Skip to content

Ханс-Дитер и Хельмут Клумпьян. Генри Дэвид Торо

Ханс-Дитер и Хельмут Клумпьян. Генри Дэвид Торо. Перевод с немецкого Александра БЕРНИКОВА. — Челябинск, Издательство «Урал LTD», 1999. — 396 с.

Предисловие

Жизнь некоторых людей есть единое стремление достичь высшей ступени существования; таких людей очень легко понять совершенно неверно, и есть лишь одно средство избежать этого — принять их целиком со всеми их переменами и тщательно проследить весь путь их метаморфоз.

Эта запись из дневника Генри Торо, несомненно принадлежавшего именно к такому человеческому типу, находит полнейшее подтверждение в его жизни: мало кого из писателей понимали настолько превратно как критики, так и простые читатели, и именно потому, что ими не учитывалась вся сумма пережитых Торо трансформаций, а вместо этого из истории его жизни или из его творчества вырывался тот или иной аспект и возводился в ранг абсолюта. Поскольку Торо совершал очень резкие повороты, не позволяющие воспринимать его однозначно, то его вновь и вновь стараются перетянуть на свою сторону представители различных идеологий. Торо состоит из противоречий — как в высказываниях, так и в собственном характере; эту противоречивость он сам видел в качестве неотъемлемой части своего радикального нонконформизма и позволял в собственных писаниях соседствовать бесчисленным противоречиям — дабы провоцировать читателя к формированию собственного мнения и к размышлениям вообще.

Крайняя противоречивость высказываний Торо и его почти хамелеонский образ действий привели к тому, что его стали по усмотрению — на основе отдельных аспектов его творчества и ради удобства той или иной интерпретации — втискивать в рамки существующих классификаций, закрывая при этом глаза на сам факт противоречий. Мы же стремились избежать такого соблазна, но дать, пусть и в форме наброска, портрет Торо ев полный рост», чтобы все его нестыковки и неувязки стали очевидны. Но такая стратегия тотчас принесла с собой проблему невозможности передать всю многогранность Торо со всеми ее оттенками. Тем не менее, мы считаем этот недостаток меньшим злом по сравнению с обычной практикой выпячивания некоего одного — модного — аспекта, что зачастую сопряжено с последующими попытками представить неосведомленному читателю избранный аспект в качестве «настоящего» Торо.

Еще более трудноразрешимую задачу представлял собой перевод оригинальных текстов Торо для цитирования в данной книге. Языковое богатство автора неизбежно многое теряет при переводе. Поэтому приводимые здесь переводные фрагменты никоим образом не заменяют оригинал, но как бы подводят к нему. Данная иллюстрированная монография призвана указать читателю путь к любопытнейшим творениям Генри Дэвида Торо.

 

Конкорд: место, где родились Торо и новоанглийский трансцендентализм

Место, где родился Торо,— это еще и сегодня небольшой идиллический городок неподалеку от Бостона в штате Массачусетс, часто называемом колыбелью Соединенных Штатов, поскольку именно там находятся многие памятные места, связанные с борьбой Америки за независимость и чтимые американцами с чувством почти священного трепета. Среди всех этих «святынь» маленький Конкорд занимает совершенно особое положение — именно здесь 19 апреля 1775 года на мосту Норт Бридж прозвучали первые выстрелы Войны за независимость: на одном берегу реки Конкорд стояли тогда британские солдаты, на другом — «минитмены», как называли себя местные фермеры-ополченцы. Слава Конкорда восходит, однако, к гораздо более раннему времени, к 1635 году, когда пуританские священники-переселенцы основали здесь свое первое поселение в глубине материка. Таким образом, Конкорд выступает и символом того религиозно-политического наследия, которое сформировало Новую Англию,— а именно пуританизма с его понятием предопределения, с его неукротимым пионерским духом, но и с его аскетической строгостью и догматической нетерпимостью.

Среди множества претерпевавших гонения религиозных меньшинств, которые последовали за отцами-пуританами в Америку, были и представители отцовской ветви семьи Торо: они принадлежали к одной из групп гугенотов, в конце 18-го века покинувшей остров Джерси по религиозным мотивам. Еще два меньшинства представлены в материнской линии семейства Торо: шотландские пресвитериане и английские квакеры. Смешение этих различных между собой религиозных традиций в одной семье симптоматично для религиозного ландшафта Новой Англии: к изначально доминировавшему ортодоксальному пуританизму конгрега-ционалистов (или тринитаристов, как их называли позже) сразу стали добавляться другие протестантские ферменты, давшие в конечном итоге ход тому основополагающему религиозному процессу, который не только привел к потере ортодоксальными пуританами их политического господства, но и послужил возникновению в начале 19-го века новоанглииского унитаризма, положившего конец доминированию ортодоксального пуританизма и в церковной сфере.

Однако и этим не был подведен итог процессу духовного брожения, сколь бы унитаристы — полагавшие себя венцом развития протестантизма — ни желали в это верить. Под влиянием европейского романтизма и благодаря получившим известность через посредство Кольриджа и Карлейля идеям трансцендентальной философии Фихте, Шеллинга, Шлейермахера и Канта, в обстановке «второго Великого Подъема» (1795—1835) в США зрел и подготавливался бунт против унитаризма. Последовала теолого-философская революция, инициаторами которой, парадоксальным образом, были именно дети священников-унитаристов и которая, благодаря новоанглийскому трансцендентализму, принесла в первой половине 19-го столетия великие плоды духовности и культуры в Северной Америке. Сюда внесли свой существенный вклад и Торо, и, в первую очередь, его учитель Эмерсон. На стадии возникновения новоанглийского трансцендентализма на первом плане стояла критика унитаризма: дети пасторов-унитаристов бросили своим отцам упрек в том, что протестантизм, взяв на вооружение аппарат рационального мышления, превратился в закосневший институт, где больше не было места религиозному чувству и трансцендентному опыту; религиозность в унитаризме деградировала до голой социальности. Позднее в поле зрения новоанглийского трансцендентализма вошли также философские и литературные моменты.

Наступление, предпринятое немецкой трансцендентальной философией и европейским романтизмом на рационализм и эмпиризм, пришлось как нельзя более кстати молодым новоанглийским бунтарям, ибо по ту сторону Атлантики для них уже был создан инструментарий против унитаризма, который пытался преодолеть кризис пуританизма приятием идей Просвещения, иначе говоря, примирением Веры с Разумом. В 30-е годы недовольные существующим положением вещей молодые новоанглийские священники-унитаристы начали с того, что стали время от времени собираться вместе и обсуждать новые тенденции в европейской мысли. В 1836 году это движение кристаллизировалось в Бостоне в относительно стабильную группу под руководством отца Фредерика Генри Хеджа, который учился в Гёттингене и потому являлся компетентным посредником между новой немецкой мыслью и новоанглийскими умами. Группа получила в обиходе название «Трансцендентального клуба» («Transcendental Club»), что было не вполне верно, поскольку понятие трансцендентного у Эмерсона и его последователей было значительно шире, чем соответствующий термин у Канта. «Клуб» стал ядром движения новоанглийского трансцендентализма. По мере расширения круга участников, связь между ними стала поддерживаться путем выпуска различных журналов, важнейшим из которых был «Зе Диал» («The Dial» [«Циферблат»], 1840—1844). Однако уже в 1845 году появились первые признаки распада, а в 80-х годах 19-го столетия новоанглийский трансцендентализм вступил в период своего заката, хотя его влияние ощущается в американской культуре и до сегодняшнего дня.

Центральной фигурой новоанглийского трансцендентализма и одновременно основателем американской философии и литературы как самостоятельного явления был Ральф Уолдо Эмерсон (1803—1882), один из первых отказавшийся от своего служения в качестве пастора-унитариста. Именно заслугой Эмерсона, а также других представителей новоанглийского трансцендентализма является то, что в традиционно враждебной искусству пуританской среде первой половины 19-го века Соединенные Штаты пережили свой первый культурный расцвет. Многочисленные составляющие новоанглийского трансцендентализма — прежде всего его интуитивная философия, его недогматичное понимание религиозности, его нонконформизм, его исполненный нравственной ответственности индивидуализм и эгалитарный гуманизм — стали подлинной основой американской цивилизации и остаются действенными до настоящего времени. Новоанглийский трансцендентализм существенно поспособствовал не только тому, чтобы традиционная религиозная нетерпимость уступила место терпимости как мировоззрению, а репрессивный по сути моральный ригоризм нашел себе выход и позитивное применение в бесчисленных формах социально-преобразующей активности; не только тому, чтобы сохранить действенной критику материализма среди представителей американской духовно-культурной элиты и предотвратить сокращение сферы индивидуализма до индивидуализма владельцев собственности, но, главным образом, тому, чтобы в Соединенных Штатах развилось то специфическое понимание либерализма, которое всегда стремилось связать экономическую свободу с ответственностью перед обществом, политические действия с приверженностью открытой добродетели, а благополучие — с преданностью гуманизму.

Это краткое введение необходимо завершить парой примечаний, касающихся того времени, когда Торо явился на свет. Первая половина 19-го столетия была для США, а в особенности для северо-восточных штатов, традиционно именуемых Новой Англией, временем глубочайшего перелома. С постройкой в Массачусетсе первых текстильных фабрик Америка вступила в эпоху индустриализации. Граница поселений, так называемый фронтир, резко откатилась к Западу. Благодаря железным дорогам к цивилизации приобщались все новые и новые территории. Пионерский дух Границы и быстрый рост числа мелких землевладельцев оказывали неослабевающее влияние на политическую культуру США: при президенте Эндрю Джексоне (1829—1837) произошла фундаментальная демократизация общественной жизни. И одновременно противостояние ориентированного на индустриализацию свободного от рабства Севера и рабовладельческого аграрного Юга обострилось настолько, что это в итоге привело к Гражданской войне 1861 года.

 

Этапы жизненного пути

Дэвид Генри Торо (именно таков был начальный порядок имен) родился 12 июля 1817 года в Конкорде, штат Массачусетс. Незадолго до его рождения мелочная лавка его отца обанкротилась, и семейство перебралось сначала в Челмсфорд, Массачусетс, а затем переехало в столицу штата Бостон, где отец надеялся найти себе новое дело. Однако уже в 1823 году семья возвращается в Конкорд, который едва ли насчитывал тогда две тысячи жителей. Здесь отцу удалось наладить производство грифельных карандашей на продажу.

Таким образом, Генри Дэвид, как он стал именовать себя позднее, вернулся в Конкорд в таком возрасте, который позволил ему впоследствии воспринимать этот город как свой и безоговорочно родной. Лишь много позже он полностью осознал, каким счастьем обернулось для него лично решение родителей возвратиться в Конкорд. Я родился в самом замечательном месте на свете и к тому же в самый идеальный момент,— напишет он в своем дневнике в 1856 году. Ибо в первой половине 19-го века Конкорду было суждено сделаться чем-то вроде Веймара на американской земле, волшебным местом, которое точно магнит притягивало к себе художественную элиту Новой Англии и стало благодаря этому местом рождения самобытной американской культуры.

Здесь Торо рос в кругу своих родителей, Джона и Синтии (урожденной Данбар), и братьев и сестер — старших Джона и Хелен и младшей Софии. Честолюбивая и властная мать прилагала все силы к тому, чтобы ее дети могли получить достойное образование. Поэтому Генри был отправлен не в обычную городскую школу, но в частную «Академию» Конкорда. Там, как впрочем и во время университетской учебы в Гарварде, Генри всегда показывал себя хорошим, однако отнюдь не выдающимся учеником. Скромный и стремившийся к уединению, серьезный и обращенный внутрь себя, он находился как бы в тени своего старшего брата Джона, который был неоспоримым лидером в классе и главной надеждой родителей.

Поскольку стоимость обучения в университете превосходила финансовые возможности родителей, Генри оказывала материальную поддержку сестра Хелен, уже получившая образование и работавшая учителем. Именно ей он обязан тем, что начиная с 1833 года стал посещать Гарвардский университет. Однако сколь великим было его первоначальное желание учиться в университете, столь же глубоким оказалось его разочарование, когда он познакомился с лекционными курсами большинства профессоров. Поэтому юный Торо при малейшей возможности занимался самообразованием, и библиотека была его излюбленным местом.

В программе подготовки учителей была предусмотрена и школьная практика, которую Генри Дэвид проходил во время каникул 1835 года. Ему в высшей степени повезло с руководителем,— им оказался отец Орестес А. Браунсон. У последнего Торо не только обучился основам немецкого языка, но и получил представление о мире совершенно отличном от гарвардского,— в Браунсоне Торо встретил одного из первых социальных реформаторов трансцен-денталистского движения. Для Генри Дэвида эти несколько недель стали временем духовного пробуждения, как он сам высказывался о том позднее в письме к своему ментору: Эти недели стали целой эрой в моей жизни — утром нового дня.

