Skip to content

II. Проблема метафизики в философии Канта

К содержанию: Диалектика Канта

Диалектика как метод мышления, как путь философского знания, противостоит метафизике, абстрактному, формально-логическому воззрению. В этом противопоставлении термин «метафизика» есть синоним термина «формальная логика» и может быть подставлен на его место. Гегель первый усвоил понятию «метафизика» это новое — методологическое содержание 1, и ввел его в практику философской речи — как член указанного противопоставления.

Однако до Гегеля термин «метафизика» не применялся еще для определения метода системы, ее духа или характера. Термином «метафизика» обозначался комплекс познавательных задач, иначе — не способ воззрения, но его предмет; поэтому слово «метафизика» употреблялось как равнозначное слову «онтология» и означало философскую науку о высших началах бытия и знания.

___

1 Поводом к этому изменению прежнего смысла термина, тождественного старинной «онтологии» пли «первой философии», было сознание полного крушения и даже гибели всех прежних систем метафизики: «То, что до этого периода времени именовалось метафизикой, — писал Гегель в предисловии к первому изданию «Науки логики»,— истреблено,, так сказать, с корнем и стеблем и исчезло из ряда наук» («Наука логики»- I, кн. I, с. ХХШ). Убежденный в том, что причиной краха старой мета физики была несостоятельность ее метода, способа воззрения, Гегель перенес значение термина с предмета философствования на его м е т о д. Так создалось противопоставление метафизики — диалектике, противопоставление методологическое. Не следует только забывать, что вводя новое значение в этот термин, Гегель одновременно сохранил и его прежнее содержание, разумея под «метафизикой» и «истинно спекулятивную», т. е. собственную—диалектическую—систему. Это раздвоение смысла термина свободно у Гегеля от всякой путаницы, ибо, употребляя термин «метафизика» в методологическом содержании, Гегель обычно говорит о «прежней», «старой метафизике». Напротив, в тех случаях, когда этот термин сохраняет у него значение высшей философской науки о принципах бытия, Гегель употребляет выражение «спекулятивная философия». Терминологическое новшество Гегеля было использовано марксистской мыслью, прочно усвоившей методологическое противопоставление метафизики (—формальной логике) — диалектике. В переписке с Энгельсом Лабриола возражал против изменения смысла термина «метафизика», боясь путаницы, связанной со старинным исконным его значением. Возражения Лабриолы не имели успеха, ибо новое значение термина успело уже прочно укорениться.

 

Такое предметно-онтологическое значение термин «метафизика» в известной мере сохранил и в философии Канта. Обстоятельство это надо твердо запомнить, так как иначе все исследование диалектики Канта в самом своем начале может привести к ряду недоразумений. И действительно: противоположность диалектической и формальной логики нигде не выступает у Канта в характерной для более позднего времени форме—как противоположность диалектики и метафизики. Не совпадает эта противоположность и с другой — основной — противоположностью, проходящей через всю систему Канта: противоположностью критики и метафизики.

Кантианцы нового времени склонны были видеть в системе Канта классическое опровержение и разрушение всякой метафизики, т. е. всякого рационального и сверхопытного знания о последних основах вещей. Наиболее последовательным и упорным из этих интерпретаторов Канта был русский логик А. Введенский. В нескольких изданиях известного университетского курса логики, а также в других книгах и в ряде статей А. Введенский неутомимо до самой смерти пытался доказать, будто главная идея кантовского критицизма состояла в отказе от всякой метафизики, в признании, что как наука, метафизика невозможна.

Но взгляд А. Введенского явно не согласуется со всем контекстом критической системы Канта. Вопреки утверждениям Введенского, метафизика вовсе не была для Канта невозможной или мнимой, несуществующей наукой. Под метафизикой Кант разумел науку, предмет которой составляют «неизбежные проблемы самого чистого разума», т. е. «бог, свобода и бессмертие»1. «Наука,— говорит Кант,— стремящаяся с помощью всех своих построений добиться в конечном итоге исключительно лишь разрешения этих задач, называется метафизикой» 2.

Я привел определение метафизики у Канта. Но возможна ли, с точки зрения Канта, такая наука? Как бы, по Канту, ни относиться к правомерности ее притязаний на звание науки, метафизика несомненно существует — прежде всего как стихийно возникающая и неизбежная склонность к исследованию проблем бога, свободы и бессмертия. «Этот вид знания,— говорит Кант,— вадо рассматривать в известном смысле слова, как существующий; метафизика существует

___

1 Кант, Критика чистого разума, пер. Н. Лосского, 1907, с. 27.

2 Ср. определения метафизики в других работах Канта: «Philosophia autem prima continens principia usus intellectuspuri estme-taphysica» (De mundi sens. etc. II,§8). Здесь метафизика определяется в ее отношении и к принципам чистого разума. Определение «Критики силы суждения»— в согласии с «Критикой чистого разума»— подчеркивает материальное содержание метафизики: проблемы бога, души и бессмертия. «Критика способности суждения», пер. Н. М. Соколова, 1898, с. 377.

 

если не как наука, то все же как естественная склонность» (…und Metaphysik ist, wenn gleich nicht als Wissenschaft, doch als Naturanlage — metaphysika naturalis — wirklich) 1.

Метафизика действительна субъективно, и притом — небходимым образом. «Если можно сказать,— рассуждает Кант,— что известная наука действительна — по крайней мере в понятии всех людей — как скоро доказано, что задачи, к ней ведущие, по природе человеческого разума представляются каждому, так что неизбежны многие, хотя и ошибочные, попытки к их разрешению,— в таком случае должно сказать, что и метафизика субъективно—и притом необходимым образом— действительна…» 2 В самом факте стихийного и постоянного возникновения метафизики и метафизических задач кроется, по Канту, какая-то не вполне нам ясна я, но несомненная телеология. Метафизика — «любимое детище естественной способности нашего разума» 3, и ее возникновение, «как и всякое другое в мире, должно быть приписано не случаю, а первоначальному зародышу (nicht dem ungefähren Zufalle, sondern einem ursprünglichen Keime zuzuschreiben ist), мудро устроенному для великих целей»4.

Но метафизика, по Канту, не простая естественная склонность. Она заложена в нас крепче и глубже, чем любая другая склонность нашего разума. «Метафизика,— утверждает Кант,— в своих основных чертах заложена в нас самой природой может быть крепче, чем всякая другая наука, и на нее невозможно смотреть как на произведение вольного выбора или как на случайное расширение при развитии опыта»5.

Возникнув на базе естественной склонности, метафизика — едва ли не с первых дней своего существования — обнаружила стремление выйти за пределы одной лишь склонности. Начиная с античности и вплоть до нового времени, метафизика неизменно пыталась стать строгой философской наукой.

