глубокому убеждению, причина их все растущей «цене» спортивных достижений, в ожесто­чившейся конкуренции, в методах отбора спортсменов.

До сих пор с ужасом вспоминаю систему прикидок и контрольных стартов, бывшую одно время в сборной команде страны по академической гребле. Чуть ли не каждый день ни свет ни заря нас будили и волокли па старт. Там уже ждал противник. Начиналась гон­ка, от результатов которой (как нас предупреждали) зависело все…

Считалось, что команда или спортсмен, прошедшие эти испытания, будут так великолепно психологически подготовлены, что им вообще некого будет бояться. На деле же получалось прямо обратное. Победители в этом прикидочном марафоне не только не закаля­лись психологически, ко превращались в издерганных субъектов, которые если и были внешне спокойны, то лишь потому, что наступило торможение нервной си­стемы и не было .уже сил на эмоции. Возможно, из этого состояния могли вывести врачи и психологи, но, наверное, легче было не доводить до него.

Метод прикидок — не единственная возможность вогнать спортсменов в болезненное состояние. Есть еще и другие. Например, неплохо действует предупрежде­ние, что от результатов предстоящих соревнований за­висит вся дальнейшая судьба спортсмена. Редкий чело­век после такого ультиматума останется спокойным, хоть, возможно, кое-кого он и простимулирует.

В этом «кое-кого» весь секрет. Надо ли доказывать, что люди не одинаковы? Что они по-разному реагиру­ют на одни и те же раздражители, нагрузки, препят­ствия? Очевидно, надо, ибо, к сожалению, для спорта характерна огульность.

Психологи подключаются к работе со спортсменами слишком поздно. На мой взгляд, их главная задача — определить индивидуальные черты характера и тем­перамента спортсмена еще до того, как ему будут предъявлены максимальные требования. «Богом» психологов и врачей должна быть индивидуализация, тогда не будет грубых издержек и отпадет необходи­мость устранять их следствия.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. О спорте принято говорить и ду­мать как о средстве, безусловно, благодетельном, по- лезном при любых условиях, спасительном. Здоровье и долголетие — прямые следствия его. Это не под- вергается сомнению, кажется самоочевидным. Но на чем основана подобная уверенность? Знают ли люди, механически повторяющие это, истинные возможности спорта? Отдают ли себе отчет в том, что в нем могут быть и опасные тенденции?

Трудно требовать это от рядового любителя спорта, болелыщика. Конечно, он знает немного. Основные ис­точники его информации — личные наблюдения и спортивная пресса. Первый источник всегда ограничен, порой, к сожалению, нередко тенденциозен. Из него легко узнать результаты, показанные определенным спортсменом на определенных соревнованиях, можно почерпнуть и объяснения конкретного успеха или не­успеха. Как правило, основные причины успеха: талант, хороший тренер, трудолюбие, высокие нравственные качества спортсмена; основные причины неуспеха: перетренировка (недотренировка), отсутствие общего языка с тренером, нарушение тренировочного и личного режима. Иными словами: неуспех спортсме­на почти всегда объясняется его личными качествами и  обстоятельствами. Редко делаются попытки проанализировать результаты спортсмена с точки зрения ме­дико-биологической, разобрать с этих позиций такие понятия как «спортивная форма» и «перетренировка».

Мы привыкли к ним, произносим их как заклинание, как будто они объясняют что-то сами по себе. Что стоит за ними? Что значит «пик спортивной формы, к которому так стремятся спортсмены и тренеры? Создается впечатление, что это нечто эфемерное, зыб­кое, ненадежное, неуловимое, как тень. Еще бы! Спортсмен выступает на соревнованиях, к которым долго и упорно готовился. Показывает хорошие ре­зультаты, попадает в сборную команду, а буквально через две недели стартует вновь, но на этот раз не­удачно, и все единодушно заявляют, что он миновал «пик формы», находится на «спаде».

Но стоит ли так стремиться покорить этот «пик», если пребывание на нем столь непродолжительно? Раз­ве цель спорта в том, чтобы однажды «выстрелить», установить пусть даже самый высокий рекорд и боль­ше никогда не приближаться к этому уровню? Разве тренируются не для того, чтобы быть готовым к лю­бым нагрузкам и испытаниям (постоянно, а не на две недели!)? Хорош был бы специалист — физик или мате­матик, если бы он, профессионально готовясь много лет, сделав один какой-нибудь расчет или экспери­мент, тут же терял свою квалификацию.

Существует крылатое выражение, что в каждой на­уке науки столько, сколько математики. Иными сло­вами, наукой можно назвать лишь то, что поддается строгому учету, может быть четко определено и классифицировано. Как с точки зрения этого требова­ния выглядит наука о спорте? Я имею в виду и теоре­тические основы физического испытания, и спортив­ную медицину.

Медицина вообще не относится к точным наукам, хотя в последнее время и пытается использовать ме­тодологию точных наук, заменить ею субъективный подход к оценке болезни и здоровья. Но здесь по меньшей мере ясна цель: устранение «поломок» орга­низма, возвращение его к норме. Спортивная же меди­цина, как это ни парадоксально, не имеет такой чет­кой цели.