В 1837 году Торо наконец завершил свое обучение и после выпуска получил возможность работать учителем. Продолжать учебу, необходимую для овладения профессиями врача, священника или юриста, он не мог себе позволить по финансовым причинам, да и университетская рутина уже основательно приелась ему. Неортодоксальный образ мыслей Торо, доставлявший ему немалые трудности во время учебы, выступал еще одним побудительным мотивом к самостоятельному приобретению знаний более обширных чем те, которые получали его однокашники, довольствовавшиеся предлагаемой им программой.

Основные мысли, почерпнутые Торо из прочитанного, он еще во время первого университетского года стал записывать в свои Тетради [«Дневники»], которые он тщательно собирал, хранил и преумножал. Центральной идеей записей того периода было стремление человека перерасти самого себя, трансцендироваться. И стихотворение, которое он чаще всего цитировал в то время и которое принадлежало английскому автору Сэмюэлю Даниэлу, выражало именно эту идею: «Сколь бедным душой остается тот человек, который не способен подняться над собой». В начале 1837 года Торо получил новый, особенно мощный духовный толчок, прочитав вышедшее годом раньше произведение бывшего бостонского священника Ральфа Уолдо Эмерсона «Природа», очаровавшее его неортодоксальностью своих идей. Эмерсон выявлял в нем искажения, характерные для своего века,— прежде всего потерю непосредственного подхода к природе и культуре, доступ к которым стал возможен только через призму традиции предшествовавших поколений: «Почему мы не можем иметь собственное мнение о поэзии и философии, а довольствуемся традиционным?» Это было как раз тем, к чему изо всех сил стремился Торо: прямое, непосредственное обращение к жизни, без промежуточных инстанций, которое позволяло бы различать Бога в лице его Творения и выражать этот опыт без формальных ограничений, навязываемых традицией.

Когда Генри Дэвид в 1837 году получил степень бакалавра, его — благодаря хлопотам матери и сестры — уже ожидало место учителя в публичной школе Конкорда. Казалось, что ему уготовано стабильное будущее. Освобождение от стерильной атмосферы университета и возвращение на родину бесконечно радовали Торо. Но еще прежде того он сделал в дневнике следующую запись: Если я забуду тебя, о Конкорд, я забуду свои права и свое предназначение. И, сознавая всю правоту своей гордости родным городом, он добавляет: В какой бы заоблачной дали или выси я ни очутился, я всегда буду считать великим счастьем, что происхожу из Конкорда, Норт Бридж.

Но одно событие, имевшее место в том же году, создало предпосылку для того, чтобы Торо оставил путь учительской карьеры, на который уже, казалось, вступил: через жилицу в родительском доме, Лидию Джексон-Браун, Торо получил возможность лично познакомиться с ее свояком Ральфом Уолдо Эмерсоном. К тому моменту Эмерсон уже был для образованной части жителей Конкорда восходящей звездой на небосклоне науки. Именно его упоминавшееся выше эссе «Природа» послужило катализатором, давшим толчок к появлению той новой духовной ориентации, которую мы называем Новоанглийским Трансцендентализмом.

Эмерсон, конечно, должен был испытывать сильное предрасположение к интеллигентному молодому человеку, не только интенсивно изучающему его произведения, но и обладающему глубоким знанием всего спектра литературы того времени. И вскоре Эмерсон поверил в то, что открыл в молодом Торо воплощение собственного идеала «американского ученого», образ которого он набросал незадолго до того в собственном докладе именно с таким названием. Эта идеальная фигура была призвана олицетворять новую, культурно эмансипированную Америку: молодой, образованный человек, наделенный глубоким пониманием искусства и природы. Потому-то Генри Дэвид и был принят в доме Эмерсона с распростертыми объятиями, а вскоре после того введен в круг трансценденталистов.

Полет духа и мысли, характерный для дискуссий в кругу Эмерсона и его друзей, разительно отличался от того, что Торо переживал на своем рабочем месте в «паблик скул». Там воспитание все еще понималось как сочетание зубрежки и палочной дисциплины. Молодой, идеалистически настроенный учитель был не способен долго выносить такое положение вещей. Представления Торо о школьной жизни и стиле преподавания и воспитания изложены им в письме его учителю Орестесу А. Браунсону от 30 декабря 1837 года: Я ищу место в маленькой школе, или пост помощника в большой, или, что было бы еще лучше, место частного учителя в каком-нибудь достойном семействе… Я бы хотел сделать воспитание занятием приятным как для учителя, так и для ученика… Мы должны заботиться о том, чтобы ученики были нашими партнерами, и мы должны не только учиться вместе с ними, но и учиться у них, поддерживая их всеми силами.

Чтобы разрешить конфликтную ситуацию, которая сложилась вокруг него в школе,— а он был специально уведомлен школьным начальством, что пора начать применять розги,— Торо выбрал по жребию полдюжины учеников, нанес каждому символический удар и тотчас подал заявление об отставке.

Отход от общественных норм, который Торо открыто продемонстрировал своим прошением об отставке, он довершил тем, что поменял местами порядок своих имен, превратив себя из Дэвида Генри в Генри Дэвида. Он не желал идти путем, уготованным ему обществом и семьей, но хотел обрести собственную неповторимую индивидуальность.

22 октября 1837 года стало для Торо, и, конечно, для позднейших исследователей его жизни и творчества, знаменательным днем. В тот день он начал записывать свои мысли в Дневник, имевший огромное значение для его жизни на всем ее протяжении. Он начинается словами, заставляющими вспомнить Монтеня: Чтобы пребывать в одиночестве, необходимо бежать из настоящего. Я избегаю самого себя… Я подыскиваю себе мансарду.

1838 год стал для Торо годом внутреннего прорыва. Воодушевление по поводу новых жизненных перспектив явствует из дневниковых записей: Как можно сидеть и мирно грызть ногти, когда Земля тем временем вращается под музыку сфер… Это настроение дало ему мужество и силы открыть в середине года в родном Конкорде частную школу, дабы без помех проводить там в жизнь свои педагогические реформы. Ко всеобщему удивлению, эксперимент оказался довольно успешным. Хорошая репутация, которую школа вскоре завоевала, поспособствовала и тому, что Генри Дэвид был избран секретарем основанного в 1829 году лицея Конкорда. Таким образом, он начинает сотрудничать с одним из самых значительных образовательных учреждений Америки, которое может считаться предшественником так называемой «народной школы» — благодаря тому огромному влиянию на образование взрослых, которое оно оказывало регулярным чтением докладов. И в этом же году Торо было позволено сделать свой первый публичный доклад в стенах лицея: он был озаглавлен Общество (Society).

Статус, достигнутый частной школой Торо, вскоре побудил его к ее укрупнению, и в ней в 1839 году появился второй учитель — родной брат Генри Дэвида, Джон. Совместная работа еще больше связала и сплотила братьев. В августе того же года они приняли решение отправиться вместе на самодельной лодке в двухнедельное путешествие по рекам Конкорд и Мерримак. Это плаванье на каноэ позже было описано Генри Дэвидом в книге Неделя на реках Конкорд и Мерримак.

Вскоре произошло еще одно событие, захватившее обоих братьев. Через любимого ученика Генри Дэвида, Эдмунда Сиуолла, братья познакомились с его семнадцатилетней сестрой Эллен и влюбились в нее. Генри отразил это в своем дневнике: Не существует лекарства от любви ~ кроме еще более сильной любви. Однако никто из братьев не вышел победителем из этого соревнования — вероятно потому, что отец девушки, крайне консервативный священник, не дал бы согласия на свадьбу дочери ни с одним из этих либералов от религии, оскорблявших своей позицией его ортодоксальные убеждения.

В 1840 году Генри Дэвид познакомился еще с двумя замечательными людьми, и этому знакомству было суждено перерасти в длительную дружбу. Его новыми друзьями стали педагог-реформатор Эймос Б. Элкотт и поэт Уильям Эл-лери Ченнинг; оба они оказали влияние на мировоззрение Торо. Из двух эссе —Аулус Персии Флакк и Служение (The Service),— которые Торо по совету Эмерсона отправил издательнице журнала «Диал» Маргарет Фуллер, к печати было принято только первое. Оно и стало первой публикацией Торо. Служение было возвращено автору как слишком «экстравагантное» по стилю.

Год 1841-й начался куда менее радостно. Из-за болезни Джона, у которого обнаружилась открытая форма туберкулеза, частная школа Торо была закрыта. Депрессивное состояние, явившееся результатом этого, немедленно нашло свое отражение в дневниковых записях Генри Дэвида. С другой стороны, в этих же записях фигурируют планы взять в аренду клочок земли, маленькую заброшенную ферму и вести там по-настоящему независимую жизнь. Однако, главным образом из-за недостатка денег, осуществление этого намерения пришлось отложить на потом. Приглашение друзей присоединиться к уже основанной коммуне трансценденталистов под названием «Брук Фарм» Торо тоже не принял, и не в последнюю очередь потому, что не хотел вновь потерять только что обретенную независимость. Его потребность в независимости стала и основной причиной выхода из церкви, который он осуществил в том же году. В опубликованном по этому поводу заявлении он обосновал свой отказ платить долларовый церковный налог тем, что не желает принадлежать какому бы то ни было объединению или союзу, к тому же без добровольного согласия со своей стороны.

Предложение, поступившее Торо от Эмерсона и его второй жены, госпожи Лидиан,— пожить в течение года в их доме, помогло Генри Дэвиду легче пережить ситуацию с закрытием школы. Расплачиваться за это он должен был некоторыми работами в саду и в доме. Переезд дал Торо возможность глубже погрузиться в атмосферу трансцендентализма. В его распоряжении оказалась обширная библиотека Эмерсона, где он работал в том числе и для журнала «Диал». К концу года в его дневнике появляются мысли, указывающие на то, что он не оставил своего намерения перебраться жить на природу, в полное одиночество. Он писал: Я бы желал поскорее начать жить у озера, где слышен только шелест ветра в камышах. Это удастся только в том случае, если я, так сказать, оставлю здесь, в городе, свое Я. Мои друзья все время спрашивают меня о том, что я собираюсь там делать. А не достаточное ли занятие — просто созерцать смену времен года?

1842 год начался для Торо и Эмерсона, в какой-то мере заменявшего ему отца, крайне трагично. В январе умер от столбняка брат Генри Дэвида Джон. Это событие так подействовало на младшего Торо, что он, не будучи зараженным, стал показывать всю симптоматику болезни и едва не скончался сам. В то же самое время сын Эмерсона Уолдо заболел скарлатиной и умер спустя две недели после Джона. Первая запись в дневнике, сделанная Генри Дэвидом в том году и датированная 21 февраля, содержит следующее красноречивое замечание: У меня такое чувство, что в последний месяц вместились годы.

Одновременно — несмотря на совместно пережитую скорбь утраты — наметилось охлаждение в отношениях Торо и Эмерсона. Остается только строить предположения относительно того, что могло стать причиной такого поворота событий, ибо дневники Торо с апреля 1842-го по 1845-й утеряны. С другой стороны, Торо сблизился с молодым поэтом и писателем Натаниэлем Готорном, который как раз перебрался в Конкорд вместе с семьей. Но самое большое утешение Торо, конечно же, находил в Природе, чью целительную силу он описал в эссе, озаглавленном Естественная история Массачусетса.

Весной 1843 года Эмерсон нашел для Торо место гувернера в доме своего брата Уильяма на Стэйтен-Айленде, недалеко от Нью-Йорка. Эмерсон надеялся, что Торо найдет там себе работу журналиста. Однако чахотка и уныние от близости метрополии вскоре повергли его в депрессию. Свиньи на здешних улицах — самая респектабельная часть населения,— сообщал он Эмерсону в одном из писем. Поэтому уже в октябре Торо вернулся в Конкорд. Однако и в других отношениях год был для него малоудачным. Ему удалось опубликовать лишь два эссе, несмотря на то что во время проживания в Нью-Йорке он нашел в лице Горация Грили, основателя газеты «Нью-Йорк трибюн», выдающегося литературного агента.

После возвращения Торо в 1844 году отец устроил его на работу на маленькой карандашной фабрике. Торо-младший занимался разработкой шахты с более высококачественным графитом и частично помогал отцу в строительстве нового дома. В апреле случилась неприятность: во время загородной вылазки с школьным другом они не сумели уследить за огнем костра, в результате чего вспыхнул лесной пожар, уничтоживший несколько сот акров леса, из которого можно было извлечь прибыль. Это событие, вызвавшее среди жителей Конкорда резкую критику в адрес Торо,— в особенности в связи с тем, что он не стал принимать участие в тушении пожара,— впечатлило его гораздо сильнее, чем он продемонстрировал на публике. Позже он писал в своем дневнике: Это было божественное зрелище, и я был единственным, кто получал от него радость.