Эту школьную метафизику Кает подвергает самой суровой, самой беспощадной критике. Масштабом этой критики служит Канту понятие аподиктической науки. Так как основу метафизики составляют только всеобщие понятия (allgemeine Einsichten), то метафизика, по Канту, «не только в своем целом, но и во всех своих частях должна быть наукой, или же она

___

1 Кант, Критика чистого разума, с. 34. («Кг. d. г. V.», изд. Kehrbach, с. 655).

2 Кант, Пролегомены и т. д., пер. Вл. Соловьева, 1893, с. 110.

3 Там же с. 149; Prolegomena, изд. Karl Schulz, S. 140.

4 Там же с. 149.

5 «Denn Metaphysik ist villeicht mehr, wie irgendeine andere Wissenschaft, durch die Natur selbst ihren Grundzügen nach in uns gelegt und kann gar nicht als das Produkt einer beliebigen Wahl oder ab zufällige Erweiterung beim Fortgange der Erfahrungen… angesehen werden» (Kant, Prolegomena, S. 140).

 

будет ничем»1. Как аподиктическая наука, метафизика должна быть знанием доказательным, всеобщим и необходимым. Она не может быть основана на одной лишь вероятности или же на суждениях так называемого здравого смысла. «Не может быть ничего нелепее, как основывать свои суждения в метафизике— философии чистого разума — на вероятностях и предположениях» 2. Знание, добываемое метафизикой, должно быть достоверно аподиктически и должно быть доказываемо как таковое 3.

Но, по Канту, школьная метафизика как нельзя более далека от идеала этой аподиктичности. Несмотря на то, что метафизика «старее и устойчивее всех других наук», она до сих пор «не сумела выступить на верный путь науки»4 . Для нее «нужно еще найти масштаб»5. В метафизике «есть какой-то роковой недостаток, который нельзя объяснить, а еще менее устранить»6. В ней приходится «бесчисленное множество раз возвращаться назад, так как оказывается, что ее пути не ведут к цели» 7. В то время как у всех образованных народов всевозможные другие науки ревностно и успешно разрабатываются, метафизика обречена «вертеться на одном месте, не делая ни шага вперед»8. Ее исследования «до сих пор сводятся лишь к топтанию на месте и, что хуже всего, среди одних лишь понятий»9. В конце концов после всей своей истории метафизика «стоит все еще там, где была во времена Аристотеля» 10.

Хотя метафизика как естественная способность разума действительна, но сама по себе она обманчива 11. Поэтому, «если употреблять метафизические принципы, следуя хотя и естественной, но тем не менее ложной видимости, то это может произвести никак не науку, а только пустое диалектическое искусство» 12.

____

1 Кант, Пролегомены, с. 176.

2 Крайне отрицательное отношение к проблематическим суждениям очень характерно для Канта. В специальном отступлении Кант разъясняет, что даже в теории вероятностей знание, доставляемое арифметикой,—а нодпктично, а не всего лишь вероятно: «что касается… до вычисления вероятностей (calculus probabilium), то оно содержит не вероятные, а совершенно достоверные суждения о степени возможности известных случаев — при данных однородных условиях, каковые в сузше всех возможных случаев должны совершенно непреложно произойти согласно правилу, хотя это последнее и недостаточно определенно для каждого отдельного случая» (Кант, Пролегомены, с. 173).

___

3 Кант, Пролегомены, с. 173.

4 Его же, Критика чистого разума, с. 12.

6 Его же, Пролегомены, с. 187.

6 Там же с. 189.

7 Кант, Критика чистого разума, с. 12.

8 Его же, Пролегомены, с. 2.

9 Его же, Критика чистого разума, с. 12.

10 Его же, Пролегомены, с. 172.

11«Metaphysik, als Naturanlage der Vernunft, ist wirklich, aber sie ist auch für sich allein dialektisch und trüglich» (Kant, Prolegomena, S. 154).

12 Кант, Пролегомены, с. 167.

 

Но именно такова,— утверждает Кант,— вся существовавшая до сих пор метафизика. Даже самый яростный ее сторонник должен признать, что он «во всем объеме метафизики не найдет ни одного единственного основоположения, с которым бы он мог смело выступить» 1. Нельзя,—говорит Кант,—указать ни на одну книгу, как указывают, например, на геометрию Эвклида, и сказать: вот метафизика, здесь вы найдете важнейшую цель Этой науки — познание высочайшею существа и другого мира, доказанное из принципов чистого разума» 2.

Недостоверность метафизических учений явствует уже из их противоречивости. Все метафизические системы — как современные, так и ранее выступавшие — находятся между собой в беспрерывной борьбе и в неустранимых взаимных противоречиях: «постоянно одна метафизика противоречила другой, или относительно самих утверждений, или же их доказательств, через что уничтожилась для метафизики вообще возможность прочного успеха»3. Настолько, по Канту, метафизика далека от согласия ее приверженцев между собой, что походит скорее всего на «арену, приспособленную, повидимому, специально для упражнений в борьбе: ни один боец никогда еще не завоевал себе на ней ни малейшего места и не мог основать на своей победе прочного владения»4.

Печальную картину представляет, по Канту, история философии, в которой всегда «метафизика всплывала наверх, как пена, и притом так, что когда эту пену вычерпывали, и она исчезала, — сейчас же показывалась на поверхность другая»5. В конечном итоге «мы можем и должны считать все сделанные до сих пор попытки догматически построить метафизику неосуществленными»6; «мы не можем признать действительность метафизики как пауки» 7; «вообще никакой метафизики еще не существует» 8.

Исторические неудачи метафизики, логические противоречия систем, их крушения в корне подорвали авторитет метафизики в глазах ценителей истинно достоверного знания: «неоспоримые и неизбежные при догматическом методе противоречия разума с самим собой давно уже лишили влияния всякую прежнюю метафизику» 9. Метафизика не только оказалась несостоятельной — она наскучила, ею пресытились. Никакие попытки подновить ее внешнее обличье не в силах вернуть ей утраченную привлекательность и значение. «Заострять

___

1 Кант, Пролегомены, с. 188.

2 Там же, с. 24.

3 Там же, с. 25.

4 Кант, Критика чистого разума, с. 12.

5 Его же, Пролегомены, с. 25.

6 Его же, Критика чистого разума, с. 35.

7 Его же, Пролегомены, с. 30.

8 Там же, с. 4.

9 Кант, Критика чистого разума, с. 36.

 

определения, снабжать хромые доказательства новыми костылями, пришивать к метафизическому кафтану новые лоскутья или давать ему измененный покрой — этою можно найти еще довольно, но этого мир не требует. Метафизическими утверждениями мир пресыщен, требуется—возможность этой науки»1.

