Skip to content

I. Введение

К содержанию: Диалектика Канта

В трех пунктах система Канта представляет исходную точку всей новейшей диалектики: 1) в естественно-научных исследованиях Канта; 2) в его логических исследованиях, составляющих содержание «трансцендентальной аналитики» и «трансцендентальной диалектики» и 3) в анализе эстетической и телеологической способности суждения.

В естественно-научных работах Канта диалектичными были известная космогоническая гипотеза и теория приливов. Оба исследования принадлежат раннему периоду деятельности Канта, диалектика выступает в них не как систематическое учение о предмете и методе познания, но скорее как точка зрения, руководящая конкретным научным исследованием. Диалектическая сущность мысли Канта обнаруживается главным образом в достигнутых результатах, в содержании обеих теорий, но не в их форме, которая мало чем отличается от традиционных логических образцов немецкого рационализма. Ни в космогонии Канта, ни в его конкурсной работе, посвященной вопросу об изменениях, которые претерпела земля в своем вращении вокруг оси 1, мы не найдем еще диалектической рефлексии, направленной на самое логику, на самое диалектику исследования.

Тем не менее обе теории Канта сыграли колоссальную роль в развитии именно диалектического метода мышления. Ролью этой они всецело обязаны руководящей — исторической — точке зрения. Предмет обеих теорий — история планетной системы и история земли. Значение этого факта не может быть умалено даже тем обстоятельством, что, как справедливо отмечает Ибервег 2, трактовка вопроса о вращении земли, строго говоря, лежит у Канта в плоскости не исторической, но скорее физической. Построенные на базе принципов физики и небесной механики, исследования Канта вели к воззрению, по которому бытие планетной системы, равно как и существование
___

1 Kant, Untersuchung der Frage, ob die Erde in ihrer Umdrehung um die Achse einige Veränderungen seit der ersten Zeiten ihres Ursprungs erlitten habe («Konigsbergsche Frag-und Anzeigungs Nachrichten», 1754.)
2 Ибервег Гейнце, Очерк истории новой философии, с. 195.

 

земли суть феномены исторические, требующие детального изучения их происхождения и всех фазисов развития. В приведении мысли к этим выводам и состояла та брешь, которую, по словам Энгельса, Кант пробил в традиционном метафизическом мировоззрении.

Таким образом, диалектическая практика, конкретное применение диалектического метода предшествовали у Канта самой теории диалектического процесса. Диалектический метод в новейшей философии явился сразу в действии, возник в работе над конкретными задачами положительной науки и притом сразу обнаружил свою победоносную, оплодотворяющую науку силу. Оба указанные исследования Канта остались не только первыми (в новое время) образцами применения, фактического использования диалектики, но в то же время вошли в историю науки как классические во многих отношениях доныне непревзойденные образцы естественно-научной гипотезы 1.

Со всем тем в настоящее время вряд ли существует потребность в новом анализе диалектического содержания естественно-научных работ Канта. Уже Энгельс дал краткую, но исчерпывающую характеристику исторического значения обеих гипотез Канта 2, а после превосходного и обстоятельного исследования
___

1    См., например, Пуанкаре, Космогонические гипотезы («Новые идеи в астрономии», Сб. первый, Космогонические гипотезы, I, СПБ, 1913, с. 3. Пуанкаре говорит здесь о Лапласе, но сказанное им сохраняет всю силу и относительно Канта).
2    Энгельс, Анти-Дюринг,Гиз, 1928,с.50 — 51: «Кантовскаятеория о возникновении всех теперешних мировых тел из вращающихся туманных масс была величайшим завоеванием астрономии со времени Коперника. Впервые было поколеблено представление о том, будто природа не имеет никакой истории во времени. До тех пор полагали, что мировые тела изначала движутся по неизменным орбитам и находятся постоянно в одном и том же состоянии, а если даже на отдельных мировых телах единичные органические существа умирали, то роды и виды признавались неизменными. Природа, конечно, находится в непрерывном движении, но это движение рассматривалось как непрестанное повторение одних и тех же процессов. В этой, насквозь пропитанной метафизическим способом мышления, концепции Кант пробил первую брешь и притом настолько научным образом, что большинство приводившихся им аргументов сохранили свою силу и поныне. См. также Энгельс, Диалектика природы («Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», — т. II, 1926, с. 160 —163). Здесь о гипотезе Канта сказано: «Если бы подавляющее большинство естествоиспытателей не ощущало перед мышлением того страха, который Ньютон выразил своим предостережением: физика, берегись метафизики! — то они должны были бы извлечь из одного этого гениального открытия Канта такие следствия, которые сберегли бы им бесконечные блуждания по кривопутьям и колоссальное количество потраченного в ложном направлении времени и труда. В открытии Канта лежал зародыш всего дальнейшего прогресса и т. д. (с. 160 — 161). См. еще там же, с. 278 — 279 и с. 372 — 373, где Энгельс диалектику природы Канта ставит выше диалектики природы Гегеля: «Старая натурфилософия,— говорит Энгельс,—в своей гегельянской форме грешила тем, что не признавала за природой никакого развития во времени, ничего идущего «одно за другим», но лишь «одно возле другого», «в этом отношении Гегель стоит далеко позади Канта, который своей теорией туманности объяснил возникновение солнечной системы, а своим открытием влияния морских приливов на замедление вращения земли предрек ее гибель».

 

А. М. Деборина 1 вряд ли можно прибавить что-нибудь существенное. Поэтому в предлагаемой работе я совершенно опускаю анализ естественно-научных сочинений Канта и обращаюсь к менее обследованным частям философии Канта: к его логике и диалектике в собственном смысле слова.