В 1845 году семья Торо переехала на Техасскую улицу. Однако сколь бы красивым и просторным ни было новое жилище, оно не могло дать Генри Дэвиду покоя, которого он так жаждал для своей работы,— в доме снова жили постояльцы. Между тем он сам, наконец, решил целиком посвятить себя писательству. К его дурной славе, закрепившейся за ним после случая с лесным пожаром, добавилась репутация нелюдима — после того как стало известно, что он начал строительство хижины в двух верстах от города, на берегу озера Уолден, чтобы попытаться вести там независимую и отчужденную от цивилизации жизнь. Свой выезд из Конкорда он хотел обставить как демонстративную акцию и выбрал для этого 4 июля, День независимости Соединенных Штатов. Эллери Ченнинг писал ему по поводу его намерения: «Давай, строй себе хижину, дабы начать там великое дело собственного удушения заживо. Я не вижу для тебя никакой другой альтернативы». Так начался уолденский период Торо, который с многочисленными перерывами продолжался вплоть до 1847 года.

Внешне малозначительное событие, имевшее место в 1846 году, дало Торо важный материал для литературной деятельности и той позднейшей славы, которой он достиг благодаря этой работе. 23 июля констебль и сборщик налогов Сэм Стейплз поместил его в конкордскую тюрьму за более чем годичную неуплату так называемого выборного налога. Торо провел в тюрьме ночь и наутро был уже освобожден — после того как кто-то из его родственников (вероятно, его тетушка Мэри) заплатил за него недоставав-шую сумму. Этот эпизод Торо позже использовал в своих докладах и, в итоге, в своем получившем мировую известность эссе Гражданское неповиновение, чтобы бросить суровые обвинения государству, применяющему репрессии и насилие против тех нравственно передовых граждан, которые не желают уплатой налогов поддерживать рабство и завоевательные войны. Для Торо-литератора это событие стало одним из ключевых переживаний, тогда как для его сограждан оно прошло либо совсем незамеченным, либо было воспринято ими просто как курьезный случай.

В феврале 1847 года Торо начал выступать с докладами о своем опыте отшельничества на берегу озера Уолден. Положительные отклики побудили его более интенсивно заняться литературной переработкой переживаний, полученных за время двухлетнего уединения, которое он окончил в сентябре. Он вновь начал жить в доме Эмерсонов, платя за постой помощью по хозяйству. Когда же София Форд, гувернантка детей Эмерсонов, сделала ему предложение взять ее в жены, Торо был глубоко тронут, но отказался. Тем временем еще четыре издателя отказали ему в публикации его первой книги Неделя на реках Конкорд и Мерримак. На только что вернувшегося в лоно цивилизации «отшельника», у которого обострились литературные амбиции, это, естественно, подействовало угнетающе. Поэтому счастливым случаем для него оказалось знакомство с гарвардским преподавателем естествознания, швейцарцем Луи Агасси, который сильно подхлестнул интерес

Торо к естествознанию и дал ему задание собирать редкие цветы; это позволило в какой-то мере забыть о литературном фиаско. Отвлекала от литературных неудач и активная переписка, завязавшаяся между Торо и учителем Гар-рисоном Г. О. Блейком из Уордчестера, штат Массачусетс, который стал его первым «учеником».

26 января 1848 года Торо впервые использовал время своего доклада в лицее города Конкорд для публичного высказывания о своем тюремном опыте. Это и стало первым шагом к написанию эссе Сопротивление государственному насилию, которое посмертно под заголовком Гражданское неповиновение разошлось миллионными тиражами. В июле Эмерсон вернулся из своего путешествия по Европе, в которое отправился осенью предыдущего года, а Генри Дэвид перебрался в родительский дом и вновь стал работать на карандашной фабрике.

1849 год стал для Торо годом крайних контрастов. Он наконец нашел издателя для своей книги Неделя на реках Конкорд и Мерримак, хотя и на очень невыгодных условиях, а в мае его эссе Сопротивление государственному насилию появилось в номере «Эстетических записок» («Aesthetic Papers»), который оказался первым и последним для этого издания.

14 июня умерла от туберкулеза его старшая сестра Хелен. Для Генри Дэвида это была вторая потеря родного человека всего за несколько лет, что на целые месяцы сковало его активность. И в том же году ему еще раз пришлось столкнуться с ужасом смерти, когда он во время вылазки на Кейп Код (Тресковый Мыс) обнаружил останки потерпевшего крушение корабля «Святой Джон»; на борту его были иммигранты, ни один из которых не спасся. На обратном пути, к тому же, Торо и его спутника Ченнинга местные жители по ошибке приняли за преступников, незадолго до того ограбивших банк Фримена в Провинстауне.

Вероятно, всеми этими негативными переживаниями объясняется то, что следующий, 1850 год оказался для Торо почти бесплодным в литературном отношении. Его дневники свидетельствуют о депрессивном состоянии, которое еще более усугубилось смертью Маргарет Фуллер, чье тело и литературный архив он, по заданию Эмерсона, тщетно пытался разыскать после кораблекрушения возле Файер-Айленда.

Помимо работы на отцовском предприятии у Генри Дэвида появилось еще одно занятие, больше соответствующее складу его натуры: он стал землемером. Это позволяло ему подолгу находиться вне дома и работать на природе.

В сентябре он вместе с Эллери Ченнингом предпринял путешествие в Монреаль и Квебек. Он описывал эту поездку в различных эссе, которые после его смерти вышли в свет в книге Янки в Канаде. Однако уже первое предложение в ней отражает разочарование Торо этим предприятием: Все, что я привез из Канады,— это простуду.

В 1851 году у Торо появляется новая важная тема — проблема рабства. С 1850 года в США вступил в силу новый ужесточенный закон против беглых рабов, практическое действие которого Торо испытал и на себе. Беглый раб по имени Томас Симе был схвачен в Бостоне и брошен в тюрьму. Когда же аболиционисты (открытые противники рабовладения) попытались его освободить, они были остановлены полицией. А Симе под конвоем солдат был переведен на корабль и отправлен обратно в рабовладельческий штат Джорджия. Эти унижающие человеческое достоинство действия, которые теперь к тому же опирались на силу закона, привели Генри Дэвида в крайнее негодование. В своем дневнике и во множестве докладов он вновь и вновь критикует сотрудничество северян с рабовладельцами Юга. Но Торо не ограничивал участие в движении аболиционистов только лишь символическими актами возмущения; он откровенно нарушал закон, принимая участие в работе аболиционистской организации «Подземная железная дорога», которая еще с 1838 года переправляла беглых рабов в Канаду. Так, например, он помогал скрыться от преследования и найти убежище беглому рабу Генри Уильямсу.

Год за годом у Торо крепло ощущение, что его дружеские отношения с Эмерсоном остывают и сходят на нет. Многие дневниковые записи открыто или косвенно указывают на это: Ах, я так тоскую по тебе, мой друг, но я не доверяю тебе. Бог, в которого мы верим, не один и тот же Бог. Этот горький опыт и тоска по новой творческой деятельности заставили Торо переосмыслить самого себя, что привело к глубокой внутренней перемене, в результате которой изменился и весь внешний ритм его жизни: он стал каждый день совершать длительные пешие прогулки, уходя на рассвете и возвращаясь домой лишь к ночи. А то, что изменилась даже его манера говорить, с легкостью может быть объяснено тем, что у него появилась вставная челюсть.

В 1852 году депрессия не прошла, несмотря на то что его описания путешествия в Канаду были опубликованы в журнале «Путнэмз Мэгэзин». В своем дневнике он задается вопросом: Почему я так изменился? Почему я оставил леса? Думаю, что мне не удастся этого выразить. И как часто я тоскую о прошедшем. Еще более тяжелым ударом оказалось для него известие о том, что в начале года вырубили часть лесов вокруг его любимого озера Уолден. Была разрушена частица его духовной родины. При этом его все еще продолжал угнетать собственный отход от Эмерсона. Торо буквально умоляли написать для журнала большую статью о своем знаменитом учителе, но он так и не смог этого сделать.

И в 1853 году Торо продолжал страдать от депрессии. Насколько это было возможно, он избегал людей. Депрессия еще усилилась от того, что в начале года поблизости взорвался пороховой завод, и Торо видел изуродованные и обожженные трупы. Он писал в дневнике: Вчера я стал свидетелем человеческого ничтожества. Смерть и распад — вот в чем оно полностью выражается. Оно оскорбляет обоняние. Ночью мне снилось, что я сам копался среди могил мертвецов и перемазал руки их смрадным тленом. Смерть при мне, а жизнь вдали от меня.

Литературные неудачи тоже вносили свой вклад в ту угнетенность, от которой страдал Генри Дэвид. Только

219 экземпляров Недели на реках Конкорд и Мерримак были проданы и еще 76 подарены. Остававшиеся 706 были возвращены издателем автору вместе со счетом за производственные издержки, которые тот должен был оплатить. К счастью, финансовая сторона этого неприятного события не стала для Торо катастрофой, поскольку дела фирмы отца — за счет той самой шахты с более качественным графитом, которую разрабатывал именно Генри Дэвид, — шли лучше, чем когда-либо прежде. Когда ему со стороны одного весьма почтенного общества любителей естествознания было сделано предложение стать его членом, Торо ответил отказом, обосновав это решение тем, что он, в конце концов, трансценденталист, а не ученый-естественник.

Несмотря на все предыдущие неудачи на литературном поприще, Торо возлагал большие надежды на публикацию своей книги Уолден, или Жизнь в лесу. Ее рукопись, в шестой раз переработанную, он весной 1854 года наконец предоставил издательству. В августе книга, для которой он так долго искал издателя, вышла тиражом в две тысячи экземпляров. И хотя книга не стала бестселлером, тем не менее Торо мог оценивать публикацию как успешную, поскольку она в основном одобрительно была встречена критиками. Среди писем, которые Торо получил в ответ на нее, было и воодушевленное письмо квакера Дэниэля Рикетсо-на из Нью-Бетфорда, его ученика и друга.

Взгляд Торо все пристальнее обращается на борьбу против рабства. Он произносит речи протеста и помогает укрываться беглым рабам. Основные тезисы своих речей он позже изложил в эссе Рабство в Массачусетсе.

Вместе с одним из новых гостей Конкорда, объездившим весь мир англичанином Томасом Чёлмондели, Торо предпринимает вылазки в нетронутые уголки природы своего родного штата. Возникшая во время этих путешествий дружба и длительное пребывание на природе помогли Генри Дэвиду вновь ожить и набраться бодрости — настолько, что уже в декабре он писал в своем дневнике: Пришла зима, а я этого и не заметил. Я был так занят, что не было времени на писанину. Вот это жизнь, которую и стоит вести, относясь со всем почтением к природе. Как отличается она от так называемой нормальной жизни!

Внутреннее выздоровление, казалось, продолжало набирать силу и в 1855 году. В январе он писал: Этот божественный мягкий предвесенний воздух — как наполняются жизнью все артерии моего тела! Я вновь начинаю верить в жизнь… Здесь моя Италия, мое Небо, моя Новая Англия! Этому временному улучшению психического состояния Торо несомненно способствовал и драгоценный подарок, посланный ему Томасом Чёлмондели,— 44-томное собрание книг по восточной религиозной философии в переводе на английский.

Однако весной появились явные признаки начинающегося туберкулеза, который был не только семейным заболеванием всех Торо, но и проклятием Новой Англии. Дневниковые записи Торо ясно свидетельствуют о том, что он полностью отдавал себе отчет в своем начинающемся телесном недуге. В июне он писал одному из знакомых: Уже два или три месяца… я болен и ни к чему не способен, кроме как лежать на спине. Лишь осенью здоровье его чуть-чуть поправилось. В январе 1856 года в письме знакомому он давал подробный отчет о своих финансовых делах: В последние пять лет у меня было чуть больше денег, чем за пять предыдущих — ибо я продал какие-то свои книги и доклады. Однако питаюсь и одеваюсь я ничуть не лучше, то же самое можно сказать об обстановке моего жилища, у меня просто чуть больше денег. Все по-прежнему, за исключением того, что мне меньше приходится заботиться о собственном быте. Однако, вероятно, это же является причиной меньшей внутренней интенсивности той жизни, которую я веду сейчас, по сравнению с прошлым, и я чувствую, что она может совсем разбиться… Публика больше не хочет от меня никаких книг и докладов…

И все же этот год был для Торо годом душевного и телесного выздоровления. Он вновь работал землемером и совершал длительные прогулки. Благодаря этому улучшению Торо удалось выступить еще с несколькими докладами и завязать новые контакты в обществе. Однако новые связи не приносили ему удовлетворения. Общество по-прежнему интересует меня крайне мало,— признавался он в письме к Чёлмондели.