Повторяясь неоднократно, неудачи метафизики привели к ее полному вырождению. То, что еще — по традиции — продолжают называть метафизикой, в сущности есть уже только ее тень: «Тень метафизики еще сохраняется старым уставом университетских занятий, какая-нибудь академия наук возбуждает время от времени выставленными премиями тот или другой опыт, но к солидным наукам она уже не причисляется» 2.

Но метафизика породила не только разочарование в своей собственной основательности. Неудачи метафизики подорвали вообще доверие к силе философской мысли. По Канту, крушение метафизики породило скептицизм: «Скептицизм,— уверяет Кант,— первоначально произошел из метафизики и ее безуправной диалектики»3.

Такова кантовская критика метафизики. Можно было бы увеличить число иллюстраций, но и приведенный материал вполне охватывает все существенное. Энергия, с какою Кант критиковал метафизику, многочисленность его выпадов против метафизики, ирония в тоне самих нападок не раз создавали впечатление, будто Кант — принципиальный противник метафизики, а «Критика чистого разума»—опровержение всякой метафизики и ее научных притязаний. Я уже указывал, что в литературе о Канте имеется ряд работ, построенных на этой интерпретации мысли Канта.

Но как ни резка, как ни беспощадна критика метафизики у Канта, из нее ни в коем случае не следует, будто Кант действительно отвергал метафизику. Острие кантовской критики направлено не против метафизики вообще, не против всякой метафизики, но лишь против метафизики, фактически имевшей место: против прежней, до кантовской метафизики.

Предшествующую метафизику Кант отвергает не потому, что она — метафизика, а потому, что она — плохая метафизика. Ее коренной недостаток вовсе не в том, что она стремится при помощи понятий построить науку о боге, свободе п бессмертии, а в том, что к этой — по Канту вполне законной и даже неизбежной — задаче она приступает догматически. Недостатки метафизики не в сущности ее, а в методе. Кантовская критика метафизики — критика «методол огическая».Главное

___

1 Кант, Пролегомены, с. 185.

2 Там же, с. 169.

8 Там же, с. 145. Здесь Кант под диалектикой разумеет лишь софистические противоречия.

 

обвинение, которое Кант предъявляет метафизике, есть обвинение в догматизме. Состоит догматизм в том, что к своей задаче метафизика приступает без всякой критики, т. е. не установив предварительно тех условий, без которых метафизическое исследование не может стать действительной наукой.

В догматизме Кант видит единственную причину исторических неудач метафизики, а также источник всех противоречий, в которых запутывается разум, предпринявши метафизическое исследование. По Канту, «чисто естественное употребление метафизической способности нашего разума — при отсутствии ограничивающей его научно-критической дисциплины — запутывает нас в запредельных понятиях, отчасти просто призрачных, а отчасти даже противоречащих друг другу»1.

Но Эти противоречия разума неоспоримы и неизбежны только при догматическом методе. Напротив, метафизика, по Канту, вполне возможна,— если только будут исследованы и указаны условия, при которых она из необузданной естественной склонности может превратиться в доказательную и аподиктическую науку. Скептицизм Канта по отношению к метафизике имеет характер не принципиальный, но лишь критический. Сам Кант неоднократно ставил на вид, что из его критики не следует делать никаких скептических выводов о возможности самой метафизики: «Наша борьба с догматизмом,— предупреждал он,— вовсе не благоприятствует… скептицизму, который с легким сердцем отрицает метафизику совсем; скорее, наоборот, наша критика есть необходимое предварительное условие для развития основательной метафизики как науки» 2.

Но Кант идет гораздо дальше простого признания возможности метафизики. Реформированная в духе критицизма, т. е. построенная на базе предварительного исследования состава, объема, границ и условий разумного знания, метафизика, по Канту, не только возможна: она — единственный и главнейший вопрос всей философии. Вопрос, возможна ли вообще метафизика, сам Кант называет «единственным критическим вопросом, который нам остается и ответ на который может обусловить наш будущий образ действий»3.

Таким образом, вся критическая или трансцендентальная философия Канта — согласно признанию самого Канта — есть не что иное как критическая пропедевтика к метафизике и даже сама система критической метафизики. И если в «Пролегоменах» Кант о своей критике сдержанно говорит, что она есть лишь «необходимое основание

___

1 Кант, Пролегомены, с. 162.

2 Его же, Критика чистого разума, с. 20. (Разрядка моя.— В. А.).

3 Его же, Пролегомены, с. 29.

 

для этого введения в метафизику»1, то в «Критике чистого разума» он называет свое главное произведение уж не только введением в метафизическую систему, но и очерком самой системы. «В этом исследовании,— писал Кант в предисловии к первому изданию,— я… решаюсь утверждать, что не может быть ни одной метафизической задачи, которая не была бы здесь разрешена или для решения которой не был бы дан здесь по крайней мере ключ» 2. И хотя, по разъяснению самого Канта, критика разума «есть трактат о методе, а не система самой науки» 3, тем не менее «она заключает в себе полный очерк системы метафизики, как в отношении ее границ, так и в отношении всего внутреннего расчленения ее» 3.

В «Критике чистого разума» в 3-й главе «Учения о методе» Кант набрасывает сжатый проспект содержания обновленной критической метафизики. Метафизика в тесном смысле слова есть «система чистого разума», т. е. «цельное философское Знание из чистого разума в систематической свяли»4. Кант выразительно подчеркивает, что его определение метафизики заключает в себе указание на специфичность и на происхождение метафизического знания. Называли метафизику «наукой о первых принципах человеческого знания». Но это определение, по Канту, явно недостаточно и смутно, ибо в нем имеется в виду не специфичность, «не особый вид знания, а только степень общности его»5. Но границы науки «не могут быть определены одними лишь степенями подчинения, частного общему» 5: они «должны быть очерчены на основании совершенной разнородности и различия в происхождении знания»5.

От этих недостатков свободно — в глазах Канта — критическое определение метафизики. Во-первых, в нем указана специфическая природа метафизики как науки. Специфичность эта — в особом типе априорности, присущей метафизике и отличающей ее от других видов априорного знания, например от математики. Она «содержит в себе все чистые принципы разума из одвих лишь понятий» 6. Источники метафизического познания «не могут быть эмпирическими»7.

___

1 Кант, Пролегомены, с. 10. Впрочем, в тех же «Пролегоменах» — в других местах — Кант рассматривает свою философию как полный очерк метафизической системы: «Можно сказать,— замечает Кант,— что вся трансцендентальная философия, необходимо предшествующая всякой метафизике, сама есть не что иное, как полное разрешение предложенной здесь задачи, только в систематическом порядке и во всех подробностях» (с. 36).

2 Кант, Критика чистого разума, с. 3.

3 Там же, с. 15.

4 Там же, с. 458. Ф

5 Там же, с. 459.

6 Кант, Критика чистого разума, с. 458.

7 Его же, Пролегомены, с. 16.

 

Не только ее основные положения, но и ее основные понятия «никогда не должны браться из опыта, ибо она должна быть познанием не физическим, а… лежащим за пределами опыта»1. «Метафизика есть таким образом познание a priori, или из чистого рассудка и чистого разума» 1.

Как пошание а priori, метафизика «обнаруживает известную однородность с математикой» а, истины которой также имеют априорное происхождение. И если бы существенная черта метафизики состояла только в ее априорности, то «в этом она не имела бы еще ничего отличительного от чистой математики» Ч Однако критика устанавливает «глубокое различие между философским и математическим познанием» 2.

Математика «выводит свои знания не из понятий, а из конструирования их, т. е. из наглядного представления, которое может быть дано а priori соответственно понятиям» 3 При этом конструктивный способ воззрения свойствен не только геометрии. «Даже операции алгебры с уравнениями, из которых она путем редукции получает истину вместе с доказательством, представляют собою если и не геометрическое, то хотя бы символическое конструирование, в котором понятия, в особенности понятия отношения величин выражаются с помощью знаков 4.

В то время как математике свойствен «способ судить а priori на основании конструирования понятий» 5, для чистого философского знания или метафизики характерен способ познания из понятий. Философское познание «принуждено рассматривать общее in abstracto (посредством понятий), тогда как математика может исследовать общее in concreto (в единичном наглядном представлении) и тем не менее с помощью чистого представления а priori» 6.

Во-вторых, в критическом определении метафизики указывается источник происхождения метафизических знаний. Источником этим является чистый разум. В отличие от других наук, имеющих дело с объектами, — метафизика имеет дело только с разумом 7.

Критическая метафизика делится на метафизику спекулятивного и практического применения чистого разума, или иначе—на метафизику природы и метафизику нравов 8 Метафизика спекулятивного

___

1 Кант, Пролегомены, с. 16.

2 Его же, Критика чистого разума, с. 459.

3 Там же, с. 409.

4 Там же, с. 409—410.

5 Гам же, та же с.; ср. еще там же, с. 1*2.

6 Там же, с. 410.

7 Там же, с. 15.

8 Там же, 458.

 

разума исследует все чистые принципы разума — конечно, из одних лишь понятий — в отношении теоретического знания всех вещей; метафизика практического разума «содержит в себе принципы, a priori определяющие и устанавливающие необходимость всякой деятельности или воздержания от деятельности 1.

Метафизика спекулятивного разума или метафизика природы исследует на основании априорных понятий все, что существует. Она состоит из трансцендентальной философии и физиологии чистого разума. Объектом трансцендентальной философии служат «только сами рассудок и разум в системе всех понятий и основоположений, относящихся к предметам вообще» 2. При этом объекты, которые были бы даны, не принимаются в расчет 2. Объектом физиологии чистого разума служит природа, т. е. совокупность данных предметов — независимо от того, как они даны: чувствам или другому виду наглядных представлений 2.

Применение разума в физиологии чистого разума может быть имманентным или трансцендентным 2. Имманентная физиология рассматривает природу как совокупность всех чувственных предметов, следовательно так, как они даны. В ней однако исследуются только априорные условия чувственности 2. Так как, по Канту, следует различать два вида чувства: внешнее (соответствующее ощущению) и внутреннее (соответствующее рефлексии), то имманентная физиология — согласно разъяснениям Канта — имеет только два объекта исследования: телесную природу, т. е. совокупность всех предметов внешних чувств, и мыслящую природу, т. е. бытие души. Физиология телесной природы есть рациональная физика, физиология мыслящей природы — рациональная психология 2. Рациональными эти дисциплины называются потому, что обе они исследуют априорные принципы познания: первая — принципы познания природы, вторая — души.

Трансцендентная физиология «имеет своим предметом или внутреннюю или внешнюю связь, однако и в том и в другом случае выходящую за пределы всякого возможного опыта» 2. Трансцендентная физиология, изучающая внутреннюю связь всей природы, есть рациональная космология. Трансцендентная физиология, изучающая внешнюю связь природы, т. е. связь всей природы с существом, стоящим выше природы, или богом, есть рациональная теология 2.

«Таким образом, — резюмирует Кант свой проспект, — вся система метафизики состоит из четырех главных отделов: 1) онтологи

___

1 Кант, Критика чистого разума, с. 458.

2 Там же, с. 460.

 

и, 2) рациональной физиологии, 3) рациональной космологии и 4) рациональной теологии» х. Во второй части есть два отдела: рациональная физика и рациональная психология.

Такова кантовская программа метафизической реформы. Ставши критической, метафизика из отсталой, шаткой и недостоверной, изобилующей неразрешимыми противоречиями и богатой одними неудачами лже-науки становится, по Канту, действительной и полноправной наукой. ((Критика относится к обыкновенной школьной метафизике точно так, как химия к алхимии или астрономия к астрологии» 1 2. Более того. Получив обоснование в критике разума, метафизика, по Канту, оказывается наукой привилегированной. Источник Этой привилегированности в том, что метафизика имеет дело только с разумом. А так как, по Канту, разум, поскольку он содержит в себе принципы познания, представляет «обособленное вполне самостоятельное единство) 3, в котором ни один принцип не может быть принят в одном отношении, не будучи в то же время подвергнут исследованию во всех отношениях 3, — то отсюда следует, что метафизика, как наука чистого разума, может исследовать свой предмет — сферу разума— с полнотой, совершенно недоступной никакой другой науке, имеющей дело с другими объектами познания, с Метафизика,— говорит Кант, — имеет перед другими науками то преимущество, что она может быть доведена до совершенной законченности и до пребывающего состояния!) 2, когда ей уже «нельзя далее изменяться, и она неспособна ни к какому распространению чрез новые открытия» 2. Метафизика — и только она одна — может, по Канту, «вполне овладеть всем полем относящихся к ней знаний, завершить свое дело до конца и передать плоды его потомству в пользование, как капитал, не подлежащий дальнейшему увеличению» 3. Метафизика «есть единственная из всех наук, имеющая право рассчитывать на достижение в течение короткого времени.. такого полного успеха, что потомству останется только изменять согласно своим целям дидактическую форму ее изложения» 4.

___

1 Кант, Критика чистого разума, с. ^60,

2 Его же, Пролегомены, 168.

3 Его же, Критика чистого разума, с. 15.