Что главный объект ее забот? Укрепление здоровья еще здоровых людей или устранение «поломок» орга­низма средствами физкультуры? Контроль состояния тренированности или максимальная мобилизация ре­зервов человеческого организма? Сохранение здоровья или обеспечение рекордов?

Последнее звучит как альтернатива, да таковой, по существу, и является, ибо обеспечение рекорда, достижение того самого эфемерного «пика спортивной фирмы» не нужно для здоровья. Для его укрепления и поддержания есть другие возможности.

Что такое физкультура? Система совершенствова­ния, позволяющая развить и раскрыть физические возможности человека, поддерживать их на нужном уровне. Она делает человека здоровым, бодрым, жиз­нерадостным. Предлагает оптимальные нагрузки, безусловно полезные схемы, рациональные режимы. Она дает человеку все, что нужно для его физического бла­гополучия. Но что же тогда остается спорту, который дает и сверх того?

ИГОРЬ ЕМЧУК. У нас принято говорить «физкультура и спорт», как бы объединяя их, ставя между ними пак равенства. Правомерно ли это? В идеале они еди­ны спортсмен «выходит» из физкультуры и, прощаясь с большим спортом, вновь в нее уходит. Это в идеале. В действительности же схема часто обрывается, и уход спортсмена из спорта является уходом в «никуда». Можено привести сколько угодно разнообразнейших примеров.

Постоянное омоложение спорта, сокращение актив- поп жизни в нем еще больше усекает схему. Но дело даже не в этом. Главное противоречие между физкуль­турой и спортом в том, что у них, по сути, разные цели. Цель физкультуры — здоровье, цель спорта — максимальный результат. Если закрывать на это глаза то и наука о спорте будет совершенно дезориентирована, ибо это противоречие требует совершенно различных методических подходов к физкультурникам и спортсменам, принципиально различных оценок их фи­зиологического состояния.

Что лежит в основе комплекса ГТО, являющегося Фундаментом нашего физкультурного движения? Раз- носторонность, гармоничность, многогранность, разви­тие многих физических умений. Это стартовая пло­щадка для спорта, но сам спорт теперь не может по­зволить себе такой роскоши. Его вынужденный де­виз — специализация. Без нее немыслимо достичь вы­сокого, подлинно международного уровня.

Время многогранности прошло. Да, собственно, его никогда и не было, если речь шла о большом спорте. На античных Олимпиадах две тысячи лет тому назад выступали атлеты, специально и специализированно го­товившиеся к соревнованиям. Были иные результаты, иные методы подготовки, но мне не известно ни одного случая (я, естественно, не претендую на доскональное знание древнегреческих Олимпиад), когда бы специа­лист по кулачному бою выступал в прыжках или ме­таниях. У него хватало своих забот, ибо специализация и большой спорт неразделимы.

Между физкультурой и спортом существуют каче­ственные отличия. Спорт как раз является прекрас­ным примером возникновения нового качества при ко­личественных изменениях (резкое возрастание нагру­зок, интенсивности тренировок и объема их). Появ­ляется и принципиально новое содержание. В основе его — конкуренция, соревнование, борьба за первен­ство, чего совершенно нет и быть не может в физкуль­туре.

Спорт немыслим без конкуренции. Она — дух и смысл его, постоянный стимул для спортсмена. Еез нее нет ни соревнований, ни тренировок, ибо все­гда незримо присутствует результат, уровень, рекорд, на который нужно равняться, к которому обязательно нужно стремиться.

Подымает ли спортсмен штангу, проводит ли «бой с тенью», выгребает ли мили, делающие чемпионов, он всегда незримо, подсознательно соревнуется с против­ником, стремится подняться на ступень выше, усилить

боевую готовность. Достигнуть оптимального уровня и оставаться на нем — девиз физкультурника; каждый день подыматься на ступеньку выше — кредо спортс­мена.

В спорте находит выход дух человеческой неуспо­коенности, тот самый дух, которым жив прогресс и любой области. Поэтому и бессмысленны все разговоры о пределах человеческих возможностей, о рекордах, установленных навсегда, о результатах навеч­но. Великий украинский поэт Иван Франко очень точ­им, назвал такой дух «вечным революционером». И покаι он жив, можно не беспокоиться о будущем спорта.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Все это, безусловно, так, но, на мой взгляд, будущее спорта не столь безоблачно. И угроза ему кроется в нем самом. Она в разрыве между бурным ростом результатов и не успевающей за ним наукой о спорте.