Что касается логических исследований Канта, то для выяснения того, что в них принадлежит диалектике, в литературе о Канте сделано не мало. На первом плане здесь надо поставить анализы кантовской философии, принадлежащие великим диалектикам немецкого идеализма. В сочинениях Фихте, Шеллинга и Гегеля имеется не мало превосходных экскурсов, обзоров и специальных анализов философии Канта не только в ее целом, в ее исходных пунктах и центральных учениях, но также и в отдельных специальных частях и тезисах. И Фихте, и Шеллинг, и Гегель справедливо видели в Канте исходную точку своих философских построений. Но так как — в отличие от Канта — они разрабатывали диалектику не как негативное, критическое учение, но как положительную науку, рассматривали ее как самое философию, как метод философской истины и истину философского метода, то их отношения к Канту неизбежно должны были принять двойственный, противоречивый характер.

С одной стороны, они все должны были на каждом шагу подчеркивать свою зависимость от кантовского критицизма, выдвигать положительные стороны кантовского учения, отмечать плодотворность кантовского идеализма, его значение в развитии диалектики. Так, Фихте все свое философское деяние рассматривал как последовательное развитие и продолжение критицизма. Он был настолько убежден в том, что его философия и философия Канта представляют подлинное единство, что во всех случаях, когда — как в учении о вещи в себе—различие между его системой и кантовской критикой становилось совершенно очевидным и неустранимым, он упорно стремился объяснить это различие недоговоренностью и непоследовательностью… самого Канта! В конечном счете выходило, что единственным последовательным и ортодоксальным кантианцем был не сам Кант, неоднократно подававший повод видеть в нем «голову на три четверти»,—по именно Фихте 2. Как бы ни было ошибочно в историческом

___

1 Деборпн А. М., Диалектика у Канта («Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», I, 1924, с. 13—75).
2 См., например, следующие замечания Фихте о Канте: «Я всегда говорил и повторяю здесь,— писал Фихте в «Первом введении в наукоуче-ние»,— что моя система — не что иное, как система Канта; т.-е. она содержит тот же взгляд на предмет, но в своем способе изложения совершенно не зависит от изложения Канта» (I, с. 410). «Кант, хотя толькомолчалпво, полагал в основание своего критического метода как-раз те самые предпосылки, которые устанавливает наукоучение»… («Основа общего наукоученпя», т. I, с. 238). «Автор знает, — писал Фихте о самом себе в предисловии к первому изданию «О понятии наукоучения»,— что он никогда не будет в состоянии сказать того, на что Кант уже не указал посредственно или непосредственно, яснее или туманнее» (I, с. 4). Поэтому «автор… принял решение посвятить свою жизнь совершенно независимому от Канта изложению его великого открытия и не откажется от этого решения» [«Первое введение в наукоучение»; Предисловие (I, с. 409)]. Утверждая тождество своей системы с кантовской, Фихте должен был настоятельно подчеркивать, что истинный дух системы Канта понятен только ему одному и остался неразгаданным современниками: «Кант остается доселе закрытой книгой, и из него вычитали как-раз то, что не подходит к нему и что он хотел опровергнуть» (там же, с. 410). «Кант не был понят, и наукоучение не нашло себе доступа и не так-то скоро найдет его» (там же, Введение, с. 420). Отсюда заявление Фихте, что его наукоучение «находится в полном согласии с учением Канта и есть не что иное, как правильно понятое учение Канта» («Второе введение в наукоучение», I, с. 458). Отсюда и его призыв — объяснять сочинения Канта, «следуя связи и идее целого, т. е. согласно духу и намерению, которые могут иметь отдельные места» (там же, с. 468).

 

аспекте это мнение Фихте — в нем нашло яркое выражение характерное для классических диалектиков стремление— вести свою философскую — диалектическую — генеалогию от Канта.

Подобно Фихте, Шеллинг так же видит в Канте источник новейшей — диалектической — традиции, в том числе и источник CBoeik собственной системы. В глазах Шеллинга центральным достижением кантовской мысли было диалектическое учение Канта об антиномиях чистого разума, т. е. о тех диалектических противоречиях, которые необходимо возникают в разуме— теоретическом и практическом — при обсуждении космологических идей. Диалектические анализы Канта Шеллинг ставил на ряду с лучшими образцами античной диалектики. «Старый Парменид,—писал Шеллинг,—с его описанной Платоном ясностью духа, и диалектик Зенон признали бы в нем родственного им по духу мыслителя, если бы им дано было увидеть его искусно возведенные антиномии, этот непреходящий памятник победы над догматизмом, эти вечные пропилеи истинной философии» 1. Знаменательно, что Шеллинг, строивший диалектическую систему объективного идеализма (догматизма), считал не только возможным, но прямо необходимым опираться в этой работе на «Критику чистого разума». В «Философских письмах о догматизме и критицизме» Шеллинг называет «Критику чистого разума» «единственным произведением в своем роде», «каноном всех возможных систем», ибо она «обладает значимостью для всех систем» 2. «Критика чистого разума»,— утверждает Шеллинг,—не принадлежит специально никакой

___

1    Шеллинг, Иммануил Кант [Сб. «К истории теории познания», I, («Новые пдеп в философии», сб. 12), с. 151].

2    Шеллинг, Философские письма о догматизме и критицизме (там же, с. 79).