4 Там же, с. 7-8. Мысль, что метафизика преимущественно перед другими науками может достичь идеала неизменяемого, т. е. абсолютно полного и абсолютно-совершенного знания, повторяется и в «Логике» Канта: «есть лишь немного наук,— читаем здесь,— достигших столь устойчивого состояния, что они более не изменяются. К таковым принадлежит логика, а также метафизика» (Кант П., Логика, пер. И. К. Маркова, под ред. А. М. Щербины, П., 1915, с. 12). Редактор русского перевода совершенно напрасно предполагает в примечании к этому месту, будто Кант по ошибке говорит здесь о метафизике, имея в виду вместо нее математику (Там же, с. 12). Приведенные мною цитаты из «Пролегомен» и «Критики чистого разума» не оставляют ни малейшего сомнения в том, что в данном контексте речь идет именно о метафизике. Кант не обмолвился, и конъектура А. М. Щербины лишена всякого основания.

 

Исключительные преимущества критической метафизики сообщают ей—в глазах Канта—неотразимое обаяние. Такая метафизика, по Канту, «имеет в себе особую привлекательность» 1. Ошибки, заблуждения и поражения прежней метафизики для нее не страшны. Менее всего они могут воспрепятствовать ее успешному развитию: чтобы из опасения ложной метафизики дух человеческий бросил вовсе метафизические исследования — это так же невероятно, как и то, чтобы мы когда-нибудь перестали дышать из опасения вдыхать дурной воздух 2. Так прочна и так важна метафизика, что она «сохранилась бы даже и в том случае, если бы все остальные науки были поглощены пропастью всеистребляющего варварства» 3. Правда, «в наш век вошло в моду выражать к ней презрение» 4. Люди, «которые оценивают науку не по ее природе, а только по ее случайным действиям» 5, склонны легкомысленно отрицать метафизику. Но как бы сурово и пренебрежительно ни относились они к ней, «они во всяком случае вернутся к ней, как к разлученной с ними возлюбленной» 6.

Говоря о метафизике, сухой, мало склонный к эмоциональному стилю, Кант изредка возвышается до истинного пафоса! «Метафизика,— говорит Кант,— есть необходимое завершение всей культуры человеческого разума» 6. «А все-таки,—восклицает Кант в «Логике»,—метафизика и есть подлинная, истинная философия» 7. А в одном месте Кант даже признается, что, по воле судьбы, он влюблен в метафизику 8.

Так разрешается у Канта проблема метафизики. Мы убедились в том, что Кант сохраняет идею научной метафизики, переданную ему предыдущей философской традицией. В вопросе о метафизике философская оригинальность Канта—не в отрицании метафизики, но в новом,— критическом способе ее обоснования. По словам Плеханова, «в известном смысле можно считать Канта самым основательным, а потому и самым опасным мбтафизиком»9. Кант, — разъясняет Плеханов,— «пытался пробить брешь в самом опыте. Он сделал из самой науки

___

1 Кант, Пролегомены, с. 169.

2 Там жег с. 170.

3 Кант, Критика чистого разума, с. 12.

4 Там же, с. 3.

5 Там же, с. 462. Ср. еще «Логика», с. 24, где читаем: «Теперь наблюдается род индпферентпзма к этой науке и, кажется, считается за честь о метафизических исследованиях говорить презрительно, как о пустых умствованиях!»

6 Там же, с. 462.

7 Кант, Логика, с. 24.

8 «Die Metaphysik… in welche ich das Schicksal habe verliebt zu sein» (Kant, Träume eines Geistersehers, hrsg. Kehrbach, S. 61).

9 Плеханов, Философская эволюция Маркса, т. XVIII, с. 327-32S.

 

опору для метафизики. Он от невозможности всеобщего и необходимого опытного знания не умозаключил, подобно позитивной мысли нашего времени, к относительности нашего знания вообще, а к невозможности науки без априорных идей» 1. В вопросе о метафизике философская мысль Канта двойственна и дуалистична, не меньше, чем в вопросах теории познания. Поэтому Плеханов, говоря о философии Канта, одновременно называл «Критику чистого разума» «антиметафизической»1 в то же время подчеркивал, что учредительные и законодательные функции кантовского суверенного разума «широко раскрыли двери позднейшей метафизике»1. По словам Плеханова, Кант, «благодаря двойственному (дуалистическому) характеру своей философии, был до известной степени виновником того небывалого расцвета метафизики и отвлеченной умозрительной философии, который начался при его жизни и продолжался после его смерти» 2.

Но почему такой половинчатой, такой двойственной оказалась предпринятая Кантом критика метафизики? Почему задуманная как критика и даже как опровержение старой метафизики философия Канта на деле превратилась в оплот, в апологию и даже в своеобразный апофеоз метафизики?

Совершенно очевидно, что вопрос этот не может быть разрешен простой ссылкой на присущий Канту дуализм мышления. Двойственность кантовской философии есть не последняя инстанция объяснения, но факт, который, как всякий факт, сам требует дальнейшего анализа. Объяснение кантовского дуализма не может лежать в сфере фактов индивидуальной психологии. Как всякое крупное идеологическое построение, философия Канта есть — в фактической истории своего происхождения и своего объективного влияния — явление общественного развития и, как такое, требует причинного исторического объяснения.

Основы такого объяснения давно уже даны марксистской критикой. В статье «Философская эволюция Маркса», которой, кстати заметим, редко пользуются историки кантовской философии, Плеханов превосходно разъяснил историческую обусловленность кантовской метафизики. По объяснению Плеханова, «философская критика Канта, как бы сильно она ни действовала на отдельные умы, в общем была бессильна в борьбе с метафизикой) 2. Причина этого явления коренится не в недостаточности усилий самого Канта, но в общественной обстановке современной Канту Германии. «Общественная атмосфера тогдашней Германии, — говорит Плеханов, — заключала в себе элемент возможности и необходимости развития метафизических систем» 2. В сравнении с этими условиями критика метафизики,

___

1 Плеханов, Философская эволюция Маркса, т. ХУШ, с. 328. (Разрядка Плеханова).

2 Там же, с. 327.

 

развитая Кантом, оказалась критиков недостаточной, всего лишь идеологической. «Жизненные причины, — говорит Плеханов,— оказались сильнее идеологической критики кенигсбергского философа» 1. Метафизичность кантовской философии есть идейное выражение тех специфических условий, которыми была ограничена практическая деятельность немецкой мелкой буржуазии XVIII века.

Кант жил и действовал в эпоху великой социальной революции буржуазии. Но Кант жил в стране, которая не только не руководила социальной и политической борьбой буржуазии против феодализма, но плелась далеко в хвосте этого движения. В сравнении с Францией экономический уклад и социальный строй Германии второй половины XVIII века представляются крайне отсталыми. С другой стороны, колоссальный размах Великой французской революции, огромный идеологический подъем, предшествовавший и сопутствовавший ее событиям, оказывали мощное влияние даже в тех странах, в которых, как например, в современной Канту Германии, развитие буржуазного строя совершалось весьма медлительно и получило, по определению Маркса, «чисто мелкобуржуазный характер» 3.

В силу отмеченных условий идеологическое развитие немецкой буржуазии должно было принять формы, глубоко отличные от тех форм, которые выработала революционная буржуазия Франции. Характерный для французской революционной буржуазии

___

1 Плеханов, Философская эволюция Маркса, т. XVIII, с. 327.

2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Критика учения Штирнера, СПБ, 1913, с. 63 — 64. В этом сочинении дана блестящая характеристика экономического и социально-политического состояния Германии в эпоху Канта: «Со времени Реформации немецкое развитие,— читаем здесь,— получило чисто мелкобуржуазный характер. Старое феодальное дворянство было большей частью уничтожено в крестьянских войнах; остались либо имперские князья двенадцатой величины, которые мало-по-малу создали себе порядочную независимость и подражали абсолютной монархии в маленьком и провинциальном масштабе, либо более мелкие землевладельцы, которые просадили свое незначительное состояние при небольших дворах, а затем поступали на службу в маленькие армии и правительственные канцелярии, либо деревенские дворяне, ведшие такую жизнь, которой устыдился бы самый скромный английский сквайр или французский провинциальный барин. Земледелие велось способом, который не был ни парцелляцией, ни большой культурой, и который, несмотря на крепостную зависимость и барщину, не мог привести к эмансипации крестьян: с одной стороны, вследствие того, что этот способ производства сам не допускал образования деятельно революционного класса, с другой — вследствие отсутствия соответствующей такому классу крестьянства революционной буржуазии» (см. 63—64. Разрядка моя.— В. А.) В соответствии с таким положением вещей немецкая буржуазия, весьма многочисленная количественно, как социальная сила оказывалась раздробленной и ничтожной. Маркс неоднократно в резких выражениях отмечает характерное для немецкой буржуазии «отсутствие всяких интересов», «раздробленные мелочные интересы», «безсилие», «подавленность», «ничтожество» и т. д. «Раздробление интересов,— говорит Маркс, соответствовало раздроблению политических организации—мелкие княжества и вольные города. Откуда,—спрашпвает Маркс, — могла явиться политическая концентрация в стране, где отсутствовали все необходимые для того экономические условия?» (там же, с. 64).

 

фонд идей должен был испытать известные, порой глубокие модификации в зависимости от экономического, социально-политического и идеологического состояния каждой отдельной страны, в которой эти идеи получили известное распространение.

Отличие немецкого идеологического развития от идеологического развития французской буржуазии состояло, во-первых, в том, что в Германии, говоря словами Маркса, теоретическое выражение интересов буржуазии формально оказалось отделенным от самих этих материальных интересов. В эпоху абсолютной монархии, которая, кстати говоря, проявилась здесь «в самой искаженной и полупатриархальной форме» 1 в силу разделения труда, государство приобрело неестественную независимость, сделалось как будто самостоятельной силой. В связи с укрепившимися иллюзиями о самостоятельной, независимой от материальных интересов природе государства возникает также иллюзорное идеологическое представление о независимости теоретиков от бюргеров—«кажущееся противоречие между формой, в которой эти теоретики выражают интересы буржуа, и самими этими интересами 1».

Маркс показал, что типичным выразителем этого иллюзорного представления идеологов немецкой буржуазии был именно Кант. «Характерную форму, которую привял в Германии французский либерализм,., мы встречаем опять у Канта» 1. Во Франции буржуазный либерализм непосредственно опирался на «действительные классовые интересы» Напротив, Кант, «как и немецкие буржуа, адвокатом которых он был, не замечал, что в основе этих теоретических мыслей буржуа лежали материальные интересы и воля, определенная и обусловленная материальными производственными отношениями, поэтому он отделил это теоретическое выражение интересов от самих интересов и превратил материально обусловленное направление воли французских буржуа в чистое самоопределение «свободной воли», воли самой по себе, как человеческой воли, сделав из нее, таким образом, чисто идеологическое понятие и постулат нравственности 1.

Во-вторых, своеобразие немецкого буржуазного развития выразилось в самом содержании идеологических воззрений немецких бюргеров. Духовная эмансипация немецкой буржуазии протекала в крайне противоречивых формах, отражавших своеобразие экономического, социально-политического и культурного развития Германии. С одной стороны, слабое и даже ничтожное развитие общественно-политической жизни, подавленность

___

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Критика учения Штирнера, с. 65.

 

практической активности, отделение и неестественная независимость той сферы деятельности, «на долю которой, благодаря разделению труда, пришлось управление общественными интересами» 1, т. е. государства,— создавали благоприятные условия для развития интенсивной и в известном смысле весьма радикальной идеологической деятельности. «При отсутствии политической и общественной жизни,— говорит Плеханов^— вся энергия творческой мысли передовой интеллигенции уходила в философию и литературу. Чем безотраднее была окружающая жизнь, тем отвлеченнее становилась оторванная от жизни мысль»2. Но в этой отвлеченной идеологической области немецкая буржуазия могла итти гораздо дальше тех границ, которыми была скована ее практическая материальная деятельность. Невозможная на практике, в сфере материальной, революция осуществлялась в сфере идеологической. Немецкая теория, философия, литература становится «немецкой теорией Великой французской революции». В то время, как во Франции, по словам Плеханова, «одна революция сменяла другую, потрясая и волнуя весь мир», в Германии в это время «происходила бескровная борьба философских систем: одна система заменяла другую,— Кант вытеснял Вольфа, Фихте вытеснял Канта, Гегель вытеснял Фихте, и эта борьба тоже страшно волновала мир — мир ученых и студентов философского факультета» 2. В этой философской борьбе идеологи немецкой буржуазии проявили редкую глубину, проницательность и даже смелость, революционное бесстрашие мысли. С этой точки зрения та борьба, которую Кант вел против метафизики, представляет явление несомненно революционного порядка. Наперекор господствовавшим представлениям, значительно опережая факты современной ему действительности, которая, как показал Плеханов, «заключала в себе момент возможности и необходимости развития метафизических систем» 2, философская критика Канта наносит метафизике мощный, сокрушительный удар.

С др}той стороны, будучи чисто идеологическим, революционное движение немецкой буржуазии не могло не отразить отсталости экономического и социально-политического развития Германии. Преодолеваемая в идеологических построениях, теориях и системах, немецкая действительность должна была дать себя почувствовать. Ее давление сказалось в консерватизме немецкого либерализма, в тяготении его к компромиссу, в сохранении связи с традиционными идеологическими представлениями. Радикальная и даже революционная по форме, немецкая буржуазная мысль оказалась половинчатой и нерешительной по содержанию. В философии эта двойственность

___

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Критика учения Штирнера, с. 65,

2 Плеханов, Философская эволюция Маркса, т. ХУШ, с. 327.