В ноябре он побывал с Элкоттом в Бруклине, где они навестили в том числе и поэта Уолта Уитмена, который только что произвел сенсацию публикацией своей книги «Листья травы». И хотя Уитмен и Торо как литераторы отнеслись друг к другу с большим уважением, никакие глубокие и серьезные отношения между ними завязаться не могли: Торо считал Поэта Демократии проповедником и носителем сексуальной вседозволенности, а Уитмену Торо показался человеконенавистником.

Первая дневниковая запись 1857 года, датированная 6—7 января, свидетельствует об эйфорическом настроении автора: Счастливы камни, счастлива река Конкорд, и счастлив я сам… Один в лесах… Я прихожу в себя… Этого счастья, за которым, правда, неизменно следовал приступ депрессии, он никогда не находил в обществе людей; и вновь Торо в одиночестве отправляется на природу, обещающую ему исцеление от всех душевных недугов.

Насколько мало его интересовали практические вещи повседневной жизни, видно из следующей дневниковой записи: Я вновь и вновь благословляю свою так называемую бедность. Вчера я был почти разозлен, когда обнаружил в своем письменном столе 30 долларов, о наличии которых у себя даже не подозревал… В июне Торо вновь отправляется на мыс Код, продолжавший держать его в плену своего странного очарования. На сей раз он путешествовал один, и это было его последним посещением Трескового Мыса.

Здоровье Торо в эти годы еще не претерпело радикального ухудшения, а летом он даже был настолько полон сил, что в компании своего друга Эдгара Хора отправился в Мейн, где они с проводником-индейцем Джо Полисом совершали длительные путешествия на каноэ по глухим лесным местам. Это была впечатляющая поездка, и о переживаниях, полученных во время нее, Торо писал в нескольких своих эссе, которые затем, после его смерти, вместе с более ранними путевыми заметками вышли отдельной книгой под названием Мейнские леса.

Вернувшись в Конкорд, Торо получил возможность встретиться с Джоном Брауном, в одиночестве продолжавшим партизанскую войну против рабовладения,— это была встреча, которая произвела на Торо неизгладимое впечатление.

1858 год вновь был очень продуктивным для Торо-пи-сателя, однако ему удалось напечатать только одну статью, поскольку дальнейшая публикация его путевых заметок была прекращена из-за разногласий с издателем «Атлантического ежемесячника» («Atlantic Monthly») Джеймсом Расселлом Лоуэллом. Он, не получив согласия автора, самовольно вычеркнул из рукописи рассуждения о бессмертии белой пихты как «слишком пантеистические».

К концу года издатель Уолдена вынужден был огорчить Торо известием, что книга вызывает мало интереса у публики и продается плохо. Таким образом, резко оскудели его и без того небольшие финансовые резервы. По этой причине Торо смог уплатить в качестве взноса в библиотеку Гарвардского университета лишь 5 долларов. В связи с этим он писал: Я бы с удовольствием дал больше, однако это превзошло бы мои доходы из всех источников за последние месяцы.

В феврале 1859 года, в возрасте 71 года, умер отец Торо. Генри Дэвид сделал в дневнике запись: Co-страдая смерти друзей или близких родственников, мы хороним часть собственной души. Каждый такой опыт есть угроза силам нашей собственной жизни.

Тяжелую утрату несколько облегчало то, что у Торо вновь наладились отношения с Эмерсоном. После смерти отца Генри Дэвид вынужден был взять на себя управление его небольшим графитно-карандашным производством. Из-за этого ему пришлось отложить план публикации обширной работы об индейской культуре, для которой им были уже подготовлены одиннадцать томов рукописей.

В начале мая произошла вторая встреча Торо с освободителем рабов Джоном Брауном, занимавшим все большее место в его мыслях. Браун приехал в Массачусетс, чтобы собрать средства для новых акций своей «группы». Его пламенные речи против рабства, которые он произносил в ратуше перед гражданами Конкорда, были впечатляюще обставлены: он даже принес цепь с засохшей кровью одного из своих сыновей, которого в наказание за участие в незаконной акции солдаты-кавалеристы приковали к лошади и протащили милю по земле. Призыв Брауна поддержать его «священную войну» оказался услышанным. Помимо больших пожертвований он приобрел многих новых помощников и среди них — будущего биографа Торо Фрэнка Сэн-борна. Благодаря мощной поддержке Браун смог пойти на то, чтобы осуществить свой давно созревший план — подать сигнал к началу всеобщего восстания рабов. 16 октября 1859 года он с группой из двадцати человек напал на федеральный арсенал в Харперс Ферри в (Западной) Вирджинии. Вследствие недостаточной подготовки и неверно избранной тактики попытка обернулась полным провалом. Уже на следующий день морские пехотинцы отвоевали арсенал и взяли в плен людей Брауна — за исключением тех, кто погиб в бою. Самому Брауну было предъявлено обвинение в государственной измене, и 2 декабря он был казнен в Чарлстоне.

Торо, близко к сердцу принимавший Брауна и его дело, защищал своего трагического героя в речах и статьях. 17 ноября он писал в дневнике: Я был в последнее время настолько захвачен судьбой, выпавшей капитану Брауну, что всякий раз удивлялся, обнаруживая, что все вокруг идет по-прежнему… Торо хотел, чтобы в день казни Брауна звучали колокола церквей Конкорда, но ему не удалось добиться этого, поскольку в то время большинство горожан воспринимали нападение Брауна на федеральное государственное учреждение как откровенное правонарушение. Однако Торо все же смог организовать акцию поминовения. В декабре он помогал уцелевшим соратникам Брауна бежать в Канаду. И хотя смерть этого героя стала для Торо скорбным переживанием, он перенес ее все же легче, чем прежние утраты, и она не оставила в его душе столь же глубокого следа.

В июле 1860 года доклад Последние дни Джона Брауна вышел в виде эссе в аболиционистском журнале «Освободитель» («Liberator»). В том же году Торо предпринял еще одно далекое путешествие: вместе с Эллери Ченнингом он отправился к горе Монэднок. С момента смерти Брауна Торо практически перестал интересоваться политикой и даже не принял участие в судьбоносных президентских выборах, где победил Авраам Линкольн. Гораздо больше его теперь интересовали рост и смена поколений деревьев в лесу. Его исследования дали любопытные результаты, которые он опубликовал в работе, озаглавленной Видовая наследственность лесных деревьев. Это эссе считается самой значительной естественнонаучной публикацией Торо.

В апреле 1861 года началась Гражданская война, и её развитие Торо пытался игнорировать как только мог. Это, несомненно, было связано с его состоянием здоровья, которое резко ухудшилось. Поездка в Миннесоту, чей континентальный климат сулил возможность выздоровления, из-за дорожных передряг лишь обострила болезнь, что явствует из дневниковых записей, которые становятся все более короткими и редкими, пока наконец 3 ноября не прекращаются совсем. Однако с помощью сестры Торо еще удавалось редактировать многочисленные доклады, требовавшие для публикации перевода в эссеистическую форму.

В начале 1862 года всем друзьям и знакомым Торо стало ясно, что конец его близок. 7 января Бронсон Элкотт писал Дэниэлю Рикетсону: «Он слабеет день ото дня… Он то и дело впадает в дрему, однако сохраняет сравнительно хороший аппетит. Читает с перерывами, делает себе заметки по поводу прочитанного, и ему приятно видеть друзей. Но беседовать ему все же трудно, ибо из-за слабости он даже говорит сдавленным голосом».

Когда набожная тетушка в один из последних его дней спросила, не желает ли он, наконец, заключить мир с Богом — то есть вновь влиться в лоно церкви, он ответил ей: А я и не знал, что мы находимся в ссоре. На подобную же реакцию натолкнулся и квакер Паркер Пилсбэри, который посчитал необходимым напомнить присутствующим, что в часы близости смерти не следует более говорить о мирских, посюсторонних вещах. Резкими словами: За одним миром всегда следует другой! — Торо положил конец этому разговору. До самого конца он отвергал не только всякий фанатизм, но и сохранял собственное сознание ясным. Все это изумляло его посетителей. Ченнинг пишет: «Он воодушевлял и утешал тех, чьи силы были малы».

6 мая 1862 года Генри Дэвид Торо скончался в возрасте 44 лет. Его последними словами были лось и индейцы. В три часа пополудни, 9 мая, в первой приходской церкви Конкорда состоялась траурная церемония. Эмерсон произносил речь. По случаю погребения в школах Конкорда были отменены занятия. В надгробном слове Эмерсона прозвучали следующие строки: «Страна еще не знает или практически не знает, какого великого сына она потеряла». Останки Торо покоятся рядом с могилами Эмерсона, Элкотта, Чен-нинга и Готорна на живописном кладбище Слипи Холоу в его родном Конкорде.

 

Торо — поэт и мистик природы провозвестник движения в защиту окружающей среды

Когда Уильям Эллери Ченнинг в январе 1873 года опубликовал первую биографию Генри Дэвида Торо, озаглавив ее «Торо: поэт-натуралист», он этой формулировкой почти на столетие вперед определил для публики образ своего друга как любителя природы и естествознания, наделенного литературным даром. Те специфические предпосылки транс-ценденталистского понимания природы, которые лежали в основе ченнинговской характеристики Торо как «натуралиста», были либо неизвестны широкому читателю, либо с легкостью забыты им. Поэтому определение Ченнинга исказило целостный образ друга природы, видевшего в ней поэзию и обращавшегося к ней именно средствами поэзии, и создалось впечатление, что труды Торо могут быть полезны только для благоустройства и развития новоанглийских городков, где романтика природы без особых усилий превращалась бы таким уютным способом в некий заменитель достойного времяпрепровождения.

Этот образ, созданный первыми издателями книг Торо, имеет с многогранностью литературного творчества их автора только то общее, что самоизбранный инспектор ливней и снежных бурь большую по объему часть своих произведений действительно посвятил природе, а певцом «малой родины» он может быть назван лишь потому и в том смысле, что почти всю жизнь провел в Конкорде, и его «дальние путешествия» не простирались за пределы Миннесоты и Квебека.

Однако интереснейшее определение, используемое Торо для описания поэтического служения родной природе, заставляет нас заподозрить, что он под «воспеванием малой родины» подразумевал нечто совершенно отличное от наших расхожих представлений об этом: Торо говорил о себе, что занимается домашней космографией. Чтобы открывать чудеса природы, не обязательно отправляться в экспедиции по исследованию далеких земель, можно вполне довольствоваться пристальным вниманием к фауне и флоре того места, где родился и живешь,— не только потому, что это удобней и дешевле, но потому, что чудеса неизмеримого космоса представлены в любом, даже самом малом природном явлении.

Это по-своему дерзкое заявление Торо, что не краеведением занимается он в лесах Конкорда, но создает их космологию, не родной край воспевает в книгах, но вносит вклад в мировую литературу, можно по-настоящему оценить и принять только с учетом концепции природы новоанглийского трансцендентализма, несомненно оказавшего решающее влияние на мировоззрение писателя. Природа, как возвестил его учитель Эмерсон в своем программном эссе «Природа», есть нечто гораздо большее, нежели просто мир материальных явлений: она, в первую очередь, есть «проговоренное» откровение нематериальной основы Бытия, Мировая Душа («Oversoul»). Эту концепцию Эмерсон разработал под влиянием, главным образом, так называемого «учения соответствий» Эмануэля Сведенборга, где утверждается, что каждый естественный феномен символически представляет совершенно определенную сущность из сферы Духа. Так как, по убеждению трансценденталистов, в Природе всякий раз по-новому открывает и являет себя сам Бог, то изучение природы оказывается процессом обнаружения божественной праосновы, а также — поскольку каждая человеческая душа есть часть Мировой Души — и разведкой глубин самого существа человека. Поэтому Эмерсон и выдвинул тезис, что «древний императив «Познай себя!» и современное требование «Изучай природу» должны, в итоге, слиться воедино».

Один из самых интересных в литературном отношении пассажей, где Торо выражает свое необычное виденье природы, мы находим в том разделе книги Уолден, или Жизнь в лесу, который посвящен описанию на первый взгляд банальных естественных процессов: под лучами весеннего солнца подтаивает замерзшее основание железнодорожной насыпи, и растекающийся суглинок образует лавоподоб-ный поток, разливающийся узорами, которые по форме очень напоминают листья. Этот феномен автор рассматривает не с аналитических позиций геолога-любителя, но с позиции созерцателя и благодаря этому получает такие прозрения, которые далеко выходят за рамки естествознания: Земля не есть просто омертвевший фрагмент истории, слои которого соседствуют столь же тесно, сколь страницы в книге, открытой для изучения прежде всего геологам и историкам; земля — это живое предание, поэма, подобная той, что своим шелестом сказывают листья деревьев, предвещают цветы и плоды. Это никакое не ископаемое, но живая Земля. По сравнению с ее грандиозной жизнью, составляющей сердцевину сущего, вся жизнь животного и растительного мира есть всего лишь паразитирование.

