Skip to content

Ступени Монреаля — часть 1

Кулешов Α. – М„ «Физкультура и спорт», 1977.

R книге известного спортивного журналиста Александра Кулешова представлены публицистические очерки об Олимпиаде а Монреале. Свидетель спортивных состязаний двенадцати зимних и летних олимпиад. А. Кулешов в живой и увлекательиой форме рассказывает о XXI Олимпийских играх, акцентируя внимание на социальной стороне этого крупнейшего международного события, размышляя о прошлом, настоящем и будущем олимпийского движения.
Издание предназначено для массового читателя.

Глава I. Долгий путь к Олимпиаде

В 1970 году в Амстердаме собрались члены Международного олимпийского комитета. Представляя кандидатуру своего города, мэр Монреаля Жан Драпо говорил о его историческом прошлом. «Из многочисленных испытаний, выпавших на долю Монреаля, он всегда выходил победителем», — с гордостью произнес мэр. Он заверил присутствующих, что Игры будут «скромные, и достой­ные, и простые».

Прошло шесть лет. 17 июля 1976 года в Монреале состоялась торжественная церемония открытия Игр XXI Олимпиады.

Чем же отмечено шестилетие, которое пролегло между тор­жественными словами монреальского мэра, прозвучавшими в Ам­стердаме, и традиционной фразой: «Объявляю Игры открытыми», которую на плохом французском языке произнесла английская королева в ложе Олимпийского стадиона?

Насколько оправдались слова об испытаниях, из которых Мон­реаль неизменно выходил победителем?

Какими вехами отмечен долгий путь организаторов не к тем ступеням пьедестала почета, на которые под звуки гимна и апло­дисменты зрителей восходят спортсмены, а к тем ступеням, на ко­торые хозяев очередной олимпиады поднимают историки, журна­листы, общественное мнение? И на которые, заметим, иные органи­заторы не поднимались вообще.

Канада — огромная, богатая страна. Ее экономические ресурсы, техника, культурные традиции, безусловно, позволяли ей провести Олимпиаду на самом высоком уровне. Пусть не упрекнет меня чи­татель в невежестве: общеизвестно, что олимпиады предоставляется проводить городам, а не странам. Но столь же азбучной истиной является ныне и то, что на олимпиаду «работает»-вся страна, а когда этого не происходит, случаются разные печальные вещи, убедитель­ным доказательством чего явились, к слову говоря, XXI Игры.

Квебек — вторая по величине провинция страны. Ее особенность в том, что основное национальное меньшинство Канады — фран­цузы — составляет в ней огромное большинство — примерно 80% населения и что здесь же (отнюдь не в качестве провинциальной столицы) расположен и крупнейший город страны Монреаль с на­селением около 3 миллионов человек. Монреаль после Парижа вто­рой в мире франкоязычный город.

В соответствии с конституцией главой государства Канады яв­ляется английская королева, осуществляющая исполнительную власть через назначаемого ею, по рекомендации канадского премьер-ми­нистра, генерал-губернатора. Подобный конституционный архаизм может показаться советскому читателю нелепым. Тем не менее он существует, и им объясняется то, что Игры в Монреале открывала королева Англии. По той же причине в 1956 году Игры в Мельбурне открывал ее супруг герпог Эдинбургский, что, помню, немало нас тогда удивило. Но ведь и в Австралии английская королева явля­ется главой государства.

Сепаратистские тенденции в Квебеке, и особенно в Монреале, крайне сильны. Это привело к острым антианглийским демонстра­циям во время посещения Квебека английской королевой в середине 60-х годов, к дипломатическому инциденту при визите генерала де Голля в Канаду. Особенно эти тенденции усилились с 1969 года. Здесь нередко косятся на официантов, обращающихся к посетителям по-английски, одно время бойкотировали магазины, где отсутство­вали французские вывески. Случались и террористические акты. В 1970 году полулегальная сепаратистская организация «Фронт освобождения Квебека» осуществила похищение британского ком­мерческого советника и квебекского министра по делам трудоуст­ройства (последний был вскоре убит).

Игнорировать все это, как увидим дальше, хозяева XXI Олим­пиады не могли.

Монреаль обладает многими преимуществами для приема зару­бежных гостей. Во-первых, гостеприимство традиционно для его жителей. Далее, двойная культура, знание подавляющей частью населения двух языков, значительный след, оставленный в жизни города таким крупнейшим международным событием, как Экспо-67 – всемирная выставка 1967 года. После нее остался огромный выста­вочный комплекс «Земля людей», который ежегодно посещают около 3 миллионов туристов — число, равное населению города. Это, разумеется, сказывается на сервисе, на отельной и ресторанной индустрии. Одним словом, город привык к иностранцам.

«Но самый прославленный аспект монреальской жизни, — гово­рится в «Путеводителе», специально выпущенном к Играм, — пред­ставляет собой гастрономия». И дальше «Путеводитель» с гордостью сообщает, что в Монреале больше ресторанов, чем в иных куда более крупных городах, что образцы французской кухни здесь несрав­ненны, но представлена и кухня всех других частей земного шара.

Замечу в скобках, что для съехавшихся в Монреаль любителей спорта значительно важней, чем разнообразие и изысканность блюд «всех кухонь мира», была их стоимость. И вот тут такие эпитеты, как «высокая», «недостижимая» и т. п., к сожалению, были тоже вполне оправданы.

Монреаль не может похвастаться очень давней историей. Как отмечает все тот же «Путеводитель», «ничего не осталось теперь от гуронского поселения Хочелага, которое открыл (!) в 1535 году Жак Картье» и на месте которого в 1642 году возник Монреаль.

Гуронов и других представителей индейских племен ныне оста­лось в Квебеке менее 30 тысяч. Их истребили, загнали в резервации… Бродя по старому Монреалю, гуляя по другим районам города, зна­комясь с его памятниками и посещая соборы, можно действительно, как призывают к тому многочисленные туристские проснек! ы, про­следить недолгую историю квебекской столицы, ее основателей, первых поселенцев, ее выдающихся деятелей, знаменитых граждан. Не найдешь только следов гуронов, тех, кто жил здесь, кому при­надлежали бескрайние степи, густые леса, широкие воды, подлин­ных первооткрывателей и хозяев этой прекрасной земли…

О них вспоминают, лишь когда хотят сбыть с рук псевдоиндей­ские сувениры, мокасины или варежки из шкур да составить программу национальных танцев во время какого-нибудь празднества для иностранцев…

Обратившись вновь к официальному «Путеводителю», отметим как достоинство наличие в городе целого подземного торгового мира, раскинувшегося на 40 акрах, где на нескольких уровнях распо­ложены рестораны, кинотеатры, магазины, лавчонки и т. п.

Весь этот подземный мир создан из-за сурового климата Мон­реаля, который немало попортил крови и организаторам Игр.

«Что еще может предложить Монреаль?» — вопрошает «Путе­водитель». И сам же отвечает: если вы любите астрономию — идите в планетарий, природу — погуляйте в знаменитом Ботаническом саду, если вы религиозны – посетите церкви на любой вкус, а если интересуетесь историей и культурой, то осмотрите немногие музеи и побывайте в немногих театрах.

Как видим, особых достопримечательностей нет. Я бы даже сказал, что из крупнейших городов мира (а к таковым все же можно отнести этот город) Монреаль, пожалуй, наименее богат достопри­мечательностями.

Но сотни тысяч людей, съехавшихся в те июльские дни 1976 года в ι ород, интересовали в первую очередь не его достопримечатель­ности, а Игры XX Олимпиады.

Любители спорта хотели видеть олимпийские сражения высшего класса, они хотели видеть героев этих сражений, олимпиоников XX века.

И, надо прямо сказать, они не были разочарованы. Много мне довелось видеть олимпийских турниров, но равного монреальскому по мастерству участников — не приходилось.

Читатель может сказать: после каждой олимпиады журналисты пишут, что, мол, не было еще таких острых поединков, такого высо­кого мастерства, вот и опять знакомые фразы!

А что ж говорить, если действительно от олимпиады к олимпиаде растет мастерство, трудней и напряженней становится борьба, силь­ней конкуренция?

Разумеется, история Игр знает спортсменов-корифеев, чьи под­виги, совершенные несколько олимпиад назад, и доселе не повторены, и все же нельзя сравнивать результаты победителей прошлых, даже сравнительно недавних, олимпиад с результатами тех, кто сегодня входит лишь в шестерку, а то и десятку первых.

Это естественно: ничто в жизни не стоит на месте, все развивается, спорт поражает нас все новыми и новыми феноменальными дости­жениями во всех видах, и было бы странно, если бы столь закономер­ное явление не отражалось в первую очередь на уровне крупнейших спортивных проверок человечества—олимпийских игр. Потому с таким энтузиазмом и интересом ожидали съехавшиеся в Монреаль любители спорта начала Игр. Потому так радовались монреальцы. И потому, наверное, так возмущались и негодовали, когда их чувства ставились под сомнение.

В связи с этим хотелось бы остановиться на одном, казалось бы не таком уж значительном, эпизоде — некоем выступлении по теле­видению (а их столько, и самых разных, бывает во время олимпиад!), вызвавшем целую бурю в печати. Я имею в виду телевизионное выступление Моники Берлю—директора МОКа.

Моника Берлю заявила, что «организация не на высоте», что Игры проходят «в замкнутом пространстве», что это «Игры оргко­митета… в них мало праздничности… олимпийского духа», что она «предпочитает Игры в Мехико и Мюнхене» и т. д.

И хотя Моника Берлю выступала от собственного имени, такое заявление, учитывая ее общественный пост, многими было воспри­нято как точка зрения МОКа.

Выступление Берлю вызвало неодобрение монреальцев.

«Благодаря оргкомитету МОК получает средства, необходимые для его существования, — заявил по радио депутат от либеральной партии Жиль Худ. — Моника Берлю наверняка не присутствовала на соревнованиях… Она бы видела и слышала полный стадион, де­монстрирующий свой праздничный восторг».

Канадская газета «Журналь» приводит слова Раймонда Боше- мена, начальника службы связи Олимпийской деревни: «Советские и румынские гимнасты выразили свое восхищение церемонией от­крытия, президент Международной федерации плавания сказал, что может лишь поздравить организаторов, к нему присоединился Томас Келлер, президент Международной федерации гребли». «Зри­тели полны энтузиазма, они оказывают олимпийцам горячий при­ем — так считают и спортсмены, и руководители международных федераций», — констатирует Бошемен.

Итоги подвел в своем официальном заявлении от имени оргко­митета Луи Шантиньи, руководитель пресс-центра XXI Игр.

Выразив свое удивление и разочарование по поводу выступления «столь влиятельного представителя МОКа», Шантиньи сказал: «Мы постарались открыть наши объятия и сердца всем большой олим­пийской семье…»

Что ж, если говорить о подавляющем большинстве простых ка­надцев, то руководитель пресс-центра был прав. Тысячи людей, и молодых и старых, и монреальцев и приезжих, заполнили улицы олимпийского города, подходы к залам и стадионам. Многие из них не имели возможности попасть на соревнования: билетов не хватало, да и не так уж они были дешевы, но все радостно приветствовали гостей, охотились за значками и автографами, охотно завязывали беседы, приглашали в гости.

Все это создавало ощущение праздничности, дружелюбия, как раз и придавало этому всемирному спортивному событию ту атмос­феру интернациональной дружбы и взаимопонимания, о которых го­ворил в своем приветствии членам Международного олимпийского комитета, Организационному комитету и участникам XXI летних Олимпийских игр J1. И. Брежнев.

Здесь следует сказать, что само приветствие, отличавшееся кон­кретностью и теплотой, произвело в Монреале огромное впечатле­ние. Подчеркивалось, в частности, то место, где Леонид Ильич Бреж­нев отдавал должное трудолюбивому народу Канады за его усилия по проведению всемирного спортивного праздника. Однако главное значение послания видели в том, что все оно было проникнуто мыслью о мире, именно с этих позиций рассматривало Олимпиаду и исходило от человека, являющегося общепризнанным лидером борьбы за мир в современном обществе.

Нет сомнения в том, что канадский народ гостеприимно и ра­душно встречал олимпийцев, что он воспринимал Игры как праздник и принимал в них широкое участие в качестве зрителя и хозяина Олимпиады. А отдельные уродливые явления, прискорбные события и недоразумения, о чем речь впереди, никак не могут быть отне­сены на счет простых канадцев. У этих явлений есть свои конкретные виновники. Но, несмотря ни на что, общий праздничный итог ничто не омрачило.

Замечу, что так бывало на всех олимпиадах последнего времени, по крайней мере тех, в которых участвовали наши спортсмены. Как ни грустно, многие из этих олимпиад были отмечены неприятны­ми, порой трагическими, событиями, но общий итог — неизменное торжество духа дружбы и мира.

Прискорбные же явления оказывались возможными (да позво­лено мне будет смело утверждать — неизбежными) по той простой причине, что проходили эти олимпиады в буржуазных странах, где существует капиталистическое общество с его законами, с его язвами, С сю пороками. И никуда от этого не денешься, потому что этим за­конам подвержено любое событие, происходящее там, включая и олимпийские игры.

С этой точки зрения история подготовки Монреальской олимпи­ады, се проведение и ее уроки настолько характерны, что заслужи­ваю! обстоятельного разговора.

Вернемся к словам Жана Драпо о скромности Монреальской олимпиады.

Смета предусматривала расходы в 310 миллионов долларов. К моменту начала Игр расходы достигли без малого полутора мил­лиардов. А между тем в статье, озаглавленной «Постыдные Игры» и снабженной подзаголовком «Можно было провести скромные, хозрасчетные Игры, но Драпо не знал, как это сделать» (газета «Жур» ог 17 июля), канадский журналист Ник Мор писал: «Сегодня в Мон­реале 15 000 квартир не имеют горячей воды, 11 000 — ни ванны, ни душа… По нынешним ценам один миллиард, потраченный в Мон­реале, означал квартиры по доступным ценам для 120 000 человек».

Далее автор статьи приводит примеры спортсооружений дейст­вительно, по его мнению, скромных и вполне соответствующих олимпийским требованиям: велодром, построенный к первенству мира 1974 года за полтора месяца и обошедшийся на 70 миллионов дешевле, чем тот, что построили к Играм; футбольный стадион в Фоксборо, возведенный меньше чем за год и стоивший около 7 мил­лионов; закрытый стадион в Сиэтле, сооружавшийся в тот же «период галопирующей инфляции, на которую ссылались монреальские орга­низаторы», но обошедшийся лишь в 60 миллионов. На строитель­стве Олимпийской деревни тоже можно было сэкономить 75 милли­онов, отказавшись от, по выражению автора статьи, «никому не нужных пирамид». Он считает, что штаты Оргкомитета крайне раз­дуты, что впустую потрачены были миллионы на беспредметное консультирование, что недостаточно использовались внутренние ре­зервы. И констатирует не без иронии: «Монреаль сумел добиться, чтобы все стоило как можно дороже».

Автор статьи ссылается на пример социалистических стран, где любое спортивное строительство прежде всего связано с инте­ресами населения, с массовым развитием физической культуры.

На протяжении всех лет подготовки не проходило буквально месяца без скандала, без острых столкновений между профсоюзами и строительными компаниями, без разоблачений, связанных с фи­нансовыми злоупотреблениями, спекуляцией землей, протекциониз­мом и тому подобным.

В пример можно привести хотя бы строительство Олимпийского стадиона, этого величественного сооружения, являющегося памятни­ком одновременно и конструкторскому таланту инженеров и мастер­ству рабочих, и в то же время неосуществленным мечтам проекти­ровщиков.

Огромный серый овал, напоминающий гигантскую летающую тарелку из научно-фантастических романов, действительно впечат­ляет, хотя число мест на трибунах довольно скромное – 75 000 (а после Олимпиады оно будет сокращено до 58 000). Но колоссаль­ная наклонная башня, где должен был располагаться целый спортив­ный город, так и осталась недостроенной. Грустно торчали ее желе­зобетонные основы, и только желтый высоченный строительный кран устремлялся в голубое небо, неся на своей многометровой стреле не кирпичи и балки, а площадку с телекамерой.

Внутриполитические распри, сложность проекта, неразбериха зна­чительно задержали укладку воздвигаемого сооружения.

В течение трех месяцев продолжались забастовки и приостанов­ки работ, проводимые профсоюзами, требовавшими увеличения зарплаты. Возник вопрос о подчинении некоторых профсоюзов правительственному контролю. Это вызвало бурю протестов и волнений. Дело дошло до того, что губернатор Квебека Роберт Бурасса начал раздумывать, не пожертвовать ли олимпийскими игра­ми ради восстановления порядка.

Дальше — больше. Начал проявлять себя тот самый суровый климат, о котором говорилось в «Путеводителе». Налетели снежные бури. В один из дней ледяные ветры опустили ртутный столбик в тер­мометре до — 53°! Скорость ветра достигла 97 километров в час.

Цементные сегменты накрывали отапливаемыми палатками, что­бы они не замерзали во время сборки, а потом заворачивали каждый элемент в одеяла из пластика и оставляли так на целую неделю. И все же 15 огромных балок пришлось укреплять специальным клеем. Один из 38 сегментов технического кольца — железобетонный блок весом в 160 тонн никак не подгонялся к другим. Кольцо так и осталось слегка деформированным. В связи с этим один из рабочих пошутил: «После всего пережитого вряд ли зрители будут проверять, насколько линия прямая. Они будут до смерти рады, если успеет подсохнуть краска».

Двенадцать рабочих нашли свою смерть под обломками внезапно обвалившейся конструкции, двое погибли, сорвавшись с лесов.

Чем дороже становилось строительство, чем больше возникало злоупотреблений и беспорядка, тем больше росло возмущение об­щественности.

И тогда уже не городские власти, а правительство Квебека соз­дало Управление олимпийских сооружений, которое 20 ноября 1975 года взяло в руки все строительство, связанное с Олимпиадой.

Рассмотрев бесчисленные оставшиеся проблемы и сроки ввода сооружений в эксплуатацию, управление изменило проекты глав­ного стадиона, отказавшись от возведения чудовищной, почти двух­сотметровой башни и крыши над главным стадионом. Были при­остановлены работы даже в раздевалках, туалетах, столовых. Все усилия сосредоточили на -помещениях и сооружениях, необходимых для проведения соревнований по легкой атлетике, плаванию, цере­моний открытия и закрытия.

Аналогичные трудности и «строительные драмы» переживали и другие олимпийские сооружения, в частности Олимпийская деревня.

В результате, как известно, размещение спортсменов было ниже всякой критики.

А ведь вначале, казалось, оптимизм мэра Монреаля Жана Драпо, проявленный им в Амстердаме, имел все основания. Существующие и городе спортсооружения позволяли провести 19 из 21 олимпий­ского турнира. Множество компаний и фирм, жаждавших получить ι и гул «официальный поставщик Олимпийских игр», готовы были при­нести в дар множество всяких полезных вещей, начиная от тарелок и кончая волейбольными мячами. 250 миллионов долларов ожида­лось получить от продажи сувенирных медалей и почтовых марок. Специальная «лотерея миллионеров» с главным выигрышем в 1 мил­лион долларов имела столь большой успех, что пришлось выпустить дополнительные тиражи. Жан Драпо произнес тогда свою знаме­нитую (и роковую) фразу: «Невозможно, чтобы Игры стоили городу хоть один цент, это так же невозможно, как мужчине родить ребенка». Лучше бы он не прибегал к таким образным сравнениям. Вскоре все карикатуристы изображали господина мэра с огромным животом…

Еще бы! Чтобы обеспечить функционирование различных олим­пийских сооружений, в том числе Олимпийской деревни, пресс- центра, 77 залов, полей и площадок, необходим был персонал в 25 000 человек. Ну и потом… Отношение к организации Игр несколько изменилось. Вопреки словам о скромности и простоте, произнесен­ным Жаном Драпо в Амстердаме, президент оргкомитета и генераль­ный комиссар XXI Олимпийских игр Роже Руссо заявил: «Право же, недопустимо превращать самое крупное мировое спортивное собы­тие в незначительную манифестацию».

Расходы даже трудно стало предвидеть. Ведь 23 ООО солдат, полицейских, жандармов и агентов, обеспечивающих охрану Игр, и сложные мероприятия по безопасности как-то не предусматрива­лись в первоначальной смете. Не состоявшиеся по политическим причинам спортивные встречи, на которые уже были проданы билеты, также обошлись не в один миллион долларов.

И все же благодаря самоотверженности монреальских рабочих, труду инженеров и настойчивости организаторов к тому моменту, когда первые олимпийцы начали прибывать в Монреаль, к их приему в основном все было готово. Пусть не осуществилось все задуман­ное, что-то оказалось скромнее, что-то не успели, но Игры прово­дить было можно.

И вот тут-то, буквально накануне открытия, на долю XXI Олим­пиады выпали новые испытания, которые чуть не поставили ее под угрозу срыва.

Огромный заголовок на первой странице газеты «Франс суар» за 12 июля вещал: «Олимпийские игры: величайший разброд за восемь дней до открытия».

И далее газета сообщала: «Мы весьма далеки от олимпийского идеала, провозглашенного Пьером де Кубертэном. Столкновение между Тайванем и КНР, отказ в визах двенадцати советским журна­листам, отказ участвовать в Играх Танзании из-за присутствия Новой Зеландии, забастовка служащих телекоммуникации, недо­разумения между лордом Килланином и высокими руководителями Оттавы, Олимпийские игры в Монреале начинаются плохо… если они вообще состоятся!»

Оставив в стороне обычную для буржуазной прессы сенсацион­ность и склонность к сгущению красок, замечу, что большинство из упомянутых газетой проблем существовало в действитель­ности.

Советские журналисты визы получили и прибыли вовремя, хотя канадские власти и могли бы выдать визы побыстрей, а не тянуть до последней минуты.

Что касается Тайваня, то вопрос о его участии в Играх некоторое время висел дамокловым мечом над олимпийской столицей 1976 года.

Канадское правительство отказалось впустить в страну тайвань­скую делегацию и разрешить ей выступать под названием «Китай­ская Республика», поскольку, как известно, Канада признала Ки­тайскую Народную Республику. Между тем Международный олим­пийский комитет признает Тайвань под названием «Китайская Рес­публика».

Начались сложные переговоры. Пока тайваньская делегация в полном составе находилась в Бостоне, ожидая решения вопроса, два ее полномочных представителя (к слову говоря, постоянно про­живают» в США) — Ян Чуань-куан, бывший рекордсмен мира в десятиборье, и Чжи Чен, бывшая рекордсменка мира в спринте, прибыли в Канаду для переговоров.

Премьер-министр Канады П. Трюдо официально заявил, что «Канада любит тайванцёв» и он хотел бы, чтобы они участвовали в Играх, лишь бы они не претендовали выступать в качестве коман­ды Китая. «И речи не может быть, — сказал премьер-министр, — об исключении тайваньских спортсменов. Наоборот, я очень надеюсь, что они приедут, и тогда, уверен, им с энтузиазмом будут аплоди­ровать все канадцы».

Такие влиятельные члены МОКа, как Ж. Авеланж (Бразилия), Дж. Онести (Италия), резко подчеркивали, что единственным, кто может представлять Китай, является КНР. Американцы, в свою очередь, ι розили чуть ли не покинуть Игры, если не будет участво­вать Тайвань. Выразил свое недовольство и государственный сек­ретарь США Генри Киссинджер. Премьер-министр Канады П. Трюдо в интервью американской радиокомпании Эй-Би-Си заявил, что не понимает, почему американцев так волнует отношение Канады к Тайваню. По его мнению, Канада могла обидеть лишь тайвань­ских лоббистов в американском конгрессе, но никак не самих амери­канцев.

А губернатор одного из американских штатов заявил, что не согласен с решением Оттавы, и в знак протеста на все время Игр повесил на здании конгресса своего штата тайваньский флаг.

Он требовал, чтобы делегация США покинула Игры.

Компромиссные предложения, чтобы тайванцы шли на параде под флагом МОКа, и другие подобные же были ими отвергнуты.

В конечном счете тайваньская делегация в Играх не участвовала, но вся долгая и малоприятная возня вокруг этого не украсила пре­долимпийскую атмосферу.

Значительно более серьезные последствия имел отказ африкан­ских стран, почти шестисот спортсменов этого континента, от участия в Играх — 18 из них, по единодушному мнению специалистов, могли стать олимпийскими чемпионами. Причиной отказа послужило учас­тие в Играх Новой Зеландии, поддерживающей спортивные связи с Южно-Африканской Республикой.

Безусловно, неучастие многих сильнейших спортсменов Афри­канского континента в Монреальских играх — факт безотрадный. Он лишний раз продемонстрировал недопустимость расовой дискри­минации в спорте и подтвердил правильность действий Международ­ного олимпийского комитета и подавляющего большинства между­народных федераций, проголосовавших за исключение ЮАР.

К этим сложным международным проблемам добавились и дру­гие.

Ассоциация иранских студентов в Канаде обратилась к общест­венному мнению с призывом воспрепятствовать приезду на Игры иранского шаха. В разбросанных по городу листовках студенты обвиняли шаха в том, что он «марионетка в руках Соединенных Штатов», в том, что по его указанию был убит прославленный иран­ский борец Тахти. Активисты ассоциации, раздававшие листовки, носили маски. По сообщениям газет, двое из них были избиты неиз­вестными, по утверждению студентов — агентами СВАК, тайной иранской полиции, сопровождавшей делегацию этой страны на Игры.

На улице Шербрук на специальных временных стендах была раз­вернута выставка «Корридар» — фотографии и картины в соответ­ствии с культурной программой Игр. По указанию муниципалитета, города однажды ночью под охраной полиции выставка была демон­тирована и унесена. Это вызвало волну протестов, споры между муниципалитетом и оргкомитетом, резкую критику в печати. Участ­ники симфонического оркестра, которому предстояло играть на церемонии открытия, пригрозили забастовкой, солидаризируясь с участниками выставки.

Чередой шли и другие забастовки. Компания «Телеглоб — Кана­да», государственная организация телекоммуникаций, накануне Игр едва не оказалась парализованной, что привело бы к срыву олимпий­ских телепередач и нарушению связи. Бастовали, требуя увеличения зарплаты, 350 служащих. Они ссылались, в частности, на то, что доходы компании увеличились за год на 3 миллиона долларов и достигли ныне в чистом виде 65,8 миллиона долларов, а зарплата у них осталась без изменений. Были сорваны четыре посвященные олимпиаде телепередачи. После сложных и долгих переговоров, в которых принял участие специально назначенный правительством посредник, конфликт удалось уладить.

Забастовали служащие компании «Гидро-Квебек». Это грозило оставить город без воды. Забастовка продолжалась, несмотря на требование президента компании запретить ее под предлогом, что «она грозит здоровью и безопасности населения», особенно накануне открытия Олимпийских игр в Монреале.

Забастовали медсестры. Правительству срочно пришлось прини­мать специальный закон о незаконности этой забастовки и силой возвращать медперсонал на работу.

Грозили забастовкой шоферы такси. Они протестовали против того, что оргкомитет создал собственный парк служебных машин с солдатами за рулем, вместо того чтобы воспользоваться услугами такси. Оргкомитет в качестве компенсации выплатил профсоюзу таксистов 600 тысяч долларов. Посчитав эту сумму недостаточной, таксисты устроили «черепашью демонстрацию». Это зрелище у меня до сих пор перед глазами: сотни такси, беспрерывно сигналя, запру­дили центральные улицы Монреаля и, двигаясь со скоростью десять километров в час, остановили все движение.

Забастовали служащие «Компании алкогольных напитков», то есть, по существу, работники всех специализированных винных магазинов. Они требовали, чтобы их зарплата была не меньше чем у служащих других торговых предприятий.

Забастовали, наконец… полицейские. Как сообщали газеты, по­лицейские, обслуживающие форум, провели собрание, на котором вынесли решение бросить свои посты, если их требование не будет удовлетворено. Требование это заключалось в том, что их желтые аккредитационные карточки (речь об аккредитации и ее первосте­пенном значении для всех причастных к Играм впереди) не давали им возможности проходить в целый ряд помещений, например в раздевалки спортсменов. «Таким образом, — заявил один из высту­павших, — если б там что-нибудь произошло, мы бы не мог ли вме­шаться». Пришлось успокаивать возмущенных стражей порядка и снабдить их карточки целым рядом цветных нашлепок, позволяющих перемещаться по всему зданию.

Бастовали или грозили забастовкой строители, летчики, журна­листы, фотокорреспонденты, муниципальные служащие, шоферы грузовиков…

Одни требовали повышения зарплаты или улучшения условий труда, другие — пенсии, третьи — мероприятий, обеспечивающих безопасность полетов, четвертые — отмены драконовских мер охра­ны Игр… Правительство, или муниципалитет, или оргкомитет спо­рили, шли на уступки, предлагали компромиссы, грозили, обещали. Конфликты улаживались, но тут же возникали новые трудности, новые проблемы.

Нельзя не упомянуть и о протестах семей, живущих в трущобах, о демонстрациях безработных, возмущавшихся тем, что ежедневно из олимпийских столовых выбрасывается до 600 несъеденных обедов, в то время как им не на что прокормить семью.

Одной из проблем, возникших перед Играми, как ни парадок­сально это звучит, была такая: что будет после Олимпиады? Как расплатиться с долгами? Как покрыть миллиардный, по мнению некоторых, дефицит? Куда девать горы нераспроданных (а что они останутся нераспроданными, уже стало ясно) сувениров? В какой мере понадобятся и будут ли заполняться хоть наполовину, хоть на десять процентов, а следовательно, оправдают ли себя спорт-сооружения, построенные к Олимпиаде, или они окажутся ненужны­ми, подобно их токийским и мюнхенским предшественникам?

Вернусь к статье Ника Мора в газете «Жур». Трудно отказать ему в правоте, когда он пишет, что «принимать олимпийские игры, не приобщая их к социальным и национальным задачам, — величай­шая трата денег, времени и энергии». Автор статьи упрекает органи­заторов и монреальские власти в том, что оставшиеся после Иг р сооружения не будут доступны населению, что главная цель олим­пийских игр — «способствовать развитию любительского спорта» — не будет достигнута, что многое из построенного к Играм незачем было сооружать, а злополучную башню Олимпийского стадиона незачем заканчивать.

Достройка башни потребует, по официальным данным, 50 мил­лионов долларов, а фактически намного больше. Между тем, если ее не достроить, — не будет крыши, не будет крыши — стадион будет непригоден к эксплуатации половину года. Где же тогда брать деньги на ею содержание, на выплату ссуд, взятых при строитель­стве, процентов? Для этого, как подсчитано, нужно установить такие цены на билеты и собирать такое число зрителей, что’это может присниться лишь во сне.

«Будем смотреть правде в глаза, — заявил один квебекский ми­нистр*— всем нам придется смириться с тем, что стадион обречен приносить одни убытки».

Таких мнений в печати мелькало немало. Однако были и иные оценки.

Как ни важна судьба дорогостоящих сооружений, воздвигнутых для Олимпиады, куда существеннее для Канады другие плоды и результаты Игр. В этом смысле характерна статья под заголовком «Важно участвовать…», помещенная во влиятельной монреальской газете «Пресс». В ней говорилось об открытии Олимпиады: «В суб­боту монреальцы все вместе приняли участие в событии, которым могут по праву гордиться. Было столько сомнений в отношении Игр, их необходимости, их стоимости, даже их реальности до самой по­следней минуты, что все мы наконец облегченно вздохнули. Было столько опасений и тревог в течение этого долгого периода подго­товки, что теперь необходимо добиться полного успеха». В чем? Дальше в статье говорилось: «…если через две недели удастся убедить хоть несколько юношей и девушек в преимуществе спорта над нар­котиками, если можно привить им вкус к деятельности, любовь к достоинству, если можно воспитать чувство братства в тех, кто привык к ненависти, открыть новые горизонты перед теми, кто привык видеть лишь себя, то Игры окупят потраченные на них миллионы. Если же всего этого не удастся достигнуть хоть в какой-то степени, то и «скромные» Игры будут слишком дорогими».

Что ж, такое понимание целей олимпиады для жителей государ­ства, где она проводится, делает честь журналисту именно в капита­листической стране. Подчеркиваю: в капиталистической стране, потому что легко понять, что во всех этих пожеланиях советские люди не нуждаются. И нашему народу Московская олимпиада при­несет совсем иное…

Глава II. О мнимом гигантизме и многом другом

В последние годы, да, пожалуй, десятилетие, в разговорах об олимпийском движении частенько употребляется слово «гигантизм». Слишком много, мол, стало участников Игр, велика программа, продолжительны соревнования. Действительно, трудно сравнивать число участников первых олимпиад современности и Монреальской.

В 1896 году в Афинах 60 тысяч зрителей следили за единоборством 300 спортсменов из 13 стран. А в Монреале участников было в двадцать пять раз больше, зрителей — в пятнадцать раз (не говоря уже о теле­зрителях).

Западные историки олимпийского движения различают три пе­риода в развитии олимпиад. Первый охватывает Игры до V Олимпи­ады 1912 года, когда победителями и главными участниками были страны, в городах которых проходили Игры. С 1920 по 1936 год число участников непрерывно росло, рос и интерес к Играм во всем мире, в частности, в связи с развитием радио. И, наконец, с 1948 года число участников возросло особенно стремительно, а телевидение открыло новую страницу в развитии олимпийских игр и их популярности.

Не будем спорить о том, насколько оправданна такая периоди­зация. Так или иначе, большое число участников, разросшаяся про­грамма и привели к разговорам о «гигантизме». Возник ряд предло­жений по борьбе с ним — предварительный отбор, сокращение про­граммы, ограничение числа участников и т. п.

Мне же представляется, что если и можно говорить в применении к олимпиадам о «гигантизме», то отнюдь не о спортивном и не о количественном, что ли, а о качественном. Право же, при нынешних масштабах жизни не такое большое значение имеет, приедет на Игры 5 тысяч спортсменов, 8 тысяч или 10 тысяч. Будет в программе 21 вид спорта или 22. Продлятся Игры 12 дней, 15 или, скажем, 18. Не в этом дело.

А дело в том, что невероятно возросли требования ко всему, что сопутствует Играм, — спортивному инвентарю и сооружениям, телевидению и прессе, аппаратуре и технике, организации соревно­ваний и обслуживанию зрителей. Что помимо спортсменов на олим­пиаду собираются десятки тысяч необходимых для ее проведения людей: судей, тренеров, руководителей, ученых, спортивных диплома­тов — членов руководящих органов международных спортивных объединений, технического персонала, медицинского, журналистов, контролеров и переводчиков, солдат и полицейских, поваров и шофе­ров, представителей фирм — «официальных поставщиков Игр» и туристических компаний. На Игры съезжаются сотни тысяч зрителей со всех концов земли, многие на машинах, и среди этих зрителей коронованные особы, главы государств и правительств, звезды спор­та, экрана, театра и эстрады — так называемые «особо важные пер­соны», требующие особых условий размещения, обслуживания, пере­движения и т. п.

Да и сами организация и проведение Игр выдвигают исключитель­ные требования не только в спортивном плане.

Председатель Оргкомитета 0лимпиады-80 заместитель Предсе­дателя Совета Министров СССР И. Т. Новиков, выступая на пресс- конференции в Барселоне во время очередной сессии Исполко­ма МОКа, охарактеризовал Игры как «важное событие социально- политического характера».

Ныне проведение Олимпиады затрагивает на месяц всю жизнь — экономическую, культурную, политическую — всей страны и уж, ко­нечно, олимпийской столицы, которая, как правило, является и сто­лицей данного государства.

Я вспоминаю тихие, идиллические Олимпийские деревни Хель­синки и Мельбурна. Куда им до бетонных гигантов — олимпийских городов Мюнхена и Монреаля, словно возникших со страниц научно- фантастических романов! А разве может сравниться примитивный борцовский форум австралийского города или римские термы Кара- каллы — арена гимнастических соревнований — с чудовищным то­кийским Будоканом или с монреальским бассейном?

Да и судьи, аккуратной лесенкой сидевшие на финише гаревых легкоатлетических дорожек или обрызганные с ног до головы, топ­тавшиеся на краю бассейнов, уступили место совершенным фотофи­нишам, подводным телекамерам, электронным фиксаторам. Еще бы, ведь результат первого отделяют от результата второго уже не деся­тые, даже не сотые, а тысячные доли секунды!

Не увидишь ныне и судей в традиционных панамах, мучительно тянущих за собой рулетные хвосты, чтоб определить, далеко ли упало копье или диск. Им на помощь пришли радарные инфракрасные при­боры. Электрофиксаторы в фехтовании, оптика в стрельбе, видеоза­пись в борьбе… Электротабло не только дают исчерпывающую ин­формацию о ходе гимнастических, борцовских, боксерских и любых других поединков, но и повторяют, как это было на Олимпийском стадионе в Монреале, целые эпизоды, только что разыгравшиеся перед зрителями, подобно повторной демонстрации по телевизору. Табло величиной с четырехэтажный дом, с 38 ООО лампочек! Косми­ческий век!

Впрочем, если уж говорить о космосе, то нельзя забыть тот фан­тастический способ, каким был доставлен из Афин в Монреаль свя­щенный олимпийский огонь.

Вначале все было как и два с половиной тысячелетия назад, в 776 году до нашей эры, когда проходили первые Олимпийские игры в Олимпии. Во всяком случае, обстановка была похожей. Юноши и девушки в белых туниках зажгли от солнца священный огонь и, сме­няясь, понесли его в Афины. А затем произошло то, что не только древним грекам не снилось, но и нам, людям XX века, еще недавно не могло прийти в голову. Специальный прибор превратил ионизи­рованные частички пламени в электрический ток. Искусственный кос­мический спутник перенес генерированный олимпийский огонь в доли секунды в Оттаву, где лазерное устройство превратило его в пламя. Зажженный от пламени факел эстафетой понесли в Монреаль!

Никто уже не вспоминает ныне о гаревых дорожках — их заменил тартан. И газон на полях высевается и всходит особый — плод спе­циальной техники. И падают ныне прыгуны без малого с двух с поло­виной метровой, а шестовики — почти с шестиметровой высоты не на песок и опилки (ох, когда же это было!), а на поролоновые подушки. И стартовые колодки — целое сооружение.

И температура воды в плавательном бассейне иная, чем в том, где проходят прыжки в воду, и обе отличаются от той, что у ватерпо­листов. И не дай бог быть этой температуре на градус выше или ниже. А ведь в Мельбурне, в Риме бассейны вообще были открытые.

Помню, в Мельбурне мы, журналисты, поражались, что через каких-нибудь пару часов после знаменитого бега Владимира Куца газеты уже печатали отчет о нем и фотоснимки. Вот это оператив­ность! А ныне достаточно было зайти в любой субпресс-центр, подой­ти к аппарату, нажать клавиши — и через секунду на экране возникали не только результаты всех участников закончившегося за минуту до этого забега, заплыва или игры, но и вся предшествующая этому борьба, данные победителей, их места в зачете и, кроме того, все это одновременно с возникновением на экране отстукивалось на синхрон­ном ксероксе, и запись можно было унести с собой. Все это незави­симо от того, находился ли ты на Олимпийском стадионе, или в сот­нях километров от него в субпресс-центре соревнований по парусному спорту.

Еще одна иллюстрация масштабов современных Игр, пусть не главная, но характерная, — питание участников. По словам ответ­ственного за питание в Олимпийской деревне Роже Ганьона, гото­вившегося в течение пяти лет к этому важнейшему делу, олимпийские столовые «в состоянии угодить самым разнообразным вкусам и желудкам и удовлетворить как штангиста-тяжеловеса, начинающего свой день с поглощения четырех больших бифштексов в кленовом сиропе, так и хрупкую гимнастку, довольствующуюся на завтрак полдюжиной ягод». Несколько красноречивых цифр: ежедневно олим­пийская столовая потребляла в среднем по три с лишним килограмма пищи на человека. В меню — 188 блюд, начиная с русского борща и кончая наперченной селедкой, столь любимой исландцами, 14 ви­дов хлеба, 16 сортов салата. При этом таиландцы привезли с собой рис, итальянцы — сыр, немцы — пиво, французы — вино… Повара прибыли из всех стран. Повара — да, но не шеф-повара. Как заявил Роже Ганьон, «на олимпийских играх, как, впрочем, и везде, слиш­ком много поваров испортят соус».

Таковы лишь некоторые примеры гигантских масштабов органи­зации и обеспечения современных олимпиад. Я не касаюсь здесь совершенно нового, не существовавшего до Мюнхена вопроса обес­печения безопасности Игр, чему будет посвящена отдельная глава. Однако не могу не остановиться на некоторых аспектах медицинской службы, особенно допинговом контроле, поскольку на сегодня это превратилось в столь громоздкое и сложное мероприятие, что не­мало прибавляет хлопот организаторам очередной олимпиады.

В наше время любое крупное спортивное соревнование проходит под неусыпным медицинским наблюдением. Тем более это относится к олимпийским играм. Специальная поликлиника, пункт «Скорой помощи», бесчисленные медпункты во всех спортивных сооружениях, сотни носилок, 21 машина неотложной помощи, сотни врачей, мед­сестер и другого медперсонала должны были заботиться о здоровье олимпийцев. Только за три недели, предшествующие открытию Игр, то есть с того момента, когда Олимпийская деревня стала заселяться, и до начала соревнований (время сравнительно спокойное с точки зрения травматизма), более 2700 обитателей Олимпийской деревни обратились в поликлинику с просьбой о помощи: кто с головной болью, кто с острым аппендицитом.

Персонал клиники, работавшей круглые сутки, насчитывал 246 че­ловек, в том числе 60 терапевтов и ортопедов, 9 психиатров, 9 рент­генологов и 100 специалистов физиотерапии. А ведь поликлиника Олимпийской деревни, о которой говорилось выше, отнюдь не единственное олимпийское медицинское учреждение на Олимпиаде.

Привожу эти цифры, чтобы дать понять, насколько сложно и обширно медобслуживание на Играх. Медобслуживание, имеющее целью уберечь спортсменов от всевозможных несчастных случаев. Но не менее сложна и громоздка система контроля, призванная убе­речь здоровье спортсменов от… них самих. Иначе говоря, антидо­пинговая служба.

Почти после каждого забега, заплыва, заезда первая шестерка победителей и некоторые другие участники, а в ряде видов спорта любые по выбору жюри или судей спортсмены подвергаются анти­допинговому контролю. Сложнейшие анализы с применением элект­ронных машин, с использованием хромотографических и спектрогра­фических  методов позволяют обнаружить даже ничтожные следы любого из 100 запрещенных веществ, включая десяток таких, которые ускользали от выявления на прошлых Играх.

Впервые в Монреале осуществлялся контроль наличия анаболи­ков, то есть веществ, позволяющих искусственно увеличить мышеч­ную массу. Специальная служба Национального института научных исследований занималась этим делом.

«Речь идет прежде всего о защите здоровья спортсменов, — заявил президент медицинской комиссии МОКа принц Александр де Мерод, — кроме того, мы хотим, чтобы условия соревнований были равными для всех».

Что же, подобное заявление следует всячески приветствовать. Другой член медицинской комиссии МОКа сэр Вилиам Ослер, круп­нейший канадский специалист, выразился хоть и грубовато, но зато весьма образно. «Главное отличие человека от собаки, — сказал он в интервью газете «Монреаль-матен», — заключается в том, что человек все время стремится принимать пилюли. — И добавил: — С тех пор как Адам протянул Еве яблоко, человек старается всеми путями сделать то, чего делать нельзя, но… никакой стимулятор не заменит работы».

Оставив на совести уважаемого профессора несколько необычные формы выражения своей мысли, согласимся, что сама мысль спра­ведлива.

Стремление оберегать здоровье спортсменов было настолько сильно, что многие делегации нарушали установленную норму вра­чебного представительства, согласно которой полагалось 4 человека медперсонала на 25 спортсменов и еще одного на каждые следую­щие 25. Врачи, сестры, физиотерапевты включались в состав делега­ций в качестве работников других служб. По этому поводу лорд Кил- ланин как-то пошутил: «Я встретил лишь одного повара, который был таковым на Олимпиаде. И был счастлив пожать ему руку…»

В общей сложности за время Игр было взято около 2500 допин­говых проб. И не следует думать, что это простое дело. Надо было предупредить спортсменов, отвести в специальное помещение, дож­даться пробы (а в силу нервной заторможенности спортсменов иной раз приходилось ждать по часу). Проба помещалась в два сосуда, в присутствии врача команды опечатывалась; один сосуд отправлялся под охраной в лабораторию, второй за семью замками хранился в специальном сейфе на случай протеста.

Можно себе представить всю сложность антидопинговой службы!

Однако, когда речь идет о здоровье людей, не приходится жалеть ни средств, ни времени.

А вот так называемый секс-контроль, имеющий целью выявление у спортсменок мужских гормонов (а следовательно, и физических преимуществ над другими женщинами-участницами), представляется мне (да и многим журналистам и спортсменам, с которыми пришлось говорить по этому поводу) надуманным.

К счастью, такой контроль проводился лишь один раз в жизни спортсменки (за 48 часов до выступления), при этом действительны были сертификаты, выданные не только на Играх в Мехико и Мюн­хене, но и на чемпионатах мира и континентов, проводимых соот­ветствующими международными федерациями. И если уличенные в принятии допинга еще встречаются, то что-то не припомню спорт­сменку, снятую с Игр как не прошедшую секс-контроль.

Можно было бы и не говорить столь подробно о контроле спорт­сменов, однако мне кажется это необходимым, поскольку дает убе­дительную иллюстрацию возникновения новых сложных обязанно­стей у организаторов олимпиад.

 

Еще одна иллюстрация масштабов современных Игр, пусть не главная, но характерная, — питание участников. По словам ответ­ственного за питание в Олимпийской деревне Роже Ганьона, гото­вившегося в течение пяти лет к этому важнейшему делу, олимпийские столовые «в состоянии угодить самым разнообразным вкусам и желудкам и удовлетворить как штангиста-тяжеловеса, начинающего свой день с поглощения четырех больших бифштексов в кленовом сиропе, так и хрупкую гимнастку, довольствующуюся на завтрак полдюжиной ягод». Несколько красноречивых цифр: ежедневно олим­пийская столовая потребляла в среднем по три с лишним килограмма пищи на человека. В меню — 188 блюд, начиная с русского борща и кончая наперченной селедкой, столь любимой исландцами, 14 ви­дов хлеба, 16 сортов салата. При этом таиландцы привезли с собой рис, итальянцы — сыр, немцы — пиво, французы — вино… Повара прибыли из всех стран. Повара — да, но не шеф-повара. Как заявил Роже Ганьон, «на олимпийских играх, как, впрочем, и везде, слиш­ком много поваров испортят соус».

Таковы лишь некоторые примеры гигантских масштабов органи­зации и обеспечения современных олимпиад. Я не касаюсь здесь совершенно нового, не существовавшего до Мюнхена вопроса обес­печения безопасности Игр, чему будет посвящена отдельная глава. Однако не могу не остановиться на некоторых аспектах медицинской службы, особенно допинговом контроле, поскольку на сегодня это превратилось в столь громоздкое и сложное мероприятие, что не­мало прибавляет хлопот организаторам очередной олимпиады.

В наше время любое крупное спортивное соревнование проходит под неусыпным медицинским наблюдением. Тем более это относится к олимпийским играм. Специальная поликлиника, пункт «Скорой помощи», бесчисленные медпункты во всех спортивных сооружениях, сотни носилок, 21 машина неотложной помощи, сотни врачей, мед­сестер и другого медперсонала должны были заботиться о здоровье олимпийцев. Только за три недели, предшествующие открытию Игр, то есть с того момента, когда Олимпийская деревня стала заселяться, и до начала соревнований (время сравнительно спокойное с точки зрения травматизма), более 2700 обитателей Олимпийской деревни обратились в поликлинику с просьбой о помощи: кто с головной болью, кто с острым аппендицитом.

Персонал клиники, работавшей круглые сутки, насчитывал 246 че­ловек, в том числе 60 терапевтов и ортопедов, 9 психиатров, 9 рент­генологов и 100 специалистов физиотерапии. А ведь поликлиника Олимпийской деревни, о которой говорилось выше, отнюдь не единственное олимпийское медицинское учреждение на Олимпиаде.

Привожу эти цифры, чтобы дать понять, насколько сложно и обширно медобслуживание на Играх. Медобслуживание, имеющее целью уберечь спортсменов от всевозможных несчастных случаев. Но не менее сложна и громоздка система контроля, призванная убе­речь здоровье спортсменов от… них самих. Иначе говоря, антидо­пинговая служба.

Почти после каждого забега, заплыва, заезда первая шестерка победителей и некоторые другие участники, а в ряде видов спорта любые по выбору жюри или судей спортсмены подвергаются анти­допинговому контролю. Сложнейшие анализы с применением элект­ронных машин, с использованием хромотографических и спектрогра­фических  методов позволяют обнаружить даже ничтожные следы любого из 100 запрещенных веществ, включая десяток таких, которые ускользали от выявления на прошлых Играх.

Впервые в Монреале осуществлялся контроль наличия анаболи­ков, то есть веществ, позволяющих искусственно увеличить мышеч­ную массу. Специальная служба Национального института научных исследований занималась этим делом.

«Речь идет прежде всего о защите здоровья спортсменов, — заявил президент медицинской комиссии МОКа принц Александр де Мерод, — кроме того, мы хотим, чтобы условия соревнований были равными для всех».

Что же, подобное заявление следует всячески приветствовать. Другой член медицинской комиссии МОКа сэр Вилиам Ослер, круп­нейший канадский специалист, выразился хоть и грубовато, но зато весьма образно. «Главное отличие человека от собаки, — сказал он в интервью газете «Монреаль-матен», — заключается в том, что человек все время стремится принимать пилюли. — И добавил: — С тех пор как Адам протянул Еве яблоко, человек старается всеми путями сделать то, чего делать нельзя, но… никакой стимулятор не заменит работы».

Оставив на совести уважаемого профессора несколько необычные формы выражения своей мысли, согласимся, что сама мысль спра­ведлива.

Стремление оберегать здоровье спортсменов было настолько сильно, что многие делегации нарушали установленную норму вра­чебного представительства, согласно которой полагалось 4 человека медперсонала на 25 спортсменов и еще одного на каждые следую­щие 25. Врачи, сестры, физиотерапевты включались в состав делега­ций в качестве работников других служб. По этому поводу лорд Кил- ланин как-то пошутил: «Я встретил лишь одного повара, который был таковым на Олимпиаде. И был счастлив пожать ему руку…»

В общей сложности за время Игр было взято около 2500 допин­говых проб. И не следует думать, что это простое дело. Надо было предупредить спортсменов, отвести в специальное помещение, дож­даться пробы (а в силу нервной заторможенности спортсменов иной раз приходилось ждать по часу). Проба помещалась в два сосуда, в присутствии врача команды опечатывалась; один сосуд отправлялся под охраной в лабораторию, второй за семью замками хранился в специальном сейфе на случай протеста.

Можно себе представить всю сложность антидопинговой службы!

Однако, когда речь идет о здоровье людей, не приходится жалеть ни средств, ни времени.

А вот так называемый секс-контроль, имеющий целью выявление у спортсменок мужских гормонов (а следовательно, и физических преимуществ над другими женщинами-участницами), представляется мне (да и многим журналистам и спортсменам, с которыми пришлось говорить по этому поводу) надуманным.

К счастью, такой контроль проводился лишь один раз в жизни спортсменки (за 48 часов до выступления), при этом действительны были сертификаты, выданные не только на Играх в Мехико и Мюн­хене, но и на чемпионатах мира и континентов, проводимых соот­ветствующими международными федерациями. И если уличенные в принятии допинга еще встречаются, то что-то не припомню спорт­сменку, снятую с Игр как не прошедшую секс-контроль.

Можно было бы и не говорить столь подробно о контроле спорт­сменов, однако мне кажется это необходимым, поскольку дает убе­дительную иллюстрацию возникновения новых сложных обязанно­стей у организаторов олимпиад.

Ведь в Хельсинки, Мельбурне, даже в Риме, никто, по существу, не занимался допинговыми проверками.

Да и веществ, которые считаются таковыми, с каждым годом становится все больше, и все трудней их распознавать. А потому дороже, сложней аппаратура и ее применение.

Теперь несколько слов о транспорте.

Транспорт, как ни привыкли мы к его обыденности, играет на олимпиадах важную роль. При нынешних масштабах игр Олимпий­ская деревня, как правило, расположена довольно далеко от боль­шинства спортсооружений. Не от всех, повторяю, но от большинства. Поэтому попадают туда спортсмены с помощью специального или городского транспорта. А в таких городах, как Монреаль, уличное движение, что характерно для крупных западных городов, крайне интенсивно. Бесконечные пробки, заторы, задержки.

Попытки облегчить дорогу олимпийцам обычно мало что дают. Помню, в Риме перед спецавтобусами, на которых возили спортсме­нов, мчались мотоциклисты с сиреной. Но как только раздавался ее тревожный вой, все пешеходы сходили с тротуаров, а водители нажи­мали на тормоза, чтобы посмотреть, что происходит. В результате вместо выигрыша во времени автобусы опаздывали.

Конечно, идеальный транспорт — метро, не подверженное сти­хийности уличных гольфстримов. Но, во-первых, какой олимпииский город мог похвастаться столь обширной и удобной сетью, как в Москве? А во-вторых, во время олимпиады публики становится зна­чительно больше, и она стремится в те же часы на те же объекты, что и спортсмены.

И вот, представьте себе положение, допустим, борца. Он отбо- ролся первый круг, ему бы отдохнуть, а он не успевает съездить в деревню и вернуться ко второму кругу. Еще трудней в день финаль­ных схваток. Да и взвешивание не всегда организуется в деревне. А ведь после него надо успеть вернуться, поесть — и снова в зал…

А если что-то забыли, задержался запасной, да мало ли что бывает?..

Короче говоря, точно действующее расписание движения спец­автобусов, наиболее рациональный их маршрут, обеспечение служ­бой дорожного движения «зеленой улицы» олимпийцам, уж не говоря о желательности приближения спортсооружений к месту жительства спортсменов, — все это ныне проблемы, от которых у организаторов нередко возникает мигрень. Тем более что касаются эти трудности не только спортсменов, но и судей, и журналистов, да, наконец, нельзя забывать о сотнях тысяч туристов, прибывших в город (часто на своих машинах).

А регулировщиков и водителей, знающих город, не хватает. Хочется вспомнить здесь способ, с помощью которого выходили из положения монреальские транспортники. Для официальных лиц имел­ся специальный парк более чем в тысячу обслуживаемых шоферами- солдатами машин. Их, разумеется, не хватало, и их пригоняли из других городов.

Однажды, вызвав такую машину в отель «Шератон», я попросил отвезти меня в зал «Мезоннёв». Водитель, молодой солдат в берете, честно признался мне, что в Монреале первый раз, что не имеет ни малейшего представления о дороге, и спросил, не знаю ли дорог и я. Когда выяснилось, что мне она тоже неведома, он со вздохом вклю­чил микрофон и сообщил в диспетчерскую заказанный мною мар­шрут. И тогда из микрофона раздался уверенный голос, который сопровождал нас всю дорогу. «До угла доехал, где церковь?» — зву­чало в микрофоне. «Да», — докладывал солдат. «Крути направо, пока не пересечешь сквер». «Ясно», — говорил солдат и крутил направо.

Так и вели его из диспетчерской, словно бомбардировщик на цель, пока мы не прибыли в «Мезоннёв». Тоже, конечно, способ…

Во время Игр приходится закрывать улицы, устанавливать одно­стороннее движение, а полиции быть особенно терпеливой с ино­странцами, впервые попавшими в город, да еще порой откуда-нибудь из Англии, где левостороннее движение.

Разумеется, не облегчают дело и языковые барьеры.

И как ни стараются бесчисленные переводчицы и полицейские, специально подучившие иностранные языки, в знак чего носят на мундире флажки соответствующих стран, их, конечно, не хватает. Поэтому огромное значение приобретает наглядная информация указатели на улицах, перекрестках, площадях. В общем, теперь они уже стали довольно привычными, поскольку повторяются от олим­пиады к олимпиаде. Но количество их столь устрашающе возрастает, что может рано или поздно запугать любого. Так, в Монреале офи­циальный справочник содержал 89 условных знаков, начиная от обо­значения остановок транспорта, раздевалок, банков, медпунктов и кончая изображением босой ноги («снимайте обувь!») или сложного набора конфет («кондитерские»).

Современные олимпиады — событие не только спортивное, поли­тическое, экономическое, но, как известно, и культурное. За послед­нее время в столицы олимпиад съезжались бесчисленные ансамбли, гастролеры, театральные и танцевальные группы. Они выступали не только в Олимпийской деревне, в интернациональном клубе, но и на специальных концертах в городских театрах и залах.

Вообще «культурные мероприятия» сопровождают олимпиады начиная с 1912 года. Однако подлинного расцвета они достигли в последние годы. Что касается Монреаля, то здесь по просьбе МОКа Оргкомитет составил строго национальную программу, включавшую более 500 концертов, спектаклей, фестивалей, выставок и пр. В них принимали участие Квебекский оперный театр. Монреальский сим­фонический оркестр, Канадская Торонтская онера. Большой канад­ский балет, Национальный балет, Виннипегский королевский балет… Давали и специально написанную к Играм музыкальную комедию «Олимпиада».

Канадский совет фольклорных зрелищ также подготовил соот­ветствующую программу — индейские танцы, танцы западного края, хор атлантических провинций. Выступали эстрадные ансамбли. Кро­ме того, устраивались выставки живописи, фотографий, керамики, народные умельцы прямо под открытым небом на глазах публики изготовляли свою продукцию. Был проведен кинофестиваль.

Говоря о размахе Игр, нельзя, разумеется, обойти молчанием средства информации. Об этом много писали. Поэтому напомню лишь вкратце некоторые факты. В одном справочнике, рассказываю­щем о работе канадского телевидения, образно говорилось: «Пред­ставьте себе, что вам надо ежедневно заботиться о нуждах семьи из 23 человек. А теперь вообразите, какие проблемы возникнут перед вами, если на две недели в летнее отпускное время к вам нагрянет еще 1000 друзей и родственников». Справочник приводит эту картину для того, чтобы наглядней показать, с чем столкнулось канадское радио и телевидение, ежедневно информирующее 23 миллиона слу­шателей, во время Олимпиады, когда эта цифра превысила миллиард!

3600 цветных телевизоров были установлены в спортсооружениях и в пресс-центрах Монреаля для удобства зрителей и журналистов. 1600 техников «Радио Канады» обслуживали телеустановки и тысячи радиомикрофонов, настолько чувствительных, что они доносили до зрителей и слушателей на далеких континентах даже шелест ветра в складках флага. Десятки репортажных фургонов, несколько верто­летов, сотни камер передавали в контрольный центр изображения на 1000 мониторов, и здесь съехавшиеся со всего мира комментаторы выбирали то, которое им хотелось. А прибыли в Канаду работники 60 телевизионных и 110 радиокомпаний. Им предоставили три сотни комментаторских кабин или мест.

Пленки с записями и видеомагнитофонные ленты, ежедневные двадцатиминутные сводки, фильмы направлялись в специальный центр, который переправлял все это по адресам самолетами или распространял с помощью спутников.

Были использованы весьма остроумные способы передач. Напри­мер, велогонка транслировалась с помощью мини-камеры, установ­ленной на приземленном автомобильном шасси, камера передавала сигналы на вертолет, сопровождавший гонку на высоте около 300 мет­ров, откуда связь шла на ближайший телецентр, затем на репортажный фургон и, наконец, на главный центр.

Раз уж речь зашла о телевидении, хочется высказать несколько мыслей по этому поводу.

Вряд ли нужно говорить о том огромном интересе, какой спорт вызывает в современном мире. Олимпиады, на все время их проведе­ния приковывающие к себе внимание всей мировойобщественности, служат тому ярким доказательством. Большая роль в этом отводится телевидению, дающему возможность уже миллиардам, а не миллио­нам людей присутствовать на увлекательных соревнованиях. В опре­деленном смысле, на мой взгляд, по телевизору даже интереснее смотреть спортивные поединки. Во-первых, оно повторяет, да еще в замедленной записи, особенно острые моменты — забитый гол, но­каут, финиш стометровки… Во-вторых, мало кто из зрителей на ста­дионе, тем более на большом, имеет возможность столь близко сидеть к арене, чтобы видеть крупным планом лица спортсменов, детали технических приемов и т. п. Кроме того, находясь, скажем, на соревнованиях по легкой атлетике, зритель даже в паузы не имеет возможности смотреть, допустим, плавание. Телевизор же позволяет путем простого переключения программ как бы одновременно при­сутствовать на многих соревнованиях. Наконец, наблюдаемое на экране сопровождается квалифицированным комментарием, что де­лает все понятным не только для знатоков.

Разумеется, телевидение лишь в слабой степени передает общую атмосферу зала, так называемый эффект присутствия, зрительское окружение…

Следует заметить, что канадское телевидение грешило и некото­рой односторонностью в освещении Игр. Но, в конце концов, не мо­жет же быть все идеальным.

В Монреале, думается, телевидение справилось со своей задачей. Передачи велись по четырем программам — двум на французском и двум на английском языках. Помимо непосредственньгх и повторных трансляций соревнований в конце дня, вечером, ночью передавались сводные мозаики с итогами дня, рассказы о наиболее интересных выступлениях, пресс-конференции чемпионов, интервью с ними, рас­сказы о них. Иные — заранее снятые на родине.

Так, отлично выглядели телеочерки о Василии Алексееве и Нелли Ким. Им задавали вопросы. Они отвечали (Ким на английском). Показали их семьи, их работу и тренировку дома. Очень хорошо вела свои часовые передачи «Зовите меня Лиз» ведущая французской программы. Она приводила в студию интересных, порой весьма неожиданных людей. Все ее интервью были полны юмора и изобре­тательности, а комментарии остроумны и тактичны.

Не надо быть пророком, чтобы предсказать, что телевидение будет играть все возрастающую роль на грядущих олимпиадах. И не только с точки зрения показа самих спортивных поединков, но и показа страны олимпиады, ее людей, ее культуры, ее жизни. Трудно в этом смысле переоценить ответственность, которая выпадет на долю нашего телевидения в 1980 году.

А теперь мне бы хотелось поговорить еще об одном, ну если не новом «явлении», то, во всяком случае, приобретшем огромное значение — аккредитации.

Несколько олимпиад назад было не так уж много различных форм одежды у тех, кто их обслуживал, да и значков, указывающих каче­ство того или иного участника тоже — спортсмен, тренер, судья, журналист, руководитель…

В Монреале одних только форменных одежд для персонала было 24 вида, начиная от красных для переводчиц, синих для фотографов или желтых для хронометристов и кончая бело-серыми для шоферов, желто-белыми для разносчиков информационных бюллетеней или зелено-белыми для посыльных.

Но особенно сложной была система аккредитации. В прокрустово ложе ее 12 категорий были втиснуты, казалось бы, все возмож­ные гости и участники, ею были до мелочей предусмотрены их права.

Аккредитация ныне играет на олимпиадах столь важную роль, что о ней необходимо сказать подробней.

Начинается она задолго до Игр. Установлены жесткие сроки, к каковым все участвующие страны должны прислать в оргкомитет свои заявки на участников, сопровождающих, журналистов за под­писью национальных олимпийских комитетов или — для некоторых категорий —>- президентов международных федераций. В соответст­вии с этим в страны высылаются аккредитационные удостоверения за подписью оргкомитета, где указаны фамилия, имя, дата рождения, адрес, профессия и спортивная функция обладателя.

С этим удостоверением вместо паспорта человек въезжает в страну олимпиады, и на время пребывания в ней оно является его единствен­ным документом. В удостоверение, вернее в его плексигласовую ко­рочку, вклеивается фото владельца так, что его нельзя заменить, в нем есть подпись владельца и подпись национальных властей, га­рантирующих, что все данные — подлинные и принадлежат тому, кому принадлежит удостоверение. Иногда к удостоверению кое-что добавляется и вкладывается все в тот же плексигласовый футляр, например билет, дающий право бесплатного проезда на всех видах городского транспорта (он полагается и участникам, и журналистам), или цветные нашлепки — зеленая, дающая право прохода в пресс- центр, красная — в раздевалки спортсменов, синяя — к местам со­ревнований и т. д.

Удостоверения различались цветом и литерой. Красное «А», желтое «В», зеленое «С»… Только для членов МОКа, или для руко­водителей делегации, или для прессы. Даже отдельно для «наблюда­телей» — удостоверения с такой надписью~получали технические наблюдатели «будущих олимпийских и неолимпийских оргкоми­тетов».

Вся эта многоцветная колода аккредитационных удостоверений давала самые различные права. Например, «А», «В», «С» — право прохода всюду, привилегированной стоянки машин, занятия мест на почетной трибуне. «Е» — прохода на места прессы, в пресс-центр но не в Олимпийскую деревню, a «F», наоборот, в Олимпийскую де­ревню, но не в пресс-центр и т. д.

Все эти правила соблюдались с невероятной строгостью, о чем речь впереди, и являлись, по существу, эффективной мерой безопас­ности на Олимпиаде.

Вот и настало время поговорить об одном из печальных, но харак­терных для нынешних олимпиад явлении — сложной системе охраны, к которой вынуждены ныне прибегать организаторы, если хотят избежать трагических инцидентов.