 

проявилась в полной мере. Нападая на старую метафизику, критикуя формы ее обоснования, построения и изложения, философия Канта в то же время сохраняет идею метафизики — в ее старом, традиционном содержании, тесно связанном с религией, с идеологией протестантизма.

Как и прежде, объектами метафизики остаются у Канта бог, свобода и бессмертие и притом — в чисто традиционном содержании: бог — как безусловно высшее, надприродное существо; свобода — как безусловная независимость субъекта моральной воли от эмпирически определенного порядка вселенной; бессмертие — как безусловная неуничтожимость духовной субстанции. И эта ограниченность философского горизонта Канта не есть, конечно, только личный его порок или личная неудача. Метафизический характер философии Канта есть только выражение исторически детерминированной метафизичности немецкой общественной мысли второй половины XVIII века.

Справедливость сказанного особенно ясно выступает при сравнении идеологии немецкого либерализма с идеологией французской революционной буржуазии.

Французская буржуазия резко и решительно выступает против феодализма: равно светского и духовного. С середины XVIII века она деятельно готовится к практическим боям, которые должны будут свалить ancien regime и на место сословной феодальной монархии поставить государство промышленников, купцов и финансистов. Французский буржуа равно ненавидит придворного дворянина, дворянина-помещика, дворянина-чиновника и духовного владыку. Особенно резко он восстает против привилегий крупного церковного землевладения. Церковь для него прежде всего — аграрная реакционная сила, тормозящая развитие буржуазных экономических сил. Еще накануне решительного штурма Бастилии французский буржуа — на страницах Энцикдопедии в салонах, в кружках, на театральных подмостках — штурмует предрассудки и догмы, которыми феодализм держит в повиновении умы и души. Он отвергает религию, едва скрывает свое глумление над ее догмами, во всяком случае — безусловно исключает эти догмы из инвентаря научной и философской мысли. Он отрицает бытие бога, растворяет свободу человеческой деятельности в общем детерминизме природных и антропологических условий и. либо смело отказывается от ненужного ему личного бессмертия, либо сводит проблему бессмертия к научному вопросу о границах одушевления. Вместе с тем он отказывается от метафизики. Он отвергает всякую философскую теологию, а для практических проблем оставляет материалистическую антропологию и психологию.

Другое дело — немецкий буржуа конца XVIII века. И в практике и в теории он далек от радикализма французской революционной буржуазии. В практике своей жизни он ощущает гнет бюрократической полицейской абсолютной монархии. Он смутно понимает ее хозяйственное бессилие и — гораздо отчетливее — моральный упадок высших сословий. Обветшавшей сословной морали придворного дворянства и чиновничества он противопоставляет—как равноправную и даже как высшую — тяжеловесную мораль мещанских добродетелей. В феодальном строе он критикует не основное его зло — несоответствие между правовыми отношениями и ушедшими далеко вперед техническими методами буржуазного производства,— но исключительно вторичные производные признаки разложения и декаданса некогда мощного и неколебимого порядка. Критика немецких буржуа в первую голову направляется против моральных отношений и нравов привилегированных сословий. Моральная критика, моральная рефлексия — основная и предельная из всех возможных для него форм критики общественного строя, в котором он живет и которого упадок он смутно начинает чувствовать. Именно в аспекте морали немецкий буржуа фиксирует и обсуждает противоречия, которые неудержимо нагнетаются и развертываются во всех слоях и сферах феодального общества — на закате его существования.

Интенсивное развитие моральной рефлексии нанесло существенный урон теологии. Радикальная моральная критика феодальных отношений требовала для своего осуществления известной автономии самой морали. Эту эмансипацию морали в значительной мере провел Кант. Основная мысль кантовской Этики — автономия морального закона, его независимости от божественного законодательства. С огромным подъемом и пафосом истинного убеждения Кант в корне отрицает всякую возможность гетерономного обоснования морали на произволе божественного установления. Однако, проводя решительную секуляризацию морали, немецкое буржуазное сознание далеко от полного и окончательного разрыва с традиционными метафизическими понятиями. Напротив. Эмансипируя мораль, теоретики немецкой буржуазии опираются в своей реформе на выработанные предыдущим немецким развитием формы протестантизма и метафизической философии. Выводя мораль из-под опеки религии, немецкие теоретики сохраняют старый пиэтет к религии и метафизике. В этом пункте немецкое буржуазное развитие радикально отличается от развития французской буржуазии. Особенно ярко сказывалось это различие в области религии. Мы уже отметили резкую революционную позицию французских идеологов по отношению к теологий. В примечаниях к переводу брошюры Энгельса «Людвиг Фейербах», Плеханов превосходно проанализировал причины, которые толкали немецких идеологов на компромисс с религией.

По разъяснению Плеханова, резкое отрицательное отношение к религии и к ее идеологическим памятникам, литературным произведениям, «подсказывалось французам той борьбой, которую вело тогда в их стране третье сословие против «привилегированных вообще и против духовенства в частности» 1. Напротив, «в протестанской Германии того же времени дело обстояло иначе» Ч Во-первых, «само духовенство играло в ней со времени реформации совсем не такую роль, какая принадлежала ему в католических странах» 2.

Во-вторых, «третье сословие Германии» было еще очень далеко от мысли о борьбе против «старого порядка». Эти обстоятельства наложили свою печать на всю историю немецкой литературы XVIII века. Между тем как во Франции образованные представители третьего сословия пользовались каждым новым выводом, каждой новой гипотезой науки, как оружием в борьбе с представлениями и понятиями, выросшими на почве отживших общественных отношений, в Германии речь шла не столько о том, чтобы истребить старые предрассудки, сколько согласовать их с новыми открытиями. Для революционно настроенных французских просветителей религия была плодом невежества и обмана. Для немецких сторонников просвещения,— даже для самых передовых из них, например для Лессинга,— она была «воспитанием человеческого рода» 1

Так осуществлялась связь между старой протестантской теологией и старой метафизической философией, и новыми идеологическими запросами передового немецкого бюргерства конца XVIII века. Именно здесь — источник консерватизма в кантовском решении проблемы метафизики.

Не следует умалять значение этого консерватизма, особенно в работе, как моя, посвященной в итоге исследованию кантовской диалектики. В философии Канта мы ни в коем случае не найдем ясного и недвусмысленного противопоставления диалектики метафизике, которое составляет исходный пункт и основу позднейших развитых диалектических систем. Поскольку Кант преодолевал метафизику, преодоление это совершалось у Канта внутри метафизической основы его философии. Кант, как мы видели, не отвергнул старую метафизику, но сохранил ее — как конечную цель всей философии. Поэтому проникнуть в кантовскую диалектику можно не иначе, как через ворота его метафизики. Поэтому мне — в плане настоящей работы — понадобилась особая глава, посвещенная метафизике Канта.

___

1 Плеханов, т. УШ, с. 368.

2 Там же. Отмеченной выше незначительностью феодальных поместий, примитивностью способов земледелия, патриархальным характером отношений духовенство протестантской Германии мало походило на духовенство Франции. Немецкий буржуа скорее наблюдал подавлен-в’о с т ь духовенства политически-бюрократическим строем абсолютизма, нежели его равносильность светским феодальным чинам и властителям. Пастора он видел скорее в роли слуги феодализма, нежели в роли его привилегированного и полноправного представителя.

 

Но если нельзя закрывать глаза на консервативность последних целей кантовской философии, то не меньшей ошибкой было бы считать, будто понятие метафизики вышло из-под рук кантовской критики в том же виде, к каком оно принадлежало философскому обиходу «века просвещения». В учении о метафизике Кант не просто возвращается к начальной точке уже пройденного пути. Понятие метафизики обременяется у Канта новым содержанием и притом настолько отличным от ее прежнего состава, что оно немедленно же стало источником чрезвычайно интересного, значительного по последствиям и богатого диалектикой дальнейшего развития.

Дело в том, что критическое обоснование сообщало метафизике Канта совсем особый характер. Превратив метафизику из догматической доктрины в философскую науку, основанную на гносеологии, Кант переместил центр тяжести всей философии из системы в метод. «Эта критика,— писал Кант о главном своем труде,— есть трактат о методе, а не система самой науки» 1. В соответствии с этим, основной по значению и наиболее обширной по объему частью системы Канта оказывается вовсе не доктринальное изложение самой метафизики, но весьма тщательное, диференцированное в своих: частях и громадное по объему критическое введение. В литературном наследии Канта наблюдается замечательная и далеко не случайная диспропорция между программой кантовской философии и между действительным ее выполнением. В то время как программа — не без торжественности — обещала полный очерк системы метафизики, в котором ни один вопрос ие останется без разрешения, — в фактическом содержании системы метафизика заняла более чем скромное место. Львиная доля энергии Канта ушла на разработку и изложение критической вводной части. Ей посвящены все три наиболее крупные по объему и наиболее богатые содержанием «критики» Канта. Странное впечатление производит эта система, в которой основную часть составляет развитая в три капитальных трактата пропедевтика, а то, что должно было быть основным — метафизика как доктрина — сжимается до крайне скромных размеров, явно^ не соответствующих грандиозности и серьезности введения!

Объяснять эту диспропорцию только тем, что Кант состарился во время критических работ и попросту не успел развить полной системы метафизики, конечно, не приходится. Очевидно, в самом кантовском содержании понятия метафизики лежало какое-то внутреннее противоречие, которое парализовало метафизическую энергию Канта и отвращало его от подробного выполнения им же самим начертанного плана. Здесь мы должны раскрыть еще одну — важнейшую черту метафизики Канта, тесно связанную с самим существом кантовского критицизма.

___

1 Кант, Критика чистого разума, с. 15.

 

Философия Канта оказалась критической не только формально, не только потому, что в ней построению метафизики предшествует критика ее возможности. Философия Канта оказалась критической в самих результатах кантовской метафизики. Ставши главной составной частью системы, критика глубоко деформировала содержание самой метафизики. Под рукой Канта метафизика стала учением негативным. Ибо основные положения кантовской философии сводятся к ряду чисто отрицательных и даже скептических учений. Эти положения—непознаваемость вещей в себе, невозможность интеллектуальной интуиции, неприложимость категорий к вещам в себе, невозможность чисто-теоретической теологии, невозможность чисто теоретической демонстрации бытия души и ее природы и т. д. и т. д.

В негативности—выражение худосочности кантовской метафизики. Критическое обоснование оказалось роковым для метафизики. Сохраняя формально идею метафизической науки, Кант — фактически — нанес ей удар, от которого ей уже трудно было оправиться. Он страшно сузил ее содержание. При помощи своей критики он отнял от метафизики громадное большинство ее тем и объектов. Парадоксальность философии Канта— в противоречии между субъективным стремлением Канта реформировать метафизику, возвысить ее до ранга аподиктической науки и между объективными результатами этой работы. Идея критики уже сама по себе несла смерть метафизике. И когда Кант, закончив разработку критики, хотел приступить к положительному строитель« тву, оказалось, что строить-то почти нечего! Оттого такими схематичными, пустыми и бессодержательными кажутся немногие страницы «Критики чистого разума», посвященные изложению проспекта метафизики. Не лучше обстоит дело и со специально-метафизическими работами Канта. И если оценивать метафизику Канта не по той роли, какую она — согласно с намерениями самого Канта — до«жна была играть в составе системы Канта, во лишь по ее действительным результатам, то, пожалуй, понятным станет, каким образом могло сложиться одностороннее мнение А. Введенского, который считал, что Кант вовсе упразднил метафизику.

На этом мы закончим анализ метафизики Канта. Нас интересовало не столько ее содержание, сколько постановка проблемы. Мы установили противоречивость, двойственность кантовской концепции метафизики, а также отметили связь между этой двойственностью и между противоречиями в бытии интеллектуальной верхушки немецкой буржуазии XVIII века. В содержании философии Канта мы отметили ряд учений, которые извнутри подрывали им же созданное или, точнее, реформированное понятие метафизики.

Нам предстоит теперь воспользоваться результатами нашего анализа при изучении логики Канта. Мы выяснили, что у Канта невозможно найти в развернутом виде антитезу метафизики и диалектики. Однако, опустошив когда-то пышные угодья и владения метафизики, Кант тем самым создавал, правда, лишь отрицательные условия — для проникновения диалектики в свою систему. Обессиленная критикой разума, ограниченная критической гносеологией, лишенная доступа к ряду важнейших вопросов и задач, на которые она некогда предъявляла притязания, метафизика Канта оказалась неспособной долго выдерживать напор диалектической мысли. В брешь, пробитую критицизмом, проникает диалектика. Одним из важнейших участков, в который она проникает, является логика. Анализ и критика понятий логики—естественный путь для поступательного движения диалектики. В соответствии с этим, у Канта преодоление формальной логики логикой диалектической оказалось возможным в первую очередь на почве самой же логики. Первая форма, в которой объективировался рост диалектической мысли, была намеченная Кантом антитеза «общей» и «трансцендентальной» логики. Эта антитеза и составит содержание следующего очерка.