Естественный и, казалось бы, банальный процесс открывается прозорливым глазам Торо как великая драма Творения, у которой есть восхищенный и благодарный зритель; как грандиозное театральное действо, в ходе которого из Бесформенного рождается Форма, из Хаоса — Космос, из Неорганического — Органическое. В описании Торо напрочь отсутствует и дистанцированная, разделяющая субъект и объект позиция ученого-естественника,— перед нами живой участник, который, познавая Природу, познает самого себя, поскольку переживает теснейшую взаимовключенность материи и духа, животных, растений и человека во всеохватное единство Космоса: Суглинок, блистая на солнце, стекает множеством ручейков вниз. Это я, я таю… Природа проявляет себя как «язык», как «высказывание», в котором открывается высшая истина.

В то время как подавляющее большинство современников Торо в первую очередь видело в богатствах природы казавшиеся неиссякаемыми источники для собственной наживы, а ученые-естественники, как бы возглавившие триумфальное шествие Науки,— прежде всего средство для получения тех технически применимых знаний, которые должны служить цивилизованному «облагораживанию» природы, Торо предлагал своим современникам и согражданам начать воспринимать внешнюю природу как путь к новому обретению истинной внутренней природы Человека. При этом он, конечно, чересчур оптимистично полагал, будто его современники были готовы признать, что, предавшись алчности и погоне за собственным благополучием, они потеряли свою глубинную сущность, свое подлинное «я». «В лесах,— как формулировал еще учитель Торо Эмерсон,— мы возвращаемся к Разуму и к искренней Вере». Торо тоже был сторонником и проповедником той концепции, что среди «дикой» природы человеку открываются благость Разума и Добро, которые человек, в своем безоглядном стремлении цивилизовать все вокруг, урезал до голой рассудочности и расчетливости. Нетронутая природа могла указать людям путь к подлинной, а не фальсифицированной, соразмерной человеческому естеству жизни, к природной жизни, которую обвивает дикий виноград и которой вяз с радостью дарит тень.

Среди нетронутой природы человек укрепляет свою изначальную, древнюю витальность, необходимую ему не только в физическом смысле — для выживания как вида, но и в более глубоком, психически-духовном смысле — для сохранения своего человеческого достоинства: Жизнь созвучна природной дикости. Самое живое есть самое дикое. До тех пор пока вся дикая природа не покорена человеком, она живительно действует на него одним своим присутствием. Однако этого о-живления невозможно достичь путем лихорадочного устремления на Запад, к золотоносным калифорнийским жилам; той полноты, той исполненности, которой в конечном итоге ищет отчужденный от самого себя человек, можно достичь только обнаружением в себе природного разума, погребенного под завалами искусственных потребностей, исследованием той дикой, нехоженой области, которая тянется сквозь множество Калифорний и Мексик души и находит отражение в еще не окончательно разрушенном человеком порядке окружающей природы: Запад, о котором я говорю, есть просто синоним дикости, а то, что я до сих пор старался выразить, заключается в следующем: силой дикой природы держится мир. И то, что впоследствии организация по защите дикой природы под названием «World Wild Life» взяла своим девизом эти самые слова Торо, Силой дикой природы держится мир (In wildness is the preservation of the world), его бы, несомненно, очень обрадовало, хотя он неоднократно давал понять, что для него защита природы является не самоцелью, но, прежде всего, средством для целительного «самоодичания» изуродованного цивилизацией человека: Расти так дико, как велит твоя природа… Своими описаниями природы Торо желал не столько сохранить средствами литературы ту идиллию, которой грозил технический прогресс, сколько стремился передать читателям собственный опыт духовного обновления, пережитого от встречи с природой.

Однако Торо был вынужден испытать на себе и то, что углубление в дебри души и обнаружение внутренней «дикости» — обычно недоступных для рассудка слоев собственного «я» — может оказаться чрезвычайно опасным приключением. В своей экспедиции по первобытным лесам штата Мейн он вновь и вновь пытался открыть неискаженный лик дикой, еще не завоеванной человеком природы. Здесь он должен был признать, что нетронутая природа является отнюдь не только помощником для человека в его усилиях обрести истинного себя, но в такой же мере и нечеловеческой силой, причем не-человеческой в удвоенном смысле. Первозданная дикость, которую он обнаружил в 1846 году в Мейне при восхождении на гору Ктаадн, была совсем не похожа на ту эмерсоновскую Природу, от близости с которой человек вновь обретал Разум и искреннюю Веру; об этом безошибочно свидетельствуют описания в дневнике впечатлений, полученных Торо в этой горной местности: То была материя, могущественная, ужасающая — не Мать-Земля, созданная для того, чтобы по ней шагать или ложиться в нее после смерти; то была обитель Рока и Необходимости. Отнюдь не воспеваемое и приветствуемое трансценденталистами погружение человека в лоно единого, всеобъемлющего, пронизанного смыслом и нравственностью Космоса испытал здесь Торо, но метафизическое одиночество единственной из всех живых существ наделенной сознанием твари в лишенном — не будь человека — духовного измерения мире» с которым его роднит только его тело. Однако это родство не могло дать ощущения, что находишься дома; напротив, оно порождало чувство отчужденности, происходившее из осознания того, что человеческий дух, это ядро существа человека, заключен в темницу материи — подобно тому как боги приковали к скале Прометея, чтобы больше не пытался низринуть их. Торо полагал, что в голой, неодушевленной материи, которая под видом и в форме тела сковывала человеческий дух, он открыл «истинную причину Зла». Подобный вид природы нельзя было рекомендовать людям в качестве средства для исцеления; ему, напротив, подходил афоризм: Природу трудно преодолеть, но она должна быть преодолена.

Такое переживание природы, конечно, гораздо ближе пуританизму с его враждебным отношением к телу, радикальным противопоставлением тела и духа и представлением о непостижимости Бога, чем трансценденталистской концепции природы, которая всегда акцентировала единство духа и материи и видела в природе «произнесенное» откровение Мировой Души, то есть понимала природу как оформленное божественное Благо. Весьма характерно то, что именно это трансценденталистское понимание природы Торо однажды впечатляюще продемонстрировал в связи с другой подобной ситуацией, а именно с восхождением на гору Сэдлбэк. Вот что он пишет о рождении дня на этой вершине: По мере того как свет прибывал, я стал замечать, что окружен со всех сторон океаном тумана, который по удивительному совпадению достигал как раз подножия смотровой башни и скрывал всю землю внизу, а я в это время находился словно на обломке потерпевшей крушение Земли, парил в облаках, точно держась за кусок корабельной реи; ситуация была такая, что и без помощи воображения производила сильное впечатление. Света на востоке становилось все больше, и он открывал для меня все отчетливее тот новый мир, куда я поднялся за ночь,— возможно, новую terra firma моей будущей жизни. Не осталось ни единой щели, сквозь которую можно было бы увидеть те убогие места, которые мы обычно зовем Массачусетсом или Вермонтом… Здесь описание воздействия на человека зрелища природы гораздо важнее для автора, чем описание самого природного процесса, что еще более явствует из следующего пассажа: То был милостиво поданный знак, повелевавший принять эти виды, эти видения; от такого нужно было там навек и умолкнуть. Земля внизу стала вещью такой же мимолетной, сотканной из игры света и теней, какой прежде были облака. Земля не просто была укрыта от меня, но она исчезла как тень.

Описанная здесь встреча человека и природы явилась для наблюдателя полным переворотом его представлений о реальности. Новая, совершенно отличная от прежней картина действительности возникает не благодаря естественнонаучному анализу природного явления, ее творит интуиция и вдохновение: это не результат тщательного наблюдения и анализирующей работы воображения, но продукт неожиданного озарения и осознания. Смена картины реальности происходит вместе с появлением потрясающего чувства воспарения, переполняющей радости и сознания, что неожиданно получил столь глубокое прозрение в совершенно новую область. Встреча с природой становится обретением изначального единства Благого и Прекрасного, и, благодаря этому, происходит коррекция искаженного цивилизацией масштаба ценностей. То, что автор испытал на горе Сэдлбэк, было пережито им в полном соответствии с трансценденталистским определением природы как квинтэссенции Добра или, как Торо выражался в одном из писем, кристаллизованного Блага. Встреча с ним помогала человеку обрести свой полноценный статус, утерянный в процессе ложно понятого оцивилизовывания, и, следуя некоему высшему инстинкту, вновь начать жить в гармонии с совершенным порядком, явленным в природе. Природа была для трансценденталистов силой исцеляющей и даже более того — спасительной святыней.

Приведенные выше контрастирующие описания природы вовсе не являются для Торо исключением; в его текстах можно найти огромное число противоречивых высказываний о природе. Тем не менее можно констатировать, что тот или иной взгляд доминировал в его произведениях в различные периоды жизни: для раннего Торо характерно преобладание позитивного трансценденталистского взгляда на природу, и на эти же позиции он возвращается незадолго до своей смерти; в промежуточной же фазе, особенно в 50-е годы, на первый план резко выступает негативная концепция природы — однако и в этот период у него случаются прорывы к позитивному ее восприятию.

Амбивалентность отношения Торо к природе особенно отчетливо видна на примере его отношения к индейцам, которых он воспринимал, прежде всего, как детей природы. Следуя позитивной натур-концепции, он, особенно в свои ранние годы, идеализировал индейцев как прототип совершенного человечества, который развращенные цивилизацией янки должны были взять в качестве примера для подражания, дабы зажить настоящей человеческой жизнью в согласии с природой. Именно в идеализировании индейцев коренится острый интерес Торо к их обычаям и традициям. Однако чем больше он узнавал о реальном положении вещей, тем меньше оставалось от идеала: грубость индейцев, особенно их жестокость в обращении с животными, глубоко шокировала его. Это тоже была природа, которая могла, оказывается, быть как доброй, так и злой. И чем дальше, тем ближе подходил Торо к убеждению, что естественность индейцев, их природность, была незрелого, какого-то инстинктивно-звериного качества; она была не изначальной, а просто примитивной, лишенной всякой культуры в истинно человеческом, то есть духовном, смысле. Поэтому индейцы уже не могли служить испорченному цивилизацией белому человеку примером для синтеза природы и культуры, однако они все же продолжали сохранять для Торо свое очарование.

Однозначно позитивное понимание природы в ранних описаниях Торо имело своим следствием то, что он, подобно Руссо, какое-то время исходил из непримиримого противоречия между природой и цивилизацией. Вот как выражено это убеждение в его работе Естественная история Массачусетса, написанной в 1842 году: Не в обществе найдешь Ты исцеление, но в природе. В достижениях цивилизации, особенно в связи с безграничной динамикой капиталистической системы хозяйствования, с индустриально-технической революцией, он предчувствовал «победу» человека над природой, которая, по его оценкам, могла быть только пирровой победой, поскольку за нее придется заплатить разрушением самой основы человеческого существования. Торо подразумевал под этим не только разграбление и физическое уничтожение природных ресурсов — на основании своего трансценденталистского понимания природы он считал истребление окружающей среды дерзким преступлением против Божественного порядка, совершая которое, человек лишал себя возможности духовного и нравственного саморазвития.

Торо, однако, не ограничивался выражением одних только сожалений; благодаря выдвинутым им конкретным экологическим требованиям и предложениям, он стал пионером движения в защиту окружающей среды. Так, например, он требовал введения штрафных санкций против тех, кто губит природное окружение, и, помимо прочего, выступил автором проекта организации на территории каждого американского штата природного заповедника. Делу защиты и сохранения природы в Америке он придавал также и большое сугубо человеческое значение: Америка сегодня — это Волчица, а дети истощенной Европы на незаселенных и диких американских просторах суть Ромул и Рем, которые, впитав из ее сосцов новую жизнь и новые силы, стали основателями нового Рима на Западе.

Поскольку эти предостережения против уничтожения природы прозвучали во времена, когда жизнь большинства американцев еще определялась, главным образом, борьбой человека с силами природы за собственное выживание и когда промышленность, которая кажется впервые обещала реальное исполнение человеческой мечты о господстве над природой, была в Америке еще в самом зачаточном состоянии,— Торо был вынужден разделить судьбу всех пророков, далеко опережавших свое время. Но то, что он, по собственной безалаберности, оказался виновником лесного пожара, лишало его в глазах сограждан морального права выступать в качестве проповедника защиты природы. Современники Торо были не способны признать, что его критика являлась не просто реакцией на злобу дня, но пророческим предупреждением о масштабе опасности, которая в те времена еще только-только начинала формироваться.

Экологическая критика раннего Торо характеризуется не только своей пророческой дальновидностью, но, может быть, прежде всего, своей аналитической глубиной. В отличие от огромного числа даже сегодняшних защитников окружающей среды, экологически гораздо более информированных, чем он, Торо не ограничивался критическим описанием экологического неблагополучия или естественнонаучным анализом его причин; предлагаемые им решения проблемы не оставались на сугубо экологической плоскости — он всегда стремился обнажить глубинные причины этих бед и предлагал контрмеры, направленные на извлечение самого корня зла. Он утверждал, что вред, наносимый природе человеком, не может быть устранен только экологическими средствами: понимаемая столь узким образом охрана окружающей среды не способна взять верх в длительной борьбе с гидрой человеческой воли к разрушению. Следуя центральной идее трансценденталистской философии — той, что внешний мир есть отражение мира внутреннего,— Торо направлял внимание на психическую ущербность человека, которая и стала причиной его разрушительного подхода к природе. Не та или иная вредная аграрная технология являлась подлинной причиной нарушения экологического равновесия на полях Конкорда, но безграничная жажда наживы крупных фермеров, которые потеряли чувство всякой меры и ответственности, чувство, каковым ежедневно руководствовались работающие лишь сами на себя и для своих семей крестьяне. Именно жажда наживы заставляла крупных землевладельцев прибегать к грабительским методам в сельском хозяйстве, позволявшим в краткие сроки получить максимум товарной продукции: Только на основе жадности и эгоизма, а также того рабского сознания (от которого полностью не свободен никто), что земля может быть лишь собственностью или средством к обогащению,— только поэтому уродуется ландшафт, сельское хозяйство деградирует, а фермер живет самой низменной жизнью. Он видит природу лишь глазами грабителя.

Именно сюда, на исправление нравственных ошибок, жертвой которых стал человек и которые не в последнюю очередь выразились и в экологических бедах, нужно было направить основные силы. Эколого-технические и природоохранные меры сами по себе будут оказывать лишь кратковременное действие, не затрагивая причину болезни.

Направить внимание и усилия на достижение внутренней экологии означало для Торо добиться радикальной перемены той перевернутой шкалы ценностей, которая санкционировала истребление окружающей среды как занятие, достойное похвал. Он сам испытал на себе влияние этой извращенной ценностной ориентации: Если человек каждый день проводит полдня, бродя по лесам из чистой любви к природе, то он рискует заработать репутацию бездельника; если же он проводит в лесу целые дни уже в качестве спекулянта, который организует вырубку деревьев и преждевременно оголяет землю, то он заслуживает себе доброе имя гражданина, похвально преисполненного духа предпринимательства. До тех пор пока ценность природы будет измеряться по мерке прибыльности, все экологические действия будут напрасными. В качестве альтернативы фермеру, который не видит ничего вокруг в погоне за прибылью и который своим разбойничьим хозяйничаньем на земле наносит долговременный вред природе, Торо приводил художника: человека, тоже умеющего извлечь выгоду из природы,— то есть получить от нее вдохновение,— но при этом ничего не разрушающего.

Преобладавшее у молодого Торо резкое противопоставление природы и цивилизации позднее сменилось более мягкой и двойственной позицией: перестав идеализировать природу в качестве «кристаллизованного Блага», он прекратил и безжалостно проклинать индустриально-капиталистическую цивилизацию, научившись, таким образом, выносить в каждом конкретном случае дифференцированные оценки. Этому в какой-то мере способствовало и то, что он на себе испытал преимущества технического прогресса,— благодаря железной дороге Бостон—Фитчбург он мог чаще посещать библиотеку Гарвардского университета,— и то, что он никогда не исключал возможности использовать технический прогресс во благо, для приобщения людей к культуре.

Поворотным переживанием здесь стала «ветряная арфа» — так назвал Торо новую телеграфную линию, протянутую вдоль железной дороги, гудение проводов которой в 1851 году заставило его погрузиться в транс, какой он прежде испытывал только от созерцания природных явлений. Но, главным образом, эти изменения наступали по мере того, как ему становилось все яснее, что не техника или индустрия были сами по себе плохими (или хорошими), но, скорее, способ их применения людьми: стремительный технический прогресс мог служить как достойным, так и разрушительным целям.

Естественнонаучные наблюдения и размышления над проблемами лесного хозяйства позволили Торо в его самой значительной научной работе Видовая наследственность лесных деревьев (1860) прийти к заключению, что экология и экономика должны примириться, и это вполне возможно, если экономика перестанет быть синонимом достижения максимальных прибылей, а экология — радикальным отрицанием любых человеческих попыток вторгнуться в природу. Только при условии обоюдного, взаимно уважительного и мирного партнерства можно было бы построить ту цивилизацию, которая будет сосуществовать в гармонии с природой.

Двойственное отношение Торо к природе выразилось и в его позиции по отношению к естествознанию. С одной стороны, он обладал врожденным естественнонаучным гением, и его глубокие знания новоанглийской флоры и фауны восхищали таких известных гарвардских профессоров, как Агасси и Одюбона, а общество любителей естественных наук с удовольствием приняло бы его в свои ряды, вырази он хоть малейшее желание стать его членом. С другой стороны, он всегда выступал с предостережениями против безоглядного обожествления науки, против неразборчивого переноса научных методов и процедур на другие области жизни.

Но резче всего Торо противился распространению и укоренению того представления, что достигнутый благодаря техническому прогрессу очевидный и широкомасштабный успех естественных наук автоматически делает излишней всякую исследовательскую этику, и нацеленный на успех ученый может якобы применять в своей работе любые методы. Если прочесть следующее замечание Торо, датируемое 1854 годом, то сегодняшние протесты против научных экспериментов над животными покажутся не такими уж и передовыми: Меня тревожит негуманность естественных наук — например, когда я испытываю искушение убить редкую змею только для того, чтобы определить ее вид. Я убежден, что это не тот путь, которым можно получить истинное знание. Однако Торо позволял себе выражать и иного рода еретические сомнения во всемогуществе современной ему науки, позиции которой на глазах становились незыблемыми,— например, сомнения в том, что точные дисциплины способны проложить, так сказать, царскую дорогу к знанию: причины триумфального шествия математики и естествознания лежали скорее всего в том, что они находили самое прямое и успешное применение в технике; Торо же полагал, что знание верной цели жизни несравнимо более важно, чем всякое инструментальное и прикладное знание. Математические выкладки никоим образом не могли помочь определению этой важнейшей цели. Насущные для человека, как для духовного и нравственного существа, знания целей и ценностей жизни нужно было искать совершенно другими путями и способами: Мы учимся не путем формирования логических следствий, заключений и выводов и не путем математизации философии, но путем прямого соприкосновения и участия. Поскольку Торо не мог примкнуть к модной вере в то, что математика и естественные науки — это тот заветный «философский камень», посредством которого возможно решить все проблемы и который человечество издавна искало, дабы с его помощью учредить Рай на Земле, то он с благодарностью воспринял, но не колеблясь отверг весьма лестное приглашение стать членом «Общества в поддержку естественных наук», объяснив свой отказ тем, что он вовсе не ученый-натуралист, но натурфилософ. И как у натурфилософа у него имелись совершенно другие методы, нежели наблюдения и эксперименты, а именно созерцание и интуиция — целостные методы, кои, по его убеждению, только и были способны привести к тому истинному знанию, которого, в конце концов, и стремится достичь человек: Мудрость не инспектирует, но созерцает.

Отношение Торо к литературе о природе, да и к словесной творческой деятельности вообще, так же двойственно, как и его отношение к природе. Для трансценденталистов природа никогда не являлась просто одной из ряда достойных тем по выбору; для них, скорее, было характерным прочное ощущение сущностной связи между природой и словесностью (читай: с искусством в целом). Взгляд на природу как на первый и главный по важности объект искусства коренится на деле в том, что трансценденталисты воспринимали природу — по формулировке самого Торо — как величайшее и совершеннейшее искусство, как художественное творение Бога; потому природа и могла быть поднята ими до статуса безупречного образца и непререкаемого эталона. Природная красота и гармонирующее с законами природы искусство были для них явными свидетельствами Истины и Добра. Прекрасное и благое, эстетика и этика составляли для трансценденталистов единое нерасторжимое целое, которое и содержало в себе принципиальную возможность нравственного реформирования человека силой искусства и природы. По трансценденталистским представлениям, природа — это язык божественной Мировой Души и потому прообраз всех языков. По этой причине Торо и другие писатели-трансценденталисты считали природную символику средством, наиболее подходящим для передачи в произведениях словесности духовных истин. Благодаря использованию такой символики можно было создавать формы, понятные всем людям.

Однако трансценденталистам пришлось признать — многим, как в случае Торо, на собственном горьком опыте,— что большинство новоанглийских читателей не имели доступа к природной символике, просто не понимали ее: из-за своего пуританского воспитания и образования они были способны воспринимать текст лишь как набор слов — не важно, Библия была перед ними или произведение художественной литературы. В этой неспособности постичь символический уровень языка трансценденталисты видели следствие потери доступа к трансцендентному измерению действительности, то есть к духовной сердцевине собственно человеческого существа. В том, чтобы устранить этот барьер и тем самым сделать для современников доступными более высокие сферы действительности, трансценденталисты как раз и видели сверхзадачу писателя и поэта. Язык должен был служить инструментом новой организации индивидуума и общества.

Сюда добавлялась еще задача устранить рутину ложного понимания и недопонимания. Применением целого спектра стилистических приемов — необычными метафорами, парадоксами, игрой слов, неожиданными оборотами речи, резкой сменой стилей и многим другим — Торо пытался вывести своего читателя (который проецировал на текст лишь собственные ожидания, и только их там и видел) из состояния пассивного потребления. Торо однако заходил в этом так далеко, что большинство его современников-читателей просто не воспринимали эту шоковую языковую терапию, а коллеги-трансценденталисты упрекали его в неисправимой манерности.

Сегодня среди неизменно превозносимых экспертами литературных достоинств Торо первое место занимает, конечно, его мастерство в изображении природы, где предельно точные описания и интенсивная медитативность виртуозно сплетаются в синтезе языка, что в полной мере отвечает трансценденталистскому идеалу единства наблюдения и созерцания. Если другие американские писатели также добились в этой области выдающихся результатов, то Торо из-за объема и количества подобных пассажей все же считается самым значительным в Америке автором среди писавших о природе.

Довольно чопорная лирика Торо редко поднимается до настоящих высот поэзии, однако его проза без сомнения принадлежит к лучшему, что создано американской литературой. Это особенно справедливо в отношении обсуждаемой тематики. В 1980 году Хардинг и Мейер констатировали, что среди литературоведов США «существует почти единодушное согласие относительно того, что Торо есть величайший певец американской природы». Необычайная насыщенность сообщает текстам Торо особую привлекательность, заключающуюся в желании перечитывать их вновь и вновь и обнаруживать, что, не теряя своих свойств, они открывают читателю всякий раз новые перспективы. Торо считал многослойность непременным качеством литературной прозы: Речь в письменной форме должна обязательно обладать многослойностью. Проявлением высшего искусства является то, когда на первом уровне явствует простой здравый смысл, на втором — чистая истина, а на третьем — красота. Эта многослойная насыщенность языка идет, так сказать, слово в слово с ошеломляющей легкостью стиля, но достигается все это такими усилиями, которые сам Торо называл титаническими. Так, например, рукопись своей самой известной книги Уолден, или Жизнь в лесу он семь раз почти полностью перерабатывал перед публикацией, на что потребовалось почти десятилетие.

Приведенный ниже пассаж из Уолдена проиллюстрирует необычайную степень той символической насыщенности, которой Торо добивался в своих описаниях природы благодаря сплаву виртуозности стиля и медитативного созерцания:

Озеро — самая красивая и впечатляющая черта ландшафта. Оно есть око Земли. Заглядывающий в него измеряет по его глубине глубину собственной натуры. Деревья, плотно растущие на берегу, пьющие его воду и к ней склоняющиеся,— это гибкие ресницы, окаймляющие это озерное око, а лесистые холмы и скалы — это брови, дающие ему тень.

Откуда пошло выражение «поверхность озера как стекло», я увидел однажды сентябрьским полуднем с ровного песчаного берега восточной оконечности озера, когда туман слегка прикрывал противоположный берег. Если чуть повернуть голову и смотреть на озеро краешком глаза, то оно выглядит как тончайшая осенняя паутинка, натянутая над долиной; летя от дальнего ельника и поблескивая на солнце, она разделяет собой слои воздуха. Возникает чувство, что можно пройти насквозь до противоположных холмов, не замочив ног, и что парящая ласточка может опуститься на эту сверкающую поверхность. Иногда она действительно, будто по ошибке, ныряет в воду и обнаруживает свою оплошность. А стоит только взглянуть вдоль озера на запад, и придется тотчас поднести руки к глазам, чтобы защититься как от настоящего солнца, так и от его отражения, ибо оба слепят одинаково сильно. Если же внимательно посмотреть на ту поверхность, что тянется меж этими двумя солнцами, то окажется, что она действительно гладкая как стекло, за исключением тех мест, где с равными интервалами вдоль всего озера водомерки и другие насекомые производят своими движениями на солнце мельчайшие вспышки, или какая-нибудь уткарешит пригладить свое оперение, или ласточка пропорхнет так низко, что заденет воду. Там и тут рыбы описывают в воздухе дуги длиною от трех до четырех футов, и ослепительная вспышка возникает там, где они выпрыгивают из воды, и там, где вновь входят в воду; иногда можно видеть серебристую дугу целиком; или то тут, то там рыба схватит плывущую по воде пушинку, что вновь заставляет поверхность вспыхнуть. Озеро выглядит как расплавленное прохладное, однако не затвердевшее стекло, и пылинки в нем обладают той же чистотой и прелестью, что и пузырьки воздуха в стекле.

И дальше, после подробного описания поведения водомерок: Любая помеха поглощается этой огромной плоскостью, которая тотчас выравнивается и сглаживается: если вылить туда воду из сосуда, пойдут дрожащие круги и исчезнут в своем стремлении достичь берега. Ни одна рыба не может всплеснуть, ни одно насекомое не может упасть в озеро без того, чтобы это было отмечено кругами на воде, линиями красоты, непрерывным колыханием этой кладези вод, легчайшим биением их пульса, подъемом

и опадением этого великого лона. Зрелища блаженства и скорби неотличимы на его поверхности друг от друга. Какого покоя исполнены все озерные явления! Вновь огни людских селений светят, как весной,— да, каждый лист и каждая веточка, каждый камень, каждая паутинка сверкают сейчас на послеполуденном солнце, как будто все покрыто росой весеннего утра. Любое движение весла или насекомого порождает вспышку света; и как сладко звучит эхо, когда весло ударяет о воду!

В такие сентябрьские или октябрьские дни лесное озеро — это совершенное лесное зеркало в обрамлении камней, которые, будь они даже более редкими и малочисленными, не могли бы выглядеть ценнее в моих глазах. Наверное, на всей земле нет такого прекрасного, чистого и одновременно величественного места, как озеро. Небесная вода! Оно не нуждается ни в какой защите, оно — зеркало, которое не способен разбить ни один камень, чья амальгама не тускнеет, чью позолоту постоянно обновляет природа; никакая буря, никакая пыль не могут замутить его вечно обновляющуюся поверхность; зеркало, в котором все нечистое, возникающее от вмешательства, уходит вглубь, с которого солнце своими лучами, этим платком из нитей света, стирает пыль; зеркало, которое на любое дыхание отвечает своим дыханием, поднимающимся до облаков, чтобы парить там, в вышине, и при этом все же отражаться в породившем его лоне.

Водная поверхность выдает Дух, сущий в воздухе. Она постоянно получает с высот новую жизнь и новое движение. Она по своей природе есть посредник между Небом и Землей. Вся гибкость суши собрана в ее травах и деревьях, вода же сама способна гнуться под ветром. По полосам или пятнам света мне видно, где проходит бриз. Возможно, однажды, взглянув на эту поверхность с воздуха, мы увидим, как над ней парит еще более свободный Дух.

Материалом почти для всех опубликованных произведений Торо служили его записи в 39 рукописных томах его дневника, насчитывающего около шести тысяч страниц и, в известном смысле, являющего собою его главный литературный труд. Эти записи, в свою очередь, восходят к наброскам на клочках бумаги, которые Торо всегда для этих целей имел при себе. Частое обращение к дневниковым записям позволяет прозе Торо достигать необычайного правдоподобия и естественности. Дневниковые записи, делавшиеся им зачастую в форме афоризмов, переходят в таком виде и в его прозу, что и позволило Торо стать к настоящему времени одним из самых цитируемых американских писателей.

Эта свежая естественность языка объясняется еще и использованием множества специфически американских оборотов, взятых из разговорной речи, а также — характерная черта всей литературы новоанглииского трансцендентализма — ориентацией Торо на «органический принцип» романтики. Последнее состоит собственно в требовании освободить язык от прокрустова ложа жестких ограничений классицизма и дать форме органично расти из содержания. Торо, как мыслитель-интуитивист, а не логик и систематик, особенно хорошо понимал это требование и неукоснительно следовал ему; даже если его тексты производят впечатление отсутствия в них логики, а временами — и концепции, такая противоречивость высказываний есть лишь верное отражение его «дикого», несгибаемого характера и творческой спонтанности.

Несмотря на организацию большинства текстов Торо по принципу свободных ассоциаций, нельзя не увидеть, что весь материал тщательно продуман и упорядочен, и имеет, как например в случае с Уолденом, очень сложный характер. Нельзя также заблуждаться и относительно другого: легкость и естественность многих пассажей Торо есть отнюдь не результат его «необремененности знаниями», как раз напротив — Торо виртуозно владел всем языковым инструментарием, и, когда возникала необходимость изобразить какой-то сложный предмет, он обращался к такому арсеналу языковых средств, который включал в себя все — от поэтов античности до английских классиков и метафор из индейских языков. Именно его мастерское владение речью позволяло ему так грациозно, не теряя живости и конкретики, вводить в свои произведения большие куски чистой философии — что очень выгодно отличает его от других трансценденталистов с их абстрактно сухими формулировками. А отсюда и тот комплимент, который Торо заслужил от литературных критиков: «он вернул английский трансцендентализм на землю».

Правдоподобие и жизненность, которые излучает язык Торо, есть, однако, не только продукт его литературного стиля. Они коренятся также и в самом характере языкового состава, который Торо постоянно пополнял заимствованиями из живой разговорной речи. Его тексты насыщены автобиографизмом, даже там, где их содержание не является собственно автобиографическим. И это ни в коей мере не случайность и не совпадение; это есть результат верного следования трансценденталистскому постулату «искусства жизни» («art of life»), иначе говоря, требованию рассматривать собственную жизнь как произведение искусства — что должно достигаться постоянной работой над собой. Только тот, кто трудится над созданием этого великого художественного произведения, способен породить правдивое, искреннее искусство, поскольку это будет отражением личностного опыта. Тот есть истинный художник, кому материалом служит собственная жизнь,— писал Торо в дневнике и далее выдвигал следовавшее из этого требование: — Книга должна содержать подлинные открытия, точные впечатления, коренящиеся на твердой почве,— это касается даже тех, чьим опытом было кораблекрушение; именно это, а отнюдь не навигационное искусство никогда не заплывавших дальше прибрежной полосы. Не пшеница и картофель должны быть плодами книг, но естественно выросший и без натуги сжатый урожай жизни автора.

Своими описаниями природы Торо стремился не развлекать читателя, но, прежде всего, возвещать истину: сущность вещей и смысл жизни, которые открывались ему в природе. Но так как эта истина была трансцендентного характера, то есть не выразимой ограниченными средствами языка слов,— поэт не мог сообщать ее напрямую, удовлетворяясь косвенной системой образов, сравнений, мифов, природных символов и т. д., способных указать на эту потерянную правду. Речь поэта должна быть путем к безмолвию, которое символизировало для трансценденталистов абсолютную истину: Как совершенное общество стремится к уединению, точно так же и речь в итоге впадает в безмолвие. Тишина внятна всем людям, в любое время и в любом месте. Она существует там, где открыт внутренний слух.

Крайне высокие требования, которые Торо предъявлял поэту и поэзии, то есть словесности в целом, непосредственно опираются на строжайший масштаб, заданный и разработанный его учителем Эмерсоном. Эмерсон четко различал настоящих поэтов («poets») и просто беллетристов («artisans»). Это различие основывается вовсе не на стилистико-языковых критериях, но исключительно на том содержании, которое передают их произведения. Если писатель-беллетрист использует свой дар для развлечения читателя, истинный поэт направляет свое мастерство на то, чтобы вновь сделать доступными для своих собратьев утерянные высшие истины. Истинные поэты, такие как Орфей или Оссиан,— были не просто гениями языка, они являлись пророками, созерцателями сокровенных истин и священнослужителями божественной Мировой Души. До такой поэзии литературный шедевр поднимается только тогда, когда он сообщает абсолютные истины, то есть становится священным писанием. Торо, несомненно, был всецело предан этому дерзновеннейшему устремлению: Однажды и в полный голос сказать: «Это ОН изрек» — ejh, должно быть целью каждого автора. Это — предел, которого способен достичь писатель. И это удастся только в том случае, если он превратит свое произведение в берег, о который смогут разбиваться волны безмолвия.

Это было, конечно, сверхчеловеческой и, строго говоря, невыполнимой задачей, однако Торо целиком посвятил себя служению ей. Выдающиеся качества его текстов, и не только формальные, но прежде всего тот факт, что и век спустя после его смерти он воспринимается как поэт, у которого действительно есть что сказать читателю, служат, вероятно, лучшим ответом на вопрос, который Торо сформулировал в 1848 году: Если человек все время стремится к высшему, не возвышается ли он уже тем самым? Благодаря этим не прекращавшимся усилиям Торо приблизиться к недостижимой цели, сегодня американская литература (и особенно в жанре описаний природы) располагает шедеврами, об авторе которых один из его ближайших друзей сказал: «Я считаю, что Торо стоит к природе и к постижению тончайших ее тайн ближе, чем все, кого я знаю…»

 

Пророк-аутсайдер: критика нарождающегося индустриального общества

Торо жил в стране, которая как раз переживала бурный подъем: то была Америка, каждый год привлекавшая из Европы все новых выходцев, надеявшихся увидеть здесь, в Новом Свете, исполнение своих мечтаний. Чувство этого подъема усилилось в первой половине 19-го века благодаря появлению и бурному развитию промышленности, а также благодаря быстрой экспансии на Запад, что опять же подстегивалось обнаружением баснословных залежей золота в Калифорнии. Атмосфера была пропитана духом прогресса, хотя отсутствовала какая бы то ни было непрерывность и стабильность — фазы взлета чередовались с периодами острых депрессий. Несмотря на эти кризисы, неистребимый оптимизм был господствующим общественным настроением в США: большинство американцев видели в кризисах не знак заката, но воспринимали их как признаки скорого рождения новой цивилизации, которой суждено будет превзойти самые смелые мечты человечества о самом себе.

И лишь некоторые не разделяли этот почти осязаемый, заразивший всех оптимизм, и в первую очередь, конечно, то господствующее мнение, что технический прогресс несет с собой одни только блага. Торо стал радикальным выразителем этого скепсиса. Уже самые ранние его тексты пронизаны резким недовольством тенденциями общества, главным образом изменениями в уровне техники и стремительной динамикой развития экономики.

Интересно то, что это недовольство было сформулировано человеком, который сам оставался практически незатронутым решительными переменами в технике и экономике, живя в Конкорде, в атмосфере почти деревенской идиллии, на которую едва ли как-то повлияло даже строительство в 1843 году железной дороги Бостон — Фитчбург. По убеждению Торо, всех тех, кто поначалу безоглядно приветствовал строительство этой железной дороги, ждало открытие, что лишь немногие будут ездить по ней, остальных же заездит она сама. Ибо человеку свойственно порабощаться собственными изобретениями и, таким образом, становиться жертвой самостоятельно созданного «прогресса».

Большинство сограждан Торо были окрылены достижениями этого прогресса — особенно изобретением паровой машины и всего с нею связанного — и испытывали по этому поводу безграничный оптимизм. Процесс революционных преобразований в американской экономике начался недалеко от родного городка Торо, в Лоуэлле, штат Массачусетс, — где в 1822 году была построена первая текстильная фабрика, за которой вскоре по соседству появились и другие. И если подавляющее число американцев верили, что прогресс и цивилизация несут с собой улучшение всех сторон жизни, включая духовность и мораль, то Торо утверждал, что такая вера есть просто поклонение собственноручно сотворенному кумиру: Цивилизация улучшает людские жилища, но она не улучшает подобным же образом людей, живущих в них.

Насколько технические достижения возбуждали фантазию американцев, отчетливо демонстрирует количество писавшихся и продававшихся в первой половине 19-го века научно-фантастических и утопических романов. Общим для них всех было предчувствие достижимого уже в недалеком будущем земного рая, детали которого авторы упомянутых романов и старались как можно «вкуснее» преподнести публике. В 1843 году Торо представилась возможность написать рецензию на книгу утописта Дж. А. Этцлера, немца по происхождению, который избрал для своего произведения характерное название: «Рай для всей людей, где никто не работает, достигнутый при помощи сил природы и машин».

Самым замечательным в отзыве Торо является не то, что он указывает на невозможность технической реализации самых существенных элементов нарисованного Этцлером парадиза, но то, что он направляет острие своей критики на гораздо более серьезный момент: способно ли осуществление подобной технической утопии сделать людей счастливыми. Этой стороны дела Этцлер вообще не касается в своей книге. Однако, по мнению Торо, нужно прежде всего поставить вопрос, что может дать человеку длительное счастье, и хотя бы попытаться на него ответить: Вопрос не в том, как мы должны поступать, но в том — что нам делать? Прежде всего, должны быть определены смысл и цель жизни, а уж затем можно заниматься деталями, такими как путь достижения этой цели. Если бы утописты посвящали этой проблеме хотя бы половину того времени и места, которые они отводили в своих творениях живописанию техногенного рая, то им бы стало ясно, что большинство открытий представляют собой просто усовершенствованные средства для по-прежнему несовершенной цели.

Склонность американцев того времени заниматься поисками самой уютной дорожки к счастью и бездумно отождествлять его с материальным благополучием ярче всего, по убеждению Торо, выражалась в охватившей Соединенные Штаты 50-х годов золотой лихорадке. В 1854 году он написал эссе, позже опубликованное под названием Беззаконная жизнь, которое было направлено в первую очередь против тех, кто тешил себя мыслью влиться в ряды золотоискателей, устремлявшихся в Калифорнию. Уже в подзаголовке доклада он бросал вызов своим землякам, цитируя вопрос из Евангелия от Марка: Какая польза человеку? — ибо именно этот вопрос, по мнению Торо, вытеснялся ими из сознания с особой силой. Торо было важно не столько показать таким людям, как малы в действительности их шансы по-настоящему разбогатеть, сколько заставить своих слушателей задуматься над тем, а что же человеку реально могло дать нахождение большого количества золота. Стал бы он до конца своих дней счастливым и умиротворенным? Если считать ответ на такой вопрос положительным, то удачливые золотоискатели должны представлять собой воплощенное счастье. А как было на самом деле? На этот вопрос Торо отвечал цитатой из сообщения об одном австралийце, который нашел у себя на родине, в Бендиго, золотой самородок весом в 28 фунтов. Сообщение заканчивалось словами: «Он безнадежно разрушенный человек». И такой результат, добавлял Торо для слушателей и читателей, вовсе не являлся исключением — скорее наоборот, он свидетельствовал о типичной судьбе всех джентльменов золотой удачи. Для Торо была очевидна неизбежность их внутреннего краха, поскольку мгновенно разбогатевших золотоискателей ожидало огромное разочарование от того, что их внешнее богатство и благополучие были неспособны обеспечить им единственно и страстно искомого: длительного, прочного счастья.

Торо принадлежал к ничтожному меньшинству американцев того времени, не разделявших всеобщего энтузиазма по поводу золотых перспектив, открывающихся для экономики. Его скепсис был при этом направлен не столько против оптимистичных прогнозов развития хозяйства, сколько против некритичной веры в то, что бурный экономический рост несет с собой одни блага. Торо также безжалостно ставил под сомнение ценность трудолюбия янки, которое вывело Новую Англию на первое место среди всех штатов Америки по уровню экономики. За столетие до Герберта Маркузе Торо уже критиковал нарождавшегося «одномерного человека».

Центральное возражение Торо против безоглядного делячества своих земляков звучит просто и ясно: Недостаточно быть прилежными тружениками — так ведут себя и муравьи; вопрос в том, зачем столь прилежно трудиться? Этим вопросом подавляющее большинство граждан Новой Англии, конечно, не задавалось, и их старания преумножить собственное благополучие не знали никаких разумных границ. Потому они и воспринимали Генри Дэвида Торо, которого Эмерсон назвал «единственным в городе человеком, располагающим свободным временем», как никчемного бездельника — как неуспевающего по академическим дисциплинам, сказали бы сегодня.

Как верно понимал Торо, его сограждане исходили из той бессознательно воспринятой установки, что счастье возрастает прямо пропорционально росту материального благополучия. Однако именно это было их фундаментальным заблуждением. Ибо, с одной стороны, удовлетворение растет тем меньше, чем больше его уже имеется в наличии, а с другой — цель постоянного улучшения материального благосостояния находится в непримиримом противоречии с целью достижения счастья: Главное не то, что большинства предметов роскоши и большей части так называемых жизненных удобств человек может запросто лишиться, но то, что они являются явными препятствиями на пути развития человека в существо высшего порядка. Поэтому и справедлива следующая мысль: …человек богат ровно настолько, насколько он способен отказаться от того, чем владеет. Ибо человеку, как единственному существу, наделенному душой и духом, для достижения счастья требуется удовлетворение более высокое, нежели удовлетворение лишь телесных потребностей. Развитие же экономики способно создать только избыток материальных благ, но не способно дать того духовно-душевного насыщения, которое требуется человеку на основании его специфической природы.

В критике экономики, осуществленной Торо, уже присутствует ставшая сегодня общепризнанной формулировка противоречия между количеством и качеством жизни. Эти понятия находятся в прямо пропорциональной зависимости лишь в ограниченных сферах человеческого существования (например, необходимость телесного здоровья для полноценного развития духа). Во всем же остальном они конфликтуют. Конфликту между количеством и качеством жизни Торо посвятил большинство страниц первой части Жизни в лесу. В главе Экономика он характеризует опыт своей жизни на берегу озера Уолден как эксперимент по созданию альтернативной экономики: одномерная экономика янки, направленная на все более полное удовлетворение материальных потребностей, должна быть заменена экономикой жизни, то есть всеобъемлющей жизненной философией, которая учитывала бы как материальные, так и нематериальные потребности человека.

Торо никоим образом не считал себя первооткрывателем вышеописанного конфликта; он исходил из того, что любому человеку разум рано или поздно указал бы на столь очевидное противоречие. Однако если это так, то возникает вопрос: почему большинство людей действует в поисках истинного счастья столь неразумно? Торо еще в юности пытался найти объяснение этого феномена. С замечательной психологической проницательностью в своем университетском эссе Люди, которые направляют свои усилия на добычу денег он анализировал господствовавший в Новой Англии меркантильный дух. Его причину Торо видел в слепой и нечеловеческой любви к богатству. Иначе, чем его современник Карл Маркс, Торо в своей критике хозяйственной жизни доходил до корней неблагополучия самой человеческой индивидуальности, упуская, однако, в своем анализе уровень социальных институтов. Соответственно однобоко выглядела и его юношеская радикальная концепция реформы индивидуума. В противоположность большинству своих сограждан Торо интерпретировал расцвет новоанглийского предпринимательства как выражение принявшей национальные масштабы нравственно-духовной болезни. Капитализм был для него не просто определенным экономическим порядком и способом хозяйствования, но социально-экономическим выражением господствовавшего состояния душ и умов. Для преобладавшего в Новой Англии типа людей, по убеждению Торо, было характерно то, что они сократили свой разум до голой расчетливости, а ее поставили на службу своей неуемной алчности. Желание постоянного увеличения частных владений стало для большинства жителей северных штатов своего рода наркотиком, от пристрастия к которому они уже не могли освободиться. Материальные результаты их болезненной зависимости от жажды наживы, то есть быстрый экономический рост, служили им идеологическим оправданием дальнейшего продвижения по однажды неверно избранному пути.

Торо пытался заглянуть за кулисы этого кажущегося успеха: Фермер старается решить задачу жизнеобеспечения с помощью формулы более сложной, чем сама задача. Чтобы приобрести себе шнурки к ботинкам, он спекулирует оленьими стадами. С завидной ловкостью он устроил ловушку с чувствительной пружинкой, чтобы уловить туда благополучие и независимость,— и сам же, не успев отойти и на шаг, угодил в нее ногой. Конкордские фермеры с гордостью управляли своим хозяйством, но большинство из них сидели так глубоко в долгах, что были вынуждены попросту грабить природу: ферма, которой они полагали, что владеют, на самом деле владела ими.

В качестве примера такого рабского существования Торо представлял читателям книги Жизнь в лесу образ ирландского батрака Джона Филда. Этот ирландец хуже любого черного раба гнул спину на белого фермера, однако, по собственной оценке, принадлежал к людям, кое-чего добившимся в жизни. Ибо при том, что его семья ютилась в убогой, арендованной у фермера хижине, он мог иногда позволить себе иметь кофе, молоко, масло и мясо — что было ему не по карману в Ирландии. Торо предложил ирландцу последовать его собственному примеру; он работал всего несколько часов в день и являлся владельцем скромного, но чистенького, построенного собственными руками домика. Джон Филд лишь несколько мгновений раздумывал над предложенной ему альтернативой, а затем покачал головой: от своего рабского существования он бы с удовольствием отказался, однако ему совсем не хотелось отказываться от тех удовольствий, которые он мог теперь себе позволить.

Описанием показанного на примере Джона Филда заколдованного крута: повышающихся потребностей — большей работы — вновь повышающихся потребностей — Торо хотел обратить внимание читателей на глубоко понятую им основную проблему хозяйствования, нацеленного на экономический рост: производство только тогда могло постоянно расти, когда оно постоянно порождало новые, искусственные потребности, удовлетворение которых преподносилось потребителю как неотъемлемая составляющая счастья,— то, что в более поздние времена и стала делать рекламная индустрия. Прирост счастья, по убеждению Торо, невозможно измерять приростом потребления покупаемых за деньги благ. На озере Уолден он хотел на собственном опыте обнаружить, какие из жизненных потребностей действительно являются насущными. Торо так объяснял это стремление: Под словами жизненные потребности я подразумеваю вещи, которые человек завоевал собственными усилиями, все, что изначально было важным или сделалось таким в силу длительной привычки, без чего могут обходиться лишь немногие люди (если таковые есть вообще) — будь то в результате одичания, бедности или из философских побуждений.

Если индустриально-капиталистическая система хозяйствования со своими (в США того времени еще почти не ощутимыми) негативными социальными последствиями представляла собой, по мысли Торо, лишь естественное следствие распространения духовного и нравственного недуга, то этот диагноз ставил еще более существенный вопрос: как вообще мог распространиться такой духовно и морально ущербный тип человека? Почему у большинства американцев возобладали низшие потребности, заглушившие голос разума и совести? Торо не давал простого однозначного объяснения, но приводил целый ряд индивидуально-психологических факторов. Особенно негативное влияние он приписывал той инстанции, которая должна была служить поощрению и усилению в людях высших побуждений,— церкви.

Торо, однако, не добрался до открытой впервые Максом Вебером связи между пуританской Этикой Работы и капитализмом. Критика Торо была направлена в основном на различные церковные объединения Новой Англии, и в своих текстах, особенно раннего периода, он копировал критические высказывания своего учителя Эмерсона, который после своего доклада перед выпускным классом теологического семинара в Гарвардском университете в 1838 году стал считаться опаснейшим еретиком Новой Англии. Так, например, когда Торо квалифицирует унитаризм как своеобразную комбинацию молельного дома и пикника, то он в сущности повторяет критику Эмерсоном «холодного как труп унитаризма бостонских и гарвардских колледжей».

В отличие от почти одновременно развивавшейся в Германии лево-гегельянской критики религии Торо всегда оставался радикальным критиком церкви: тогда как Фейербах характеризовал религию как пережиток непросвещенных времен и пытался развенчать ее как проекцию человеческой жажды идеалов, для Торо религиозность являлась неотъемлемым выражением духовной сердцевины человека. Не против религии выступал Торо, но против официальной церкви, которая, по его убеждению, распинала религию более или менее бесстыдным способом на кресте своих зачастую отнюдь не священных, а мирских целей и, используя в своих интересах духовные потребности людей, вела комфортное паразитическое существование.

Из-за негативной роли священства церковь дегенерировала в клуб обывателей, заменивших этику этикетом, поэтому религия в Новой Англии была обречена опуститься до общественной условности. Торо бросал клерикалам упрек в том, что они, исходя из совершенно мирских побуждений, присвоили себе роль хранителей вечных истин и единственных проводников Божественной Благодати. За этим упреком четко просматривается трансценденталист-ский базис, впрочем как и квакерский (в первую очередь, благодаря их родству) — ибо квакеры тоже исходили из концепции непосредственного переживания Бога человеческой душой и тем самым оспаривали право клерикалов на существование.

К этому Торо добавлял еще и упрек в том, что официальная церковь сообщала пастве божественные истины не только, так сказать, из вторых рук, но, в придачу, в искаженном и урезанном виде, поскольку клерикалы, как правило, фальсифицировали содержание Библии своим пресловутым интерпретаторским искусством. Этот момент в критике свидетельствует о Торо как о религиозном мистике, для которого являлось несомненным, что вечные истины могут открываться человеку лишь непосредственно через его собственную душу.

Еще один упрек Торо был направлен против завуалированной политики, проводимой клерикалами: посредством ловкого манипулирования сознанием верующих священники навязывали им мирские нормы под видом божественных заповедей с тем, чтобы отход от этих норм вызывал у прихожан угрызения совести. Таким образом, священство с помощью догм и запретов с течением времени превратило религию в оковы для человека, тогда как по своему существу она являлась не чем иным, как пуповиной, связывающей человека с Богом. Чтобы разоблачить злоупотребления клерикалов, направленные на подавление и подчинение мирