Skip to content

Диалектическое строение капитала К. Маркса — Глава 4

К содержанию: Диалектическое строение капитала К. Маркса

 

РАЗВИТИЕ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ФОРМ ОБЩЕСТВА ТОВАРОПРОИЗВОДИТЕЛЕЙ КАК РАЗВИТИЕ ТОВАРНОГО ФЕТИШИЗМА

В обществе товаропроизводителей все развитие общественных отношений находит себе внешнее выражение в форме, противоположной тому содержанию, которое должно в ней выражаться, а именно в форме ценности.

Чем более развито общество товаропроизводителей, чем более развита форма ценности, выражающая общественные отношения производства в этом обществе, тем больше и противоположность этой формы тому общественному содержанию, которое она должна выражать.

Так, уже товар, взятый сам по себе, должен быть выражением того факта, что в производстве данной потребительной ценности общественный труд был затрачен в форме частного труда независимых товаропроизводителей.

Товар, т. е. материальная вещь, нечто совершенно противоположное общественным отношениям, должен быть формой для выражения этих общественных отношений. Общественные отношения оказываются свойством вещи. Товар приобретает форму сверхъестественной вещи, фетиша, обладающего, помимо своих естественных свойств, еще добавочными, как бы сверхъестественными свойствами, в действительности выражающими общественные отношения товаропроизводителей. Товар не просто материальная вещь, но он—ценность, вещь, которая благодаря своим сверхъестественным свойствам выступает во-вне, как воплощение общественного труда.

Пока речь идет об отдельном товаре, то под фетишистской формой сверхъестественного свойства товара, т. е. под формой ценности, еще сравнительно легко открыть истинное ее содержание. Всякий товар, всякая ценность есть продукт человеческого труда, являющегося частью труда всего общества, т. е. общественного труда. Нет ничего особенно трудного в том, чтобы заметить это обстоятельство и увидеть в затрате общественного труда содержание ценности.

Когда же ценность одного товара выражается в другом товаре, например, когда холст, как ценность, оказывается сюртуком, тогда ценность, с одной стороны, получает более совершенное выражение: становится ясным, что ценность холста не имеет ничего общего с его вещественными свойствами, с его потребительной ценностью, ибо ценность холста обладает совсем иными вещественными свойствами, чем сам холст. Она обладает вещественными свойствами сюртука. Зато распознать, что в сюртуке скрывается общественный труд, затраченный на производство холста, гораздо труднее, чем распознать, что этот труд воплощен в самом холсте. Теперь еще более определенно представляется, что ценность холста это не труд, а материальная вещь, сюртук.

Правда, до тех пор, пока обмен еще понимается, как непосредственный обмен товаров друг на друга, пока не только холст выражает свою ценность в сюртуке, но, вместе с тем, и сюртук выражает свою ценность в холсте,—до тех пор еще можно распознать, что ценность вообще не есть ни сюртук, ни холст, ибо, раз она в равной мере имеет форму и холста и сюртука, то ясно, что это -лишь разные особые проявления ценности, отличные от ценности самой по себе. Очевидно, что ценность не есть та или другая материальная вещь.

Когда же ценность получает форму денег, то, с одной стороны, здесь имеется более совершенное выражение общественного характера труда товаропроизводителей. Говоря, что ценность холста, как и всякого другого товара, есть золото, мы признаем, что ценность холста не имеет ничего общего ни с одним из особых видов частного труда. Ценность имеет вид только золота, но ни пшеницы, ни водки, ни какой-либо другой потребительной ценности. С другой стороны, именно потому, что ценность имеет вид только золота и никакой другой потребительной ценности, невозможно обнаружить, что она отлична от потребительной ценности золота. Теперь ценность получает еще более вещественную форму. Она теперь кажется золотом, как особой материальной вещью, обладающей именно в силу своих материальных свойств сверхъестественной способностью непосредственно обмениваться на другие вещи. Ценность, по своей форме, оказывается отнюдь не воплощением общественных отношений.

Деньги, таким образом, являются более развитым фетишем, чем простой товар.

Однако если ценность имеет форму денег, то в этой форме все же можно распознать, что ценность создается трудом. Если не поработать и не произвести какого-либо товара, то нельзя обладать и деньгами. Для того чтобы произвести золото, в самой золотопромышленности также необходимо затратить труд. Очевидно, что без затраты труда нет и ценности.

Когда же деньги получают форму капитала, тогда оказывается, что новая ценность создается без посредства новой затраты труда со стороны владельца капитала.

Деньги, употребляемые, как капитал, т. е. особая материальная вещь, золото, как будто обладает способностью самовозрастать, превращаться в большее количество золота. Из естественных свойств золота эта способность никак не вытекает. Способность денег быть капиталом представляется, как их сверхъестественная способность, которая, однако, присуща им, повидимому, лишь, как вещи, обладающей определенными материальными свойствами золота.

Правда, капитал в действительности возрастает лишь вследствие затраты рабочими нового труда, и притом не только вследствие затраты нового труда вообще, но вследствие затраты прибавочного труда. Однако, рабочие, вместе с их трудом, являются лишь особою формою, какую получает переменный капитал. Таким образом, выходит, будто не труд создает вещи, как ценности, но, наоборот, капитал, известная денежная сумма, т. е. особая материальная вещь (золото) порождает из себя, как свое особое проявление, и труд, и новую ценность, и ее прирост, абсолютную прибавочную ценность.

Производство абсолютной прибавочной ценности еще обнаруживает в некоторой степени связь ценности с трудом. В самом деле, капиталист получает тем больше прибавочной ценности, чем дольше он заставляет работать каждого отдельного рабочего.

Что же касается всех форм производства относительной прибавочной ценности, то все они означают, что капиталист при посредстве найма отдельных рабочих присваивает себе производительные силы общества и превращает их в силы самого капитала. Все формы производства относительной прибавочной ценности обнаруживают, что прибавочная ценность возрастает без увеличения рабочего дня рабочего, без увеличения затраты его труда. Выходит, повидимому, что ценность создается независимо от труда. Капитал становится еще более сверхъестественной вещью.

Если часть капитала, затрачиваемая на приобретение рабочей силы, имеет форму ценности рабочей силы, форму платы за рабочую силу, а не за труд рабочего, то еще можно распознать, что новая ценность по своей величине определяется размерами затраты труда нанятых рабочих и, значит, создается этим трудом, хотя труд, затрата которого создает новую ценность, составляет собственность капиталиста и по своей форме есть лишь особое проявление переменного капитала.

Когда же ценность рабочей силы принимает форму платы за труд, а не за рабочую силу (т. е. форму заработной платы), получается представление, что, хотя новый труд создает новую ценность, но взамен ее рабочим уплачивается точно такая же ценность в форме заработной платы. От этой операции капитал не мог бы возрасти. Если он все-таки растет, то, повидимому, он растет сам по себе, независимо от труда рабочих. Его прибавочная ценность не есть новый труд, воплощенный в продукте.

Воспроизводство капитала еще в большей степени усиливает сверхъестественный характер капитала. В самом деле, если капиталист, владеющий капиталом в 100 000 руб., ежегодно потребляет для своих личных целей 10 000 руб. и через 10 лет все же оказывается владельцем тех же 100 000 руб., то видимость, будто капитал действительно самовозрастает, укрепляется еще более.

Еще сильнее укрепляется эта видимость, если по истечении ряда лет капиталист окажется владельцем большей суммы, чем первоначально, т. е. если имеет место расширенное воспроизводство капитала.

Во всех формах производства капитала, однако, видно, что для возникновения прибавочной ценности все же необходим общественный труд. Если же взять капитал в его обращении, то окажется, что капитал возрастает лишь в соответствии со временем его оборота, независимо от того, находится ли капитал непосредственно, в процессе производства, или же он находится в обращении. Переменный капитал для двух капиталов может быть одинаков. Одинакова может быть и постоянная часть капитала. Однако, если переменная часть одного из капиталов обернется один раз в году, а переменная часть другого —10 раз, то годовая прибавочная ценность, созданная вторым капиталом, будет в 10 раз больше, чем годовая же прибавочная ценность, созданная первым капиталом. Выходит, будто капитал производит прибавочную ценность независимо от процесса труда.

Все же и здесь, однако, видно, что растет .лишь переменный капитал, т. е., та часть капитала, которая затрачивается на покупку рабочей силы. Здесь еще можно усмотреть связь ценности с трудом. Превращение прибавочной ценности в прибыль, начисляемую на весь вложенный капитал, придает всему капиталу форму самовозрастающей ценности. Повидимому, самовозрастает не только переменный капитал, но и постоянный капитал, никогда не превращающийся в труд. Вследствие этого кажется тем более очевидным, что капитал растет, как вещь, от природы обладающая этим сверхъестественным свойством. Кажется, будто капитал возрастает не потому, что в нем выражается известное общественное отношение (присвоение одним классом людей труда, людей другого класса). Кажется, будто капитал есть вещь, которая растет в силу своей собственной природы.

Однако, и в этой форме между производимой капиталом прибавочной ценностью и затратой прибавочного труда рабочих обнаруживается еще известная связь, а именно, два капитала, одинаковые до размеру, но различные по своему органическому составу, будут создавать различную прибыль в соответствии с различным количеством труда, применяемого каждым из них.

Превращение прибыли в среднюю прибыль и превращение ценности в цену производства освобождает капитал даже от этой связи с трудом. Разные капиталы возрастают теперь равномерно, независимо от того, какое количество труда применяет каждый из них.

Однако, необходимым условием для возрастания капитала при всем том остается затрата труда наемных рабочих в материальном производстве. Это все же указывает на некоторую связь возрастания капитала с производительным трудом.

Обособление торгового капитала от промышленного показывает, что капитал, повидимому, может создавать новую ценность, само-возрастать без всякого применения труда в производстве. Он возрастает сам собой, при посредстве одной лишь перемены формы ценности, т. е. посредством превращения ее из товарной в денежную и из денежной—в товарную.

Однако, и торговый капитал возрастает лишь благодаря деятельности, т. е. благодаря труду людей, хотя бы этот труд и не был трудом в материальном производстве. Все же и в этом обнаруживается связь производства ценности с трудом, хотя она и проявляется здесь в весьма искаженной форме.

Превращение капитала в денежный капитал, приносящий проценты, показывает, что капитал самовозрастает без посредства какой бы то ни было деятельности. Здесь фетишизм капитала достигает наивысшего развития. Однако, и в этом случае для первоначального производства той вещи, которая выступает, как капитал, будь это деньги или товар, необходимо было затратить труд. Капитал возрастает, как накопленный прошлый труд. Значит, между трудом и возрастанием капитала все же имеется некоторая связь.

Земля, приносящая ренту, является завершением фетишистских форм ценности. Земля не труд и не продукт труда, однако, она создает прибавочную ценность, ренту. Значит, в деле создания ценности труд вообще не при чем. Свойство создавать ценность есть, повидимому, сверхъестественное свойство вещей, принадлежащее им от природы.

Таким образом оказывается, что ценность, образующая ренту, вовсе не является выражением общественного характера труда товаропроизводителей. Однако, все ценности по качеству одинаковы друг с другом. Если ценность, создаваемая землей, не имеет отношения к общественному характеру труда товаропроизводителей, то, очевидно, и всякая другая ценность тоже создана не трудом, а теми материальными вещами, при посредстве которых создавалась данная потребительная ценность.

В таком случае, труд, как естественный материальный процесс, взятый независимо от его общественной формы, создает известную часть ценности товара, которую и получает «владелец труда», рабочий, в форме заработной платы. Капитал, как совокупность различных вещественных условий производства, производит другую часть ценности, которая в форме прибыли и попадает в руки владельца капитала. Наконец земля, как совокупность естественных сил природы, производит земельную ренту.

Сумма всех этих частей, а именно, заработная плата плюс прибыль, плюс рента, составляет цену товара.

Каковы будут размеры каждой из этих частей, будет зависеть, с одной стороны, от того, сколько труда, капитала и земли необходимо применить для производства данного товара, а, с другой стороны, от того, сколько труда, капитала и земли имеется и может быть предложено их владельцами для применения в производстве. Иными словами, размеры каждой части цены соответственно определяются спросом и предложением земли, капитала и труда.

Однако вещи, которые выступают как источники разных частей цены (труд, средства производства, земля) представляют собою различные условия общественного производства, общественного процесса труда. Значит, даже в этой форме просвечивает связь ценности с общественными формами труда.

Когда же в состав цены начинают входить видимые надбавки на покрытие государственных налогов, на оплату доходов различных непроизводительных классов населения, тогда теряется и эта связь цены с общественным трудом в материальном производстве.

Наконец, если для каждой отдельной страны связь ценности с затратами общественного труда и могла обнаружиться при сравнении цен данной страны с ценами на те же товары в других странах, если посредством этого сравнения и можно было, хотя и в весьма искаженной форме, обнаружить, что товары дешевле в тех странах, где труд более производителен, и где на производство приходится затрачивать относительно меньше труда,—то с установлением мировых цен на мировом рынке теряется и эта связь. На один и тот же товар устанавливается одинаковая цена, несмотря на то, что его производство требует в различных странах различной затраты труда.

Кризисы особенно ярко обнаруживают самостоятельность вещей, как ценностей, по отношению к людям. Через известные промежутки времени по каким-то законам, установленным не людьми, но присущим самим вещам, вещи приходят в возмущение против людей, перестают воспроизводиться, а затем через известное время, также независимо от воли людей, возмущение вещей входит в берега, и вещи снова покорно подчиняются людям до новой вспышки.

Так, по мере развития форм ценности, т. е. форм выражения общественного характера труда, выполняемого частным образом, этот общественный труд все в большей и большей степени приобретает форму особых вещей с особенными сверхъестественными свойствами, как будто присущими этим вещам в силу их материальной природы.

Такою в основных чертах представляется мне диалектика экономической теории Маркса и Энгельса. Эта экономическая теория есть диалектическое развитие понятия о товаре. Каждая ступень этого развития означает новую ступень в развитии понятия об общественных формах товарного производства. И, наоборот, на каждой ступени понятия об обществе товаропроизводителей обнаруживается, что, в качестве внешнего проявления этого понятия, необходимо мыслить соответствующую форму ценности.

Каждая новая форма ценности оказывается все более совершенной формой для выражения скрытого под нею общественного содержания. Так как это общественное содержание противоречиво, так как сущность этого содержания состоит в том, что •общественный труд товаропроизводителей осуществляется в форме своего собственного отрицания, в форме частного труда, то оказывается, что, чем более совершенной формой для выражения скрытого под нею содержания является та или другая форма ценности, тем в большей степени она непосредственно скрывает это содержание, вместо того, чтобы его обнаруживать.

Развитие внутреннего противоречия товара проявляется различным образом: и как все возрастающее противоречие между производством и потреблением, и как все возрастающее противоречие города и деревни, и как развитие планомерной организации производства внутри отдельного предприятия одновременно с возрастанием анархии общественного производства в целом. Само возрастание общественной анархии, т. е. видимого отсутствия необходимых законов, согласно которым устанавливаются отношения между людьми в производстве, оказывается формой, в которой осуществляется все возрастающее подчинение общества своим собственным, хотя по своей форме и независимым от общества, необходимым законам. Растущее господство человека над процессом производства делает его рабом этого процесса.

Производство становится все более и более сознательным применением науки, открывающей внутренние законы и внутреннюю связь материальных процессов, имеющих место в производстве. Однако, внутренняя связь отдельных процессов производства, вместе с тем, все более ускользает из сознания каждого отдельного рабочего, прикованного к своему особому частному движению при той или другой машине.

Производство, с одной стороны, становится все более и более изменчивым. Его развитие оказывается рядом непрерывных технических революций. Всякий способ производства оказывается устаревшим раньше, чем он успеет получить широкое распространение. Между тем труд рабочего становится все более и более однородным, т. е., все более и более неизменным.

Производительные силы общества становятся господствующими над обществом силами капитала.

Вместе с возрастанием производительных сил общества, т. е. вместе с возрастанием сил всех людей, вместе взятых, производительные силы каждого отдельного человека становятся все более и более ничтожными.

Можно было бы еще долго продолжать перечень различных проявлений внутренне противоречивого характера товарного производства на разных ступенях развития понятия о нем, равно как и на разных ступенях развития самого общества товаропроизводителей, и показать место каждого из этих проявлений в общем развитии всего целого. Однако сделать это здесь, означало бы превратить эту книгу в изложение всей экономической теории Маркса и Энгельса.

В настоящей книге по самому ее существу я должен был ограничиться основными вехами на пути диалектического развития понятия о товаре: дать только скелет этой диалектики, по необходимости перескакивая через множество звеньев, действительно необходимых для перехода от одной формы к другой. Поэтому многие переходы могли быть в предыдущем изложении недостаточно убедительными, а изложение внутренней диалектики экономической теории могло подчас казаться наполненным множеством натянутостей, поверхностных переходов, провалов в развитии понятия.

Я думаю, что было бы излишним указывать, что я весьма далек от мысли утверждать, будто в своей попытке обнаружить диалектическое строение экономической теории Маркса и Энгельса мне удалось дать совершенное изложение этой диалектики. Напротив, я надеюсь, что научная критика обнаружит неизбежные недостатки моей попытки и тем создаст условия для более совершенного познания внутренней связи экономической теории.