Есть в нашей отечественной (да и в мировой) исто­рии физкультуры крупный и признанный всеми уче­нии, научный вклад которого все еще недостаточно понят и оценен. Имя его — Петр Францевич Лесгафт. Мне уже приходилось писать об этом интереснейшем человеке. Очень яркая фигура русского ученого второй Половины XIX века: общественный деятель, реформатор системы физвоспитания, крупный анатом и создатель целого направления в этой науке — функциональной анатомии, руководитель знаменитых женских курсов, публицист… Все, что он делал, было окрашено страстью, увлеченностью, темпераментом воинствующего демократа. Нет нужды подробно останавливаться на разработанных им принципах системы физвоспитания. Они общеизвестны и не устарели до сих пор.

Я хочу остановиться лишь на одном аспекте науч­ного наследия ученого — на его отношении к спорту. Оно было очень сложным и, как принято считать, оши­бочным. Создатель системы физвоспитания был против спорта!

Не то чтобы он питал личную неприязнь к нему. Просто усматривал в нем опасности, губительные для морального и физического здоровья человека. Как уче­ный честный и увлекающийся, он не мог, естествен­но, молчать об этом и страстно и запальчиво высту­пал против спорта, сравнивая его пагубное влияние ни много ни мало с действием алкоголя, азартных игр и даже с курением наркотического вещества — опиума!

Конечно, ученый до мозга костей, он понимал бес­смысленность голословных утверждений и создал тео­рию, обосновывающую его отношение к спорту. Она получила название теории прибавочных раздражите­лей. Из нее следовало, что сильные раздражения, уве­личиваясь в геометрической прогрессии, вызывают эмоциональные сдвиги, растущие в прогрессии арифме­тической. Возникают «ножницы», губительно дей­ствующие на мир эмоций человека. Таким раздражи­телем Лесгафт считал и спорт.

Особенно непримиримо он относился к соревнова­ниям, духу конкуренции, к спортивной борьбе. В них он видел источник чрезвычайно опасных раздражите­лей, опустошающих душу спортсменов и в конечном счете приводящих к их эмоциональному и нравствен­ному обеднению и упрощению.

Во всех учебниках, во всех руководствах и статьях теория трактуется как безусловная ошибка учено­го, не имеющая под собой решительно никаких осно­ваний. Все единодушны: ошибка. Но ни в одном из тех же учебников и руководств нет фактического опровержения ее положений. Если утверждения Лес- гафта умозрительны, то и опровержения страдают тем же. А может быть, теория заслуживает более при­стального внимания? Пусть даже она ошибочна. Ведь

большие ученые интересны даже в своих ошибках

На чем основывался Петр Францевич Лесгафт На фактах, бывших в его руках в то время. Современ­ный ему спорт давал пищу для размышлений. Он не ниш массовым. Более того, он был кастовым, буржуазно-дворянским по преимуществу. В нем были и настоя­щие спортсмены, честные, фанатически преданные сво­ему увлечению люди. Но не они определяли лицо спорта. Типичной фигурой был спортсмен — искатель острых ощущений. Спорт для него действительно был эквивалентом азартной карточной игры или других рискованных развлечений. Не зря же спортивные клубы тех лет строились весьма традиционно — с обяза­тельными курительными комнатами, кабинетами для азартных игр и попоек, со всеми атрибутами развле­кательного заведения. Мог ли спорт при таких условиях быть выражением здоровья, радости, бодрости и силы?

О соблюдении спортивного режима представления ныли самые смутные. Спортсмен-аристократ третировал его презрением, как нечто низкое и оскорбитель­ное. Пусть соблюдают режим те, у кого от этого зави­сит кусок хлеба, — плебеи. Ему же дозволено все. Да п какая радость от спорта, если он связан с черной работой, с ограничениями?

Высшим выражением такого понимания спорта были тогдашние соревнования. Дух фанфаронства и бахвальства великолепно уживался на них с ажиота­жем и часто спекулятивными настроениями. Процве­тали денежные призы, пари и тотализатор. Такой спорт мог действительно породить неверие в его основы, боязнь его последствий.

Из этого и исходил Лесгафт. И можно ли его упре­кать в близорукости, в том, что он не увидел в нем ни­чего другого? Да и был ли он так уж близорук? Не уда­лось ли ему подметить некие опасные тенденции в спорте, которые лишь изменились, замаскировались, но не исчезли и сегодня?

Спорт стал массовым (во всяком случае, в нашей стране), давно забыты касты и привилегии. Он обще­доступен и демократичен. Ушел дух спекуляции и наживы. Изменились цели, методы, масштабы. Но раз­ве современные соревнования предъявляют спортсмену меньшие требования, чем соревнования времен Лecгафта? Разве уменьшилось количество «прибавочных раздражений»? Нет! Оно, наоборот, выросло.

То, что Петр Францевич Лесгафт называл «приба­вочными раздражителями», на языке современной на­уки называется стрессорами, то есть воздействиями, приводящими организм к крайнему напряжению — стрессу. Такое состояние, повторяясь неоднократно, может приводить к расстройствам различных функций организма, являться прологом к болезням. Это хорошо известно врачам и физиологам. Значит, в спорте, спор­тивных соревнованиях есть опасности? Значит, «ста­рик» Лесгафт видел больше и дальше, чем мы думали?

Можно только удивляться, как он сумел из своего исторического далека усмотреть то, что мы подчас от­казываемся замечать и сегодня: огромное увеличение тренировочных нагрузок, безудержно растущую кон­куренцию и изматывающую обстановку соревнований. Очевидно, Лесгафт так энергично возражал против спорта потому, что не видел средств избежать его опасных тенденций.

Мы. современники технической революции, воспи­танные на вере в безграничные возможности науки, смотрим им в лицо гораздо смелее. Мы уверены, что опасности могут быть предупреждены, нейтрализова­ны. Но для этого нужно, во-первых, не отрицать ре­альности их существования, а во-вторых, ориентиро­вать спортивную науку на их профилактику и устра­нение.

Наша наука о спорте пока нацелена лишь на одно: на мобилизацию резервов человеческого организма, достижение максимальных результатов, сокращение путей к ним. Этому посвящены усилия тренеров, спортивных врачей, психологов. Иными словами, все, дружно игнорируя очевидное увеличение количества и силы стрессоров, идут к одной цели. И достигают ее. но какую цену платят при этом?

ИГОРЬ ЕМЧУК. Мне трудно судить о медицинских аспектах теории Лесгафта, тем более что никто никогда не подсчитывал количества раздражений (растущих якобы в геометрической прогрессии) и ощущений (растущих в арифметической прогрессии) у занимающихся  спортом. Что ни говори, а умозрительность в тео­рии большого ученого есть.

По пусть Петр Францевич Лесгафт ошибался тыся­чу раз. Мы готовы признать его право на ошибку. Ведь это имеет для нас лишь исторический интерес. Вопрос о том, имеем ли мы право на свою ошибку, будучи неизмеримо подготовленнее и опытнее, чем на­ши предшественники?

А мы ее совершаем. Совершаем, форсируя подготовку спортсменов, своими руками укорачивая их жизнь в спорте; совершаем, гонясь за беспрерывным усложнением и укрупнением соревнований; совершаем, гиперболизируя (подчас искусственно) значение рекордов и чемпионских званий… Конечно, прогресс  необратим. Невозможно его остановить или хотя бы задержать. Но можно его направить в нужное и безопасное русло, можно предупредить его издержки.

Исправление их потом обходится гораздо дороже, те недостаточно примеров? Хотя бы та же (теперь уже всемирная) проблема загрязнения окружающей среды. Очистить и оживить мертвые реки труднее, чем не допускать их гибели. Леса легко и быстро можно свести с лица земли, а сколько времени и сил понадобится на их восстановление? Хищническое от­ношение к природе, к биологической среде грозит тя­желыми последствиями. Немало тому примеров за рубежом. Недавно в прессе промелькнуло сообщение о том, что в США с помощью космического спутника были обнаружены тайные сбросы в озеро Онтарио про­мышленных отходов одной фирмой. Вон оно как — даже спутники призвали на помощь! К великому со­жалению, есть нередкие случаи подобных нарушений и в нашей стране. Хотя делается у нас в этом плане очень много. Недавно, например, москвичи с удивле­нием увидели рыболовов на гранитных берегах Мо­сквы-реки. Рыба, исчезнувшая много лет назад, вновь вернулась в реку.

Человек тоже является частью природы и, как го­ворили прежде, «венцом творения», ее высшим дости­жением. Нужно ли бездумно подвергать его воздей­ствию крайних психологических и физических нагру­зок, держать в состоянии почти постоянного напряже­ния, во всяком случае, до тех пор, пока мы не научи­лись легко нейтрализовать их влияние?

Спорт без конкуренции немыслим. Больше того, именно она и является привлекательной сущностью спорта, дающей человеку возможность раскрыть свои силы, утвердиться, познать себя.

У человека, здорового духовно и физически, есть совершенно естественная потребность в активном от­ношении к жизни, к самоутверждению, к преодолению препятствий и трудностей. Это прекрасное человече­ское качество. Как точно выразил его Карл Маркс в знаменитой анкете, которую он заполнял по просьбе дочерей! На вопрос: «Ваше понятие о счастье?» он от­ветил коротко: «Борьба!»

Настоящий спортсмен всегда борец. Борец с соб­ственным несовершенством, с устоявшимися пред- ставлениями об ограниченности человеческих возмож­ностей, с ленью, рутиной и косностью. Это его мир, и он не только живет в нем, но и сам его активно со­здает.

Спорт неотъемлем от современного человека, и человечество потеряло бы слишком многое, не будь его. Но тем более противоестественно, что сегодня в этот мир приходят до обидного ненадолго и уходят, так и не раскрыв своих возможностей, не взяв от спорта всего что, что он может дать.

Горько сознавать, что иногда происходит подмена истинных целей спорта сиюминутными, конъюнктур­ными потребностями, приводящая и к моральным, и ι. физическим издержкам. Недопустимо, что спортив­ная наука отстает от уровня достижений, плетется за эмпирикой, хоть должна, по идее, пролагать пути. Мне кажется, что предвидеть важнее, чем объяснять уже освоенное. И в этом значение теории Петра Францевича Лесгафта. Она настораживает нас, заставляет думать. И не стоит отмахиваться от этого.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. А основания для настороженности  есть. Поражает не только предвидение Лесгафта, но и повседневная реальность нашего спорта. Вот эпизод, описанный в очень интересной книге заслуженного мастера спорта, знаменитого нашего штангиста Ар­кадия Никитовича Воробьева «Сильные мира сего»: «Оматривая меня, врач сказал: «У вас позвоночник шестидесятилетнего старика». Еще в 1949 году я заработал травматический радикулит. Чем большие веса  поднимал, тем больше давало себя знать сплющива­ние позвонков. Последние годы резкие боли подчас не опускали меня по полмесяца. Стоило переусердствоть на тренировках, как я сгибался в три дуги…» Сле­дует добавить, что Воробьеву было в то время тридать четыре года, и происходило все это накануне

Римской олимпиады 1960 года, На Олимпиаду он едет в состоянии, о котором пишет: «Чувствовал себя я не­важно. Болела спина. Чтобы укротить проклятый ра­дикулит, стал применять процедуры — токи Бер- нала…»

Воробьев пишет об этом как о вещи вполне зауряд­ной. Подумаешь, выступал на соревнованиях во время обострения хронической болезни. На то и спорт, чтобы преодолевать всякие препятствия.

Больше того, на той же Олимпиаде в Риме обостре­ние хронического радикулита подстерегло и другого штангиста — не менее знаменитого Рудольфа Плюкфельдера.

Этот спортсмен решил отказаться от выступлений. И тут началось. Руководитель спортивной делегации, тренеры, представители, товарищи — все начали обра­батывать его, требуя, чтобы он принял участие в со­ревнованиях, невзирая на боли.

«Его просил и я, — пишет Аркадий Никитович Во­робьев. — И как врач, и как товарищ по команде, кото­рый на собственном опыте xopoujo знает, что такое травматический радикулит». Пдюкфельдер все же от­казался. И тогда Воробьев назвал его трусом.

Все это описано спокойна, с сознанием собственной правоты и правильности собственного понимания це­лей спорта. И это тем более странно, что выступал больным и уговаривал своего товарища делать то же самое не просто спортсмен, даже не тренер. К тому времени Воробьев окончил уже медицинский институт. А во времена эпического рассказа об этих событиях он успел защитить и докторскую диссертацию, поработать старшим тренером сборной страны по штанге и воз­главит^ наконец, отдел науки во Всесоюзном комитете по физкультуре и спорту, то есть возглавить спортив­ную науку.

На первый взгляд то, что предлагает Аркадий Во­робьев, может показаться привлекательным. Ведь речь идет о мужестве, преодолении боли, собственной сла­бости, хоть такое мужество никак не укладывается в рамки аксиомы: «Спорт — это здоровье». Да и какие, Собственно, соображения руководят спортсменом, вы­ступающим в соревнованиях больным? Преодоление себя? Жажда препятствий? Желание не подвести команду? В том же эпизоде с Плюкфельдером Воробьев вскрывает иные причины.

Он говорит, что Плюкфельдера остановила не болезнь. Просто он испугался, что она помешает ему за­пить первое место, а если бы был уверен в себе, то выступал бы и больным. Первое место ему было необходимо, чтобы сохранить свое положение в сборной команде страны, любое другое — пошатнуло бы его.

Я могу понять спортсмена, десимулирующего, как говорят врачи, то есть скрывающего свою болезнь, что- бы ему не запретили выступать на долгожданных соревнованиях. Я могу понять человека, не думающего о своем здоровье, когда нужно выручать друзей. Но я не могу понять тренеров, а тем более врачей, толкающих

На ныступление больного спортсмена.

Какие соображения руководят ими? Выиграть любой ценой? Но в спорте существует только одна це­на — цена здорового соперничества. Желание обеспечить, выигрыш любой ценой может толкнуть и на применение допинга, что уж находится, безусловно, в прямом противоречии с целями спорта.

Сейчас на крупнейших международных соревнова­ниях Олимпийских играх введен тщательный противодопинговый контроль. И надо сказать, что контроле­рам скучать не приходится: любители компенсировать недостаток силы и тренированности химическими пре­паратами находятся. Возможно, через некоторое время придется создавать не только профессиональные, но и специальные контрольные комиссии по определению состояния здоровья участников соревнований, не полагаясь на заверения руководителей и врачей команд.

Думаю, что такая комиссия, ни секунды не колеб­лясь, запретила бы участвовать в соревнованиях по подниманию тяжестей человеку с обострением хрони­ческого радикулита.

Пожалуй, такая комиссия, запретила бы выступать на помосте не только Рудольфу Плюкфельдеру, но и са­мому Аркадию Воробьеву. Думаю, что она дала бы ему рекомендацию вообще оставить тяжелую атлетику, ибо при сплющивании позвонков и часто повторяю­щихся сильных болях подымание тяжестей является прямым противопоказанием.

Аркадий Воробьев мог не обращать внимания на то, что у него в тридцать четыре года был позвоноч­ник шестидесятилетнего старика, и выступать в со­ревнованиях, невзирая на болезнь. Но разве это дела­ет честь тем методам тренировки, которыми он пользовался? Или его наставникам? Разве это совме­стимо с понятием о спорте — символе здоровья и мо­лодости?

Разговор незаметно свелся к одной тяжелой атлети­ке. И это естественно: в ней многие острые вопросы спорта обостряются до предела. Наверное, потому, что именно в штанге достигнут наибольший прогресс за последние десятилетия. Тяжелоатлеты раздвигали на­ши представления о человеческих возможностях бук­вально ежедневно, обрушивали на нас каскады велико­лепных рекордов. «Богатыри», «рыцари железной иг­ры», «самые сильные в мире» — эти звания были на­градой парням, подымавшим тонны и тонны железа. За каскадами и пышными названиями для сторонних наблюдателей как-то незаметны были проблемы, о которые больно ударялись эти самые великолепные парни.

Тяжелоатлетический чемпион определялся в сумме трех движений: в жиме, рывке и толчке двумя рука­ми Лет 30—40 тому назад существовало и пятиборье — добавлялись упражнения, выполняемые одной рукой. Откуда взялись эти движения? Какие научные обоснования лежали в основе этих упражнений? Кто Показал их полезность для здоровья спортсменов? Кто гарантировал их безвредность?

Думаю, что и специалист по тяжелой атлетике не ответит на эти вопросы. Выбор упражнений диктовала голая эмпирика, берущая начало едва ли не от цирковых номеров.

А между тем штанга далеко не безобидна. Это пре­красно знают и сами штангисты, и тренеры, и спортивные врачи. В 1972 году тяжелоатлетическое троеборье перестало существовать — из него исключили жим. Это движение много лет вызывало споры, в которые вовлекались и тренеры, и врачи, и спортивные судьи. Здравый смысл наконец победил. Но сколько лет инерции и нежелание признавать очевидные факты препятствовали этому? Сколько издержек этой инерции и отсутствия подлинно научного подхода пришлось расхлебывать спортсменам?

ИГОРЬ ЕМЧУК. Мне трудно говорить о медицинской  стороне вопроса, но не трактуем ли мы слишком расширительно понятие «здоровый человек» применимо к спортсменам? Воробьев, Плюкфельдер и десяки их коллег считаются здоровыми и годными без ограничений, страдая многие годы тяжелым радикули­том Есть у штангистов и другие «допуски», которые у  обыкновенного человека, несомненно, трактовались бы врачами как болезнь.

Не могут пожаловаться на излишние строгости и гребцы. Многих донимают те же радикулиты (большие нагрузки на спину плюс постоянное соседство воды и ветер). Я знаю случаи, когда спортсмены выступали в гонках, временно подавив острый приступ обезболи­вающими препаратами.

Наверняка можно привести сколько угодно приме­ров и из других видов спорта. О чем они говорят? Прежде всего о том, что настоящий спортсмен всегда готов сражаться до конца, даже рискуя здоровьем. Он просто не думает об этом. Цель, которую он себе по­ставил, результат, которого от него ждут, и особенно ответственность перед командой владеют всеми его по­мыслами. Он может мобилизовать все свое мужество и подняться над болезнью. И это прекрасно, как пре­красно каждое проявление величия духа.

Но решение остаться на ковре со сломанным реб­ром, выйти на ринг с вывихнутым пальцем или сесть в лодку с острым миозитом должно быть сознательно принято самим спортсменом. И им, конечно, должны руководить спортивные, благородные мотивы. Недопу­стимо, чтобы на него оказывали давление врачи или тренеры, ибо в этом случае благородство и самоотвер­женность приобретают несколько другой оттенок. По­этому позиция Аркадия Воробьева (врача и ученого) уязвима. Правда, и расчеты Рудольфа Плюкфельдера (если это действительно было так) весьма далеки от истинного спортивного духа.

ГЕЛИЙ АРОНОВ. Я тщательно проштудировал ма­териалы XII Всесоюзной научной конференции по во­просам спорта, состоявшейся во Львове в 1972 году. В центре внимания ученых был биологический конт­роль эффективности спортивных тренировок. Отрадно было читать, что наконец-то индивидуальный подход в оценке состояния спортсмена начинает не на словах, а на деле проникать в спортивную науку.

Еще приятнее, что ученые серьезно занимаются во­просами утомления и перетренировки, пытаясь по био- химическим показателям регулировать объем трениро­вок. Пусть это пока доступно в полной мере лишь для видов спорта, требующих большой выносливости (лыжи, гребля, плавание, велоспорт и т. д.), и менее показательно в скоростно-силовых и «технических» видах. Но почин подлинно научного подхода сделан, и это трудно переоценить.

Ученые заинтересовались и проблемой «эндокринные железы и спорт». Вернее сказать, жизнь застави­ли заинтересоваться, ибо железы внутренней секреции и  выделяемые ими гормоны обеспечивают приспособление организма к неразрывно связанному со спортом состоянию напряжения (стресс).

Робко, очень робко признаем мы реальные факты, соглашаемся, что современный большой спорт действует на человека не только внешне, но и вторгается в формирование его самых глубинных и тонких «внут­ренних» механизмов. Мы еще готовы признать (это было отражено в докладах конференции), что гормоны влияют на повышение мышечной трудоспособности, но упорно отказываемся согласиться, что существует и обратная связь, и мышечные нагрузки влияют на состояние желез внутренней секреции.

А если так, то, следовательно, спорт влияет на формирование всего организма, особенно в наши дни, когда в него приходят чрезвычайно рано. И всегда ли его влияние бывает благотворным? Не заблуждаемся ли мы, заменяя в столь раннем возрасте необходимую физкультуру специализированным спортом?

Постоянные стрессовые ситуации, постоянные на­пряжения приводят к расшатыванию систем организма прежде всего нервной системы. Отсюда и тот тип спортсмена, для которого предлагают даже (в отличие от остальных людей) специальное название homo sportikus (человек спортивный). Можно спорить о правомерности употребления такого термина, но о глубо­ком преобразующем и формирующем влиянии спорта спорить не приходится. Это суровая реальность, с ко­торой нужно считаться.

В медицине с древнейших времен существует прин­цип, определяющий отношение врача к больному. Он формулируется кратко: «Не повреди!» Казалось бы, какая необходимость напоминать врачу об этом, если его главная и единственная цель — помочь больному? Но необходимость есть. «Не повреди!» — это значит: применяй только те средства, в которых ты абсолютно уверен, не давай даже из самых лучших побуждений рекомендаций, могущих при каких-то условиях стать опасными, не прикрывай свою некомпетентность и не­достаток знаний скороспелыми заключениями, не экс­периментируй на больном.

Этот принцип всегда был основой нашей отече­ственной медицины. Но разве то, что недопустимо по отношению к человеку больному, более приемлемо по отношению к здоровому? Разве то же гуманное прави­ло не стучится настоятельно в науку о спорте? И ко­му, как не спортивным врачам, быть самоотверженны­ми защитниками чистоты этого принципа? К сожале­нию, иногда культ результата гипнотизирует их. Чем иначе можно объяснить сообщенные на той же Все­союзной конференции данные о применении спортсме­нами в процессе тренировок эндокринных препаратов, среди которых наиболее известен нерабол?

Этот препарат относится к группе анаболических стероидов, является сильнодействующим веществом, резко влияющим на обмен веществ, и применяется врачами при ряде опасных болезней. Применяется, кстати, он с большой осторожностью.

Не могу сказать, кому пришла в голову идея при­способить лекарство для здоровых, рекомендовать его спортсменам. Конечно, соблазняло его влияние на об­мен веществ, возможность быстро увеличить мышеч- ную массу, а следовательно, и силу спортсменов, их  способность «выдавать результат».

Первыми «здоровыми пациентами» стали предста­вители скоростно-силовых видов спорта (прежде все­го — все те же штангисты). Мышцы пошли в рост, был зафиксирован и скачок в результатах. Кажется, можно было ликовать…

По вот выдержка из газетного отчета о той же Всесоюзной конференции: «…нерабол значительно повысил эффективность тренировок, но при длительном его употреблении отрицательно влиял на половые железы. «Невидно, использование эндокринных препаратов воз­можно лишь при наличии квалифицированных меди-                         консультаций и эндокринологического конт­роля».

Тут буквально каждое слово вызывает недоумение, Нежели спортсменам, как говорят в медицине, широкой рукой давали препарат, действие которого было о· до конца известно? Но дальше — больше. Отрицательные результаты «эксперимента», доказанное вредное влияние препарата не заставляют категорически

отказаться от него. Ведь он «значительно повысил эффективность тренировок», как же пренебречь им? По он влияет на то, на что влиять не должен? Пусть этим занимаются врачи-эндокринологи. Введем еще и этих специалистов в штат служителей «культа результата».

И наконец, самый главный вопрос: чем принципиально отличается применение нерабола или другого подобного препарата от приема допинга? Только длительностью и временем приема? Что же остается от   честной спортивной борьбы, если результат зависит не от спортивного совершенствования, а от количества съеденных таблеток? В спор вступают уже не люди, а препараты, как и при допинговой стимуляции.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Есть тут и еще одна совершенно неприемлемая сторона вопроса. Если даже сомнения на счет применения препарата посещают спортивного врача или тренера, они не делятся ими со спортсме­ном. По существу, спортсмен вообще остается в неведении. Ему выдается без тени колебаний рекоменда­ция, гарантируется тот самый вожделенный, само­цельный результат. »

Спортсмена легко поймать на этот крючок. Возможно, многие согласились бы рискнуть ради рекорда даже здоровьем, сознательно пошли бы на это. Но подчас им не дают и такой возможности. Ведь для свобод­ного выбора нужна полнота информации, а информации-то у них и нет.

Наверное, здесь свою отрицательную роль сыграла  конкуренция в мировом спорте. Западный любитель­ский спорт постоянно соседствует со спортом профес­сиональным, в котором главным являются деньги, а человеческое здоровье и жизнь стоят недорого.

Меня обрадовало сообщение о заседании медицинской комиссии МОК и международного симпозиума по проблеме антидопингового контроля в спорте. Добрые надежды внушает единодушное выступление всех уча­стников симпозиума против использования гормонов в спорте. Принято и решение внести соответствующие дополнения в правила МОК по допингам. Сказано со­вершенно категорически: применение анаболиков осуждается, ввиду их опасности для здоровья.

И еще мне приятно, что заседания комиссии и сим­позиума проходили в Москве. Кому, как не нам, быть| инициаторами борьбы за чистоту спорта, пропаганди­ровать его высокие цели? Кстати, на заседании было принято и решение начать широкую разъяснительную кампанию. Именно с информации и надо начать, с разъяснения спортсменам и всем любителям спорта, что такое «дух спорта» и что чуждо ему.

ГЕЛИИ АРОНОВ. Вернее, нужно покончить с дез­информацией, выбить из сознания людей благодушно- беспочвенные представления о современном спорте, проанализировать положения, кажущиеся нам аксио­мами, чтобы, говоря: «Спорт — это здоровье и долголетие «Спорт — это путь к гармонической личности», знать, что это не просто слова, а научно обоснованные мы воды, верить, что это правда.

К стати, о спорте как о пути к гармоническому человеку. Что касается духовного развития, то это совершенно справедливо. Без спорта духовный мир современного человека ущербен, неполноценен. Что же касается развития физического, то, как это ни парадоксально, тут есть свои «но».

Для создания прочного динамического стереотипа, который является целью тренировки, нужно многократное повторение определенных упражнений. Их  должно быть доведено до автоматизма.

То же самое с гребцом-академистом. Если его не профилировать жестко и сразу («баковый» или «за­гребной»), то он может так и не приобрести высокой спортивной квалификации. Это справедливо и для дру­гих видов спорта, хотя в каждом из них есть свои осо­бенности, своя специфика.

«Специалист подобен флюсу — полнота его одно­сторонняя» — это выражение Козьмы Цруткова не­вольно приходит на ум, когда думаешь о специализа­ции в спорте. Заслуженный тренер СССР Игорь Нико­лаевич Поляков говорил о таком специалисте-гребце: «Мастер спорта по гребле на третьем номере в вось­мерке…» Зло, но точно.

Тем не менее специализация неизбежна. Она дик­туется уровнем результатов, временем, необходимым для достижения этого уровня.

ИГОРЬ ЕМЧУК. Это справедливо лишь в том слу­чае, если речь идет о слишком ранней специализации, а вернее, о натаскивании на результат. Конечно, спе­циализация и следствия ее неизбежны. Но они не бу­дут представлять никакой опасности, если у спортс­мена, переходящего к специальной тренировке, уже будет заложен прочный фундамент общефизической подготовки. Кстати, только на таком фундаменте воз­можно построить настоящее, прочное здание успеха, не грозящего ни здоровью, ни гармоническому раз­витию.

Так считаю не я один. Знаменитый немецкий тре­нер Адам описывает ситуацию, очевидно, нередко встречающуюся в его практике, когда приходится при формировании сборной команды по гребле сталкивать­ся с односторонней, узкопрофессиональной подготов­кой спортсменов: «Я не могу подтянуться на перекла­дине, но я сильный гребец… Я не могу взять на грудь штангу большого веса, но я сильный гребец… Я не мо­гу бегать, но я сильный гребец…» Что делать в этом случае? Адам считает, что все же нужно делать став­ку на атлетов, на спортсменов, успевших достичь опре­деленного уровня гармонического развития ко времени узкой профессионализации. Не в этом ли секрет успехов многих его команд?

В каждом виде спорта можно отыскать и свои ре­зервы гармоничности (если так можно выразиться). Я имею в виду упражнения и занятия, не ослабляю­щие главный динамический стереотип и в то же вре­мя способствующие гармоническому развитию. Напри­мер, для академистов таким упражнением является гребля на шлюпке. Она чудесно и гармонично разви­вает и уж никак не расшатывает «академических» на- ныков.

Может помочь и спарринг-вид. Конечно, чтобы гре­сти, надо грести, чтобы прыгать — прыгать и т. д. И тем не менее занятие лыжами для гребца помогает и его общефизической, и даже специальной подготовке, ибо нагружает нужные в специфическом гребном цик­ле группы мышц.

Специализация не вызывает у меня тревоги. При неумелом пользовании можно сделать проблему из всего, даже из обыкновенных спичек. Но все же легче научить неумеющего пользоваться спичками, чем возвращаться к способам добывания огня, применявшим­ся в каменном веке.