 

системе… ока сохранила рядом обе системы: идеализм и реализм. Она обладает значимостью для обеих, потому что значимость ее распространяется одинаково как на систему критицизма, так и на систему догматизма, понимая под критицизмом и догматизмом не что иное, как идеализм и реализм, мыслимые в системе 1. Поэтому «пока стоит философия, будет вместе с нею стоять и «Критика чистого разума» и только одна…» «Критика чистого разума» — вне влияния индивидуальности, и потому обладает значимостью для всякой системы, между тем как всякая система непременно носит на себе печать индивидуальности. . .2

Не менее высока оценка диалектики Канта у Гегеля. Гегель неоднократно в различных сочинениях обсуждал философию Канта и определял ее историческое значение: в лекциях по истории философии, в «Энциклопедии» (I, «Второе отношение к объективной истине») и в «Науке логики», не считая менее значительных анализов в других работах. В полном согласии с Фихте и Шеллингом Гегель всюду подчеркивает крупные заслуги Канта в деле возрождения диалектики. По мнению Гегеля, одна из величайших заслуг Канта состоит в том, что он «придал диалектике более высокое положение… лишив ее той кажущейся произвольности, которая присуща ей по обычному представлению, и показав, что она есть необходимое действие разума»3. По Гегелну общая идея, которую Кант положил в основание своей критики, есть объективность видимости и необходимость противоречия, принадлежащего природе мысленных определений. А так как необходимость и объективность противоречия есть основное начало всей диалектики, то отсюда следует, что именно система Канта проложила путь к истинной диалектике. В этом отношении Гегель придавал философии Канта столь большое значение, что — как нетрудно заметить — всю свою «Науку логики» построил и изложил, руководясь логической системой Канта как масштабом для сравнения или как трамплином для собственной мысли. «В этом сочинении,— писал Гегель в одном из примечаний к «Науке логики»,— я потому часто принимаю во внимание философию Канта (многим это может показаться излишним), что она… составляет основу и исходный пункт новейшей немецкой философии и что эта ее заслуга, какой бы критике ее ни подвергали, остается за нею непререкаемо»4. Как и Шеллинг, Гегель особенно высоко оценил диалектическую суть кантовского учения об антиномиях: «эти Кантовы антиномии,— писал он,— останутся

___
1 Шеллинг, Философские письма о догматизме и критицизме, там же, с. 78.
2     Там же, с. 80.
8 Гегель, Наука логики, 1, 1, с. 11; cp. II, с. 203.
4 Там же, I, 1, с. 15.

 

навсегда важною частью критической философии; именно они главным образом привели к ниспровержению предшествовавшей метафизики и могут считаться главным переходом к новой философии…»1 Не менее высоко оценил Гегель и кантовское учение об априорных синтетических суждениях, показав их настоящий диалектический смысл: «Понятие, — говорит Гегель,— которое Кант установил в учении о синтетических суждениях apriori—понятие различного, которое вместе с тем нераздельно, тождественного, которое само по себе есть нераздельное различие, принадлежит к тому,что в его философии есть великого и бессмертного»2. С диалектической концепцией синтеза у Канта связывается, как показал Гегель, и диалектическая трактовка учения о синтезе трансцендентальной апперцепции: «К глубочайшим и правильнейшим взглядам, находящимся в критике разума, принадлежит тот взгляд, по которому единство, составляющее сущность понятия, познается, как первоначально-сиитетическое единство апперцепции, как единство «я мыслю» или самосознания» 3. И тут же Гегель показывает, что кантовское понятие апперцепции обусловливает вывод категорий и что трудность этой дедукции— именно в ее диалектическом характере, в том, что она /требует «возвышения над простым представлением отношения, в каком находятся «я» и рассудок или понятия к какой-либо вещи и ее свойствам и акциденциям, в область мысли» 3. Наконец, даже учение Канта о телеологической способности суждения представляет — в глазах Гегеля — важный поворотный пункт в развитии новой философии, в ее возвышении от метафизики к диалектике: «одна из величайших заслуг Канта в философии состоит в различении, которое он установил между относительною или внешнею и внутреннею целесообразностью; к последней он отнес понятие жизни, идею и тем самым положительно возвысил философию над определениями рефлексии и относительным миром метафизики…г4 Таким образом и Фихте, и Шеллинг, и Гегель, несмотря на существенные отличия, представляемые их системами, признали Канта основателем новейшей диалектики. Уже одно это обстоятельство сообщает величайший интерес всем их суждениям о Канте и его философии. Но интерес этот еще более повысится, если учесть действительный характер тех отношений, в каких каждый из них стоял к Канту. Ни Фихте, ни Шеллинг, ни Гегель не были простыми учениками или даже продолжателями философии Канта. Иоходя от Канта, они с Кантом боролись; опираясь на него, они его преодолевали. В сравнении

___
1 Гегель, Наука логики, I, 1, с. 116.
3 Там же, I, 1, с. 131; ср. еще П, с. 11, 170.
3    Там же, П, с. 7.
4    Там же, П, с. 129.

 

с диалектикой трех классиков немецкого идеализма кантовская диалектика была еще слишком недостаточным — формальным и негативным — отрицательным учением. Поэтому, воздавая должное историческому значению кантовской диалектики и даже во многих пунктах к ней примыкая, все три великих диалектика послекантовского идеализма должны были вступить в борьбу с Кантом. Отрицательной диалектике Канта, построенной для доказательства непознаваемости вещей в себе, неспособной поколебать метафизический принцип противоречия, идеал исты-диалектики противопоставили положительное учение об объективной диалектике, основанное на объективной реальности противоречия. В этом противопоставлении и развернулась та двойственность отношения к Канту, о которой я упомянул в начале этой главы. Но именно эта двойственность, эта полемичность, переходящая во многих пунктах в прямую борьбу, в противоречие с Кантом и даже в отрицание кантовской философии, сообщает критике великих идеалистов величайшую положительную ценность. Ибо Канта они критикуют не с формальной имманентной точки зрения, но с точки зрения ясно сознанной, в деталях разработанной и положительной конструктивной диалектической концепции. Каждый удар критики, каждое отрицание сопровождается здесь немедленным указанием направления, в котором критикуемое положение должно быть исправлено; каждое отрицающее «нет» возмещается положительным и утверждающим «да». Поэтому, как было сказано выше, в литературе о диалектике Канта суждения Фихте, Шеллинга и Гегеля должны быть поставлены на первом месте. Высказанные великими мастерами диалектики, стоящими на гораздо более высокой, чем Кант, ступени диалектического развития, и в то же время проникнутые глубоким уважением к исторической роли Канта и полным пониманием его действительного значения, суждения эти доныне — лучшее из всего, что было написано о диалектике Канта.

Особенно это относится к Гегелю, который в «Науке логики» дал обстоятельную и глубокую критику всех основных понятий кантовской философии. Поэтому в настоящем сочинении я старался всюду при анализе проблем кантовской диалектики учесть богатое содержание критики Гегеля, Шеллинга и Фихте.

В эпоху реакции против великих идеалистических систем интерес к диалектике Канта заметно падает. В оригинальных философских работах и в академических историко-философских исследованиях, вышедших в послегегелевскую эпоху, нельзя указать ничего, что по глубине понимания, проницательности и основательности суждений можно было бы поставить. наравне с суждениями классиков немецкого идеализма. Уже Шопен-гауер обнаружил поразительное непонимание диалектической мысли вообще и диалектики Канта в частности. В известной «Критике философии Канта», а также во множестве мест, рассыпанных по всем его крупным и небольшим сочинениям, Шопенгауер посвятил не мало страниц критике кантовской трансцендентальной диалектики Печальное впечатление оставляет эта критика! Глубокие идеи Канта, снискавшие ему— в глазах Шеллинга и Гегеля—славу основателя новейшей диалектики, третируются здесь самым поразительным образом. Вся эта критика ведется либо с точки зрения волюнтаристической метафизики самого Шопенгаура, либо с точки Зрения традиционнейшего сыска имманентных, формально-логических противоречий. Вместо того, чтобы дать оценку идеи кантовской диалектики в ее целом, а также оценку ее исторической плодотворности, Шопенгауер всю силу внимания сосредоточивает на критике деталей, частностей, на критике тех логических путей, по которым шел Кант в построении и изложении трансцендентальной диалектики. Конечно, в этой критике не мало дельного и верного. Превосходно показаны многочисленные внутренние логические противоречия и несообразности в построениях Канта. Показано, что нет никакой необходимости космологические идеи, относящиеся ко времени и пространству, рассматривать как определяемые категорией количества, а трансцендентные идеи о материи—категорией качества, под которым Кант разумеет здесь лишь утвердительную или отрицательную форму суждения а. Остроумно отмечена насильственность и искусственность сопоставления, проводимого Кантом между тремя видами логического умозаключения и диалектическими идеями разума * 3. Не без основания замечено, что, несмотря на утверждаемую Кантом равноценность доказательств в тезисах и антитезисах антиномий, при ближайшем логическом их анализе оказывается, что доказательства тезисов во всех четырех антиномиях — по силе и строгости—не могут итти в сравнение с доказательствами соответствующих антитезисов 4. Все это и многое другое, что я здесь опускаю, сделано основательно и с присущим Шопенгауеру блеском изложения. Но полная атрофия диалектической мысли в значительной мере лишила критику Шопенгауера философской перспективы, а оценку — убедительности. Таковы его конечные выводы, гласящие, что «вся антиномия есть не более как борьба с ветряными мельницами» 5 и т. п.
___

1 Шопенгауер, Мир как воля и представление, I, Приложение, с. 498—532.
2 Там же, с. 510.
3    «Если категории были у Канта прокрустовым ложем для всевозможных вещей на свете, то три вида умозаключения являются таким ложем только для идей разума» (там же, с. 509).
4    Там же, с. 511—512. И здесь, впрочем, приговор Шопенгауера сильно преувеличен, что объясняется той же идиосинкразией по отношению к диалектике.
5     Тамже, с. 511.

 

Шопенгауер не был исключением среди кантианцев. Для всех кантианцев характерно отрицательное отношение к диалектике и ортодоксальность в формально-логических воззрениях. Можно почти принять за правило, что чем ближе примыкали к Канту последующие философы, тем менее доступно было им диалектическое содержание системы самого Канта. В этой плеяде чрезвычайно видное место занимает Гебарт, убежденный апологет формально-логической концепции и непримиримый противник диалектического метода. Критические рассуждения Гербарта 1 чрезвычайно любопытны как содержательная и талантливая «критика справа», но, конечно, они не в состоянии пролить свет на положительное содержание диалектики Канта.

Столь же мало достигает цели известная работа Э Д- Гартмана «Ueber die dialektische Methode». Ни присущая этому писателю основательность, ни отличное, хотя слишком сжатое, изложение не могут возместить основного недочета — отсутствия собственной диалектической перспективы.

Поворотный пункт в изучении истории диалектики и, в частности, диалектики Канта начинается только в марксистской философии. Буржуазная философская мысль во второй половине XIX века окончательно утратила вкус к диалектике. Идейные вожди этой буржуазии либо попросту проходили мимо диалектической традиции, совершенно ее игнорировали, замалчивали и даже разрешали себе плохо знать ее 2, либо — в тех случаях, когда они все же удостаивали диалектические концепции своего внимания,— это допускалось лишь в целях критики. Низкопробность этой критики обычно равнялась ее поверхностности и невежественности. Достаточно напомнить хотя бы такой факт, как критика гегелевской диалектики у Джемса. В своей работе «Алогизм Уильяма Джемса» я подробно разобрал аргументацию Джемса и показал всю ее поверхностность и несостоятельность. Но Джемс — еще один из талантливейших и осведомленнейших! О «критиках» более низкого разряда я уже не говорю.

___
1    Herbart, Lehrbuch zur Einleitung in die Philosophie. Sämtliche Werke, hrsg. Karl Kehrbach, 1891, IV Band, §§ 38—39, «Hauptpunkte der Metaphysik». Об этом см. Hartenstein. Die Probleme und Grundlehren der allgemeinen Metaphysik, 1836. Entwickelung der in den Erfahrungsbegriffen liegenden Widersprüche, c. 62—128.
2    В этом отношении нельзя не согласиться с мнением П. А. Ильина, который в предисловии к своей аюнографии о Гегеле пишет: «Не говоря уже о множестве известных работающих в философии ученых, которым Гегель остается совсем чуждым (таковы психологи, кантианцы, фихтеанцы, фризианцы, эмпирики, релятивисты и другие), но и среди тех, которые пишут о Гегеле, а еще более говорят о нем, — очень незгаого таких, которые действительно углублялись в историко-философское изучение его системы» («Философия Гегеля и т. д.», I, пред., стр. П). Сказанное справедливо не только относительно Гегеля.

 

В то время как буржуазная философия сознательно отказывалась и отвращалась от лучшего своего наследства — от диалектики гениальных: Канта, Фихте, Шиллинга и Гегеля, — наследство это перешло в руки мыслителей революционного пролетариата. Уже Энгельс неоднократно отмечал историческое значени^ диалектики Канта. Если он говорил, что для построения материалистической системы диалектических категорий нет нужды обращаться к трудному и по сути неблагодарному изучению философии Канта 1, то это суждение ни в малейшей степени не противоречит высокой оценке Канта, данной Энгельсом в других местах 2. Мнимое противоречие в оценках Энгельса тотчас разрешается, как только мы заметим, что эти как-будто противоположные оценки относятся к разным объектам. В первом случае речь идет о построении теории диалектического метода, во втором — о том, чтобы воздать Канту должное в историческом развитии этой теории.Для первой задачи Кант явно устарел. Материалистическая теория диалектики опирается на высшие формы диалектической философии сравнительно с теми, которые мы находим у Канта. Философия Гегеля в несравненно большей мере, нежели кантовская, может быть трамплином для материалистической теории диалектики.

Совсем иное дело — определение исторической ценности диалектики Канта. В этом вопросе Энгельс никогда не отказывался от той — в общем чрезвычайно высокой — оценки, которую он дал системе Канта и в «Анти-Дюринге» и в «Диалектике природы».

На первый взгляд может показаться странным и знаменательным, что Плеханов, столь компетентный в вопросах истории философии, до крайности мало говорит о диалектике Канта. Эт0 обстоятельство может показаться особенно удивительным, если учесть, что Плеханов, во-первых, много работал над вопросами истории диалектики и, во-вторых, весьма часто и охотно писал о Канте. Однако в многочисленных суждениях Плеханова о Канте мы напрасно стали бы искать каких-нибудь экскурсов в область кантовской диалектики. Значит ли это, что Плеханов вообще игнорировал историческое значение системы Канта? Я думаю, что для такого вывода нет решительно никаких оснований. Мне думается, полное молчание Плеханова о диалектике Канта может быть объяснено гораздо проще.

В развитии марксистской философии система Канта по-разному рассматривалась и освещалась—в зависимости от актуальных задач, стоявших на очереди дня. В эпоху Энгельса и

___
1    Энгельс, Диалектика природы, «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», П, с. 130 — 131.
2    См. например, Энгельс, Диалектика природы, с. 160 —163, 278 — 279, 372 — 373; Анти-Дюринг, с. 50

 

Плеханова развитие и консолидация теоретических сил буржуазии совершались под знаменем возрождавшегося кантианства. Начиная с середины 60-х годов, со времени провозглашения лозунга «назад к Канту»,— кантианство в его различных оттенках, школах и разновидностях становится руководящим течением буржуазной философии. Об этом выразительно говорят возрождение гносеологической рефлексии, усиление тенденций агностицизма, проникновение идей Канта в теорию знания и в методологию естественных наук, в юриспруденцию, наконец попытка построить — в духе кантианства — логику исторических наук. Однако внешняя интенсивность, энергия и широта распространения новокантианства плохо прикрывали глубокое снижение, декаданс буржуазной философии. В то время как поколе вне революционной буржуазии: Фихте, Шеллинг и Гегель усвоили от Канта лучшее, что только было в его философии: зачатки диалектического метода, зачатки предметной онтологии и объективизма,— буржуазных эпигонов кантианства, напротив, влекли к Канту ваихудшие тенденции его философии: скептицизм, агностицизм, половинчатое, эклектическое сочетание обломков рационализма с эмпиризмом, схоластика непомерно раздутого гносеологического копательства, субъективизм, дуалистическое объединение знания и веры и т. д.

Совершенно очевидно, что при таких обстоятельствах марксистская мысль должна была вступить в непримиримую борьбу с новокантианством. Энгельс положил начало этой борьбе, Плеханов был ее продолжателем. Борьба эта стала особенно страстной, когда обнаружилось, что новокантпанство оказало частичное влияние даже на марксистскую мысль, захватив в свой плен несколько наиболее слабых и оппортунистических умов.

Теперь понятно, почему Плеханов ничего не говорил о диалектике Канта. Перед ним стояла огромной важности задача— разбить новокантпанство, отразить его натиск на марксистскую мысль, доказать немыслимость и абсурдность эклектического соединения марксизма с кантианством. Все или почти все экскурсы и статьи Плеханова о Канте возникли в обстановке полемики, острой борьбы, далеко выходившей из узких рамок только теоретических дискуссий. Надо было действовать решительно и победоносно. Надо было бить п о слабым сторонам философии Канта, перебросить все силы на критику, концентрировать анализ на тех учениях, которые оказывали наиболее коррупирующее влияние. При таких условиях Плеханов не мог позволить себе роскошь академиче-ски-всестороннего, объективного анализа и оценки философского наследия Канта.Отсюда—известная неполнота и даже односторонность его освещения кантовской философии. По сути же Это была не односторонность воззрения, но целеустремленность действия. В этой целеустремленности, сосредоточенности,—источник победоносной силы плехановской критики. В борьбе Плеханова с новокаетианством — огромная историческая заслуга Плеханова. Но в этой же—диалектической, объективно необходимой целевой ограниченности — неизбежный исторический предел критики Плеханова. У этой черты застигли Плеханова старость и смерть. Нерешенной оставалась задача — выяснить положительное содержание философии Канта, определить коэфициент ее прогрессивного воздействия в истории новейшей философии.

К осуществлению этой задачи Плеханову не удалось даже приступить, хотя он, конечно, в избытке обладал всеми данными для ее разрешения. Все философские расчеты с Кантом прошли у Плеханова под знаком борьбы против новокантианства. Плеханов пережил кульминационную точку этой борьбы и был свидетелем ее постепенного спада. Уже к концу его жизни борьба эта стала отходить на второй план. В начале XX века кантианство постепенно утрачивает руководящую роль в движении буржуазной философии. В рядах буржуазных идеологов начинается реакция против Канта и кантианцев.

Лишь в крайне небольшом своем секторе реакция эта знаменовала известный прогресс философской мысли. В подавляющем большинстве случаев она, напротив, была симптомом еще более глубокой деградации буржуазной философии. Ведь в первую очередь и по преимуществу эта критика Канта была опять таки «критикой справа»! Критиковали Канта главвым образом те, для кого его философия оказалась все еще слишком позитивистической, слишком научной, слишком рационалистической, слишком безрелигиозной системой. Лишь крайне небольшая и притом распыленная, не консолидированная группа буржуазных критиков Канта руководилась правильным сознанием действительных недостатков учения Канта.

Чрезвычайно поучительно, что эти — крайне редкие—представители дельной и основательной критики Канта могли возвыситься до действительно принципиальных и веских возражений не иначе, как вновь найдя забытый и охаянный буржуазной философией конца XIX века положительный — диалектический— путь философии. Но в XX веке объективные возможности возвращения на путь диалектики были уже недоступны для буржуазии. В лучшем случав отдельные авторы еще могли кое-что успеть на этом пути, но их работа уже не могла сложиться в целое направление, достаточно мощное и влиятельное для того, чтобы выражать и представлять идеологический status класса.

Вот почему отдельные индивидуальные удачи (напр., работы Richard’a Kroner’а («Von Kant bis Hegel») или Ionas Cohn’a («Theorie d. Dialektik») в то же время всегда в большей или меньшей степени превращались в «скандал» для того направления, в рядах которого эти авторы выступали и действовали. Весьма любопытна в этом отношении книга Cohn’a. Несмотря на крайнюю сжатость исторической части, мы находим в ней ряд правильных и дельных оценок диалектики Канта 1. Но во что обходится автору эта правильность! Формулировки Cohn’a— подлинное предательство и дискредитирование всей истории новейшего кантианства. В них новокантианство торжественно ставит крест над самим собой 1 2.

В силу всех указанных обстоятельств только марксистская философия могла приступить к объективной оценке исторического значения диалектики Канта. Два условия должны были соединиться, чтобы осуществление этой оценки стало возможным: острота борьбы с новокантианством должна была миновать и марксистская мысль должна была попасть в условия, достаточно благоприятные для широко задуманных историко-философских исследований. Первое условие было осуществлено в самой диалектике развития буржуазной философии. Условием этим были утрата кантианством гегемонии в буржуазной философии, оттеснение кантианства новыми течениями: феноменологической школой Гуссерля, интуитивизмом, идеал-реализмом и иными. Второе условие могла предоставить пролетариату только социальная революция. Только колоссальные организационные, материальные и идеологические возможности, связанные с социальной революцией пролетариата, могли создать базу, достаточно широкую для изучения истории материализма и диалектической философии. Поэтому после Октября центром научного изучения истории диалектики становится СССР.

В 1924 г. в I томе «Архива К. Маркса и Ф. Энгельса» вышла работа А. М. Деборина «Диалектика у Канта» — первое в ряду капитальных исследований А. М. Деборина по истории диалектики и первая марксистская работа, в которой была дана опенка положительного, исторически-плодотворного содержания кантовской философии. В превосходном исследованви А. М. Деборина было охвачено богатое содержание: диалектика в естественно-научных

___
1    Cohn видитт заслугу Канта в том, что Кант утверждает необходимость противоречий в разуме и отводит непознаваемому видное место в познании — как пределу и как регулятивной идее. Постольку Кант находится на пути к положительной диалектике: «Er (Kant) behauptet… die Notwendigkeit von Widersprüchen und gibt dem Unerkennbaren eine wichtige Stellung zum Erkennen, als Grenze und als regulative Idee. Damit befindet er sich auf dem Wege zu positiver «Dialektik» [Ionas Cohn, Theorie der Dialektik (Formenlehre der Philosophie), 1923, c. 31]. Эта положительная ценность кантовской диалектики сводится, однако, по Кону, почти на-нет — в силу негативных тенденций философии Канта. По Кону, Кант, от которого исходила позитивно-диалектическая философия, усвоил понятию диалектики столь крайне отрицательное значение, как никто из его предшественников. Для Канта диалектика есть логика одной лишь видимости: «Kant, von dem die positiv-dialektische Philosophie ausging, hat den Begriff «Dialektik» so stark negativ gefasst, wie niemand vor ihm. Sie ist ihm «Logik des Scheins» (там же, с. 25). Отсюда вывод — о том, что у Канта диалектика служит лишь для того, чтобы упразднить самое себя: «Die Dialektik dient hier also dazu, sich selbst auszuschalten» (там же, с. 26).
2    См. об этом верные замечания у Лосева А. Ф., Античный космос и современная наука, М, 1927, с. 252—253.

 

трудах Канта, диалектические идеи и учения «Критики чистого разума», диалектическое содержание исторических и социологических воззрений Канта.

Появление работы А. М. Деборина было не только важным Этапом в развитии марксистской философии, но также новым и значительным вкладом в европейскую литературу о Канте. Коренное отличие работы А? М. Деборина от всех остальных буржуазных исследований философии Канта состоит не только в том, что в ней на первый план выдвинута диалектика, но также — и это главное! — в том, что интерпретация, анализ и оценка философии Канта даны в ней с точки Зрения материализма и материалистической диалектики.

Масштабом для оценки диалектики Канта служила А. М. Деборину вся последующая история диалектики с ее кульминационным пунктом — в диалектике К. Маркса и Ф. Энгельса. Оттого статья А. М. Деборина есть не только прекрасное историческое исследование, но в то же время и ценная принципиальная теоретическая работа, произведение мыслителям атериалиста.

В начале настоящей главы я уже отметил заслуги А. М. Деборина в изучении естественно-научных трэдов Канта. К сказанному необходимо добавить существенное замечание. Превосходно вскрыв диалектическую сущность натур-философских гипотез Канта, А. М. Деборин, кроме того, показал, что в первый период деятельности Канта диалектика назревала не только в специальных научных исследованиях Канта, но также намечалась и в собственно-философских — логических его работах. Здесь особенно следует отметить мастерский анализ раннего кантовского сочинения: «Опыт введения в философию понятия об отрицательных величинах». Заслуга А. М. Деборина тем более велика, что в анализе диалектического содержания «Опыта» А. М. Деборин не имел предшественников, если не считать крайне беглых и сжатых намеков у некоторых авторов 1.

Вторая крупная заслуга А. М. Деборина состоит в анализе диалектического смысла кантовского понятия о синтезе. А. М. Деборин дал чрезвычайно обстоятельный и ценный анализ кантовских учений о синтетических суждениях а priori и о синтезе трансцендентальной апперцепции. В этой работе А. М. Деборин— материалистический преемник и продолжатель историко-философских анализов Гегеля.

Я опускаю здесь — в виду недостатка места — такие вклады А. М. Деборина как анализ диалектических антиномий, дедукции категорий, анализ диалектического содержания таблицы категорий и т. д.

___
1 См., напр., Виндельбанд, История новой философии, т. II, изд. 3-е, с. 19, 263.

Появление прекрасной работы А. М. Деборина сделало излишним анализ ряда вопросов кантовской диалектики. Поэтому, приступая к настоящей работе 1 я счел целесообразным ограничить свою задачу изучением тех проблем кантовской философии, которые—в силу тех или иных причин — не получили еще подробного освещения в марксистской литературе. Из этих проблем я выбрал три. Первая есть проблема метафизики в системе кантовской философии, вторая — проблема взаимоотношения между формальной или, по терминологии Канта, «общей» логикой и «логикой трансцендентальной» и, наконец, третья — проблема «трансцендентальной диалектики» Канта.

Существует еще одна — в высшей степени важная — проблема, неизбежно встающая при изучении кантовской философии. Это — вопрос о диалектическом содержании кантовской «критики способности суждения». Проблема эта наименее изучена в марксистской литература о Канте  2. А между тем изучение этой проблемы представляет величайший интерес и имеет большое Значение в общей системе работ по истории диалектики. Дело в том, что новейшая диалектика развивалась не только ио широкому руслу логики и общей философии. Другим и притом весьма влиятельным руслом ее развития была теория искусства, эстетика.

Параллельно логическим работам Канта, Фихте, Шеллинга и Гегеля, диалектика разрабатывалась в эстетике Канта и Шиллера, в поэтике и лингвистичекой теории Вильгельма Гумбольдта, в эстетике Шеллинга и ром антиков, в эстетике Зольгера, Фр. Шлегеля 3 и Гегеля. А так кик Кант был исходной точкой не только логической, но также и эстетической линии разработки диалектического метода, то отсюда ясно, что оценка исторической роли Канта в развитии диалектики не может быть полной и завершенной без подробного и тщательного изучения кантовской эстетики. К тому же «Критика способности суждения» есть кульминационный пункт всей философии Канта и вместе с тем — синтез всех ее отдельных частей и противоречий.

Тем не менее в предлагаемой работе анализ диалектического содержания кантовской эстетики отсутствует. «Критика
___

1    В 1924 г., почти одновременно с появлением статьи А. М. Деборина, вышла моя книга «Диалектический материализм и логика». Диалектике Канта в ней посвящена Ш глава. В центре моего изложения стояла трансцендентальная диалектика. Настоящая работа есть не расширение материала моей книги, но, по сути, новая работа о диалектике Канта.
2    Недавно вышедшая книга Л. Зивельчпнской, посвященная эстетике Канта, к сожалению не заполняет пробела в этой области. Отсутствие ясной диалектической концепции лишает Л. Зивельчпнскую всякой возможности не только правильно оценить диалектические идеи кантовской эстетики, но даже усмотреть эти идеи в составе философии Канта.
3    Имеются данные, заставляющие предполагать некоторое влияние Шлегеля на юного Маркса.

 

способности суждения» учтена и принята во внимание мною не по линии эстетической диалектики, но исключительно по линии логико-диалектической. Я полагаю, что эстетика Канта заслуживает специального исследования. В ближайшее время я надеюсь осуществить ряд работ по истории диалектики в эстетике классического немецкого идеализма. В этих работах специальный очерк будет посвящен анализу диалектического содержания кантовской теории искусства.

Прежде чем приступить к изложению, считаю необходимым сделать еще одно замечание. Один из основных принципов марксистской методологии требует, чтобы при изучении сложных теоретических абстрактных построений мы всегда стремились выяснить связь, существующую между абстрактным содержанием теоретических идей и теми практическими, жизненными, в последнем счете — классовыми потребностями и интересами, которые образуют фундамент самых абстрактных теорий и умозрений. Было бы большой ошибкой, если бы мы ограничились имманентным анализом логических построений Канта. Как ни сложно теоретическое здание «критики», выстроенное Кантом, в какие глубины абстрактного — логического, диалектического и гносеологического — исследования нас ни уводила бы мысль Канта, — не следует забывать, что исходные точки и импульсы всей этой напряженной и глубокой абстрактной работы лежат все же в практических точках зрения и интересах. Более того, практическое происхождение учения Канта открывается не только в провозглашенном самим Кантом абстрактном принципе примата практического разума над разумом теоретическим. Исследуя содержание практического учения Канта, мы можем свести идеи Канта к совершенно конкретной форме — к идеологии передовой германской буржуазии эпохи французской революции.

Живейшую связь идей Канта с великим практическим социальным движением эпохи прекрасно чувствовали и понимали наиболее проницательные его современники. Так Шеллинг выразительно подчеркивал, что Кант «оказался в совершенной гармонии со своей эпохой, явившись для Германии наивысшим провозвестником и пророком своего духа»1. Тот же Шеллинг конкретно указал, с каким именно явлением эпохи была связана теоретическая философия Канта: «только благодаря великому событию французской революции он приобрел то всеобщее широкое влияние, которое его философия сама по себе никогда бы ему не доставила» 1. И Шеллинг утверждал, «что причиной обоих этих великих событий был один и тот же давно

____

1 Шеллинг Ф р., Иммануил Кант, С6. «Новые идеи в философии», № 12, с. Н7.

 

уже назревший дух, который, соответственно различному характеру народов и обстоятельств, проявился там в реальной, здесь — в идеальной революции» Так в формулах идеалистической философии истории была осознана крепкая связь между теорией Канта и практической борьбой класса буржуазии. Освободите суждения Шеллинга от аберрации идеалистического воззрения— и вы получите известную позднейшую формулу классиков марксизма, назвавших философию Канта «немецкой теорией Великой французской революции».

Эта точка зрения должна быть руководящей при исследовании философии Канта. В предлагаемой работе эта точка зрения проведена мною в главе о метафизике Канта. Мне представлялось целесообразным вскрыть практические корни философии Канта по отношению именно к метафизике Канта как общей базе его системы. Что касается деталей логики и диалектики Канта, то стремление вывести все эти детали из социального и экономического базиса философии Канта было бы, на мой взгляд, вульгаризацией марксистского метода и смешным педантством. В свое время Плеханов едко высмеивал подобные попытки, и соображения Плеханова по настоящий день сохраняют всю свою силу. «Взгляд Маркса на историю, например философии,— писал Плеханов, — часто понимается приблизительно так: если Кант занимался вопросами трансцендентальной эстетики, если он говорил о категориях рассудка или об антиномиях разума, то у него это одни фразы; ему в действительности вовсе не интересны были ни эстетика, ни антиномии, ни категории, ему нужно было только одно: доставить классу, к которому он принадлежал, т. е. немецкой мелкой буржуазии, как можно больше вкусных блюд и прекрасных невольниц. Категории и антиномии казались ему прекрасным средством для этого, вот он и стал «разводить их» 1.

«Нужно ли уверять, — замечает Плеханов, — что это совершеннейшие пустяки?…» Сикофанты были, разумеется, всегда и везде, но не они двигали вперед человеческий разум. Те же, которые действительно двигали его, заботились об истине, а не об интересах сильных мира сего» 2.

Разрабатывая свою тему, я, в соответствии со сказанным, старался избежать двух опасностей: наивного идеалистического дескриптивизма, сводящего историко-философскую задачу к имманентному построению копии или макета изучаемых идей, и не менее наивного вульгарно-механистического упроститель-ства, требующего, чтобы каждая излучина мысли была педантически, то-бишь «однозначно», сведена к своему социально-экономическому эквиваленту.
___

1    Шеллинг Ф р., Иммануил Кант, Сб. «Новые идеи в философии», № 12, с. 147.
2    Плеханов, К вопросу о развитии монистического взгляда на историю, т. УП, с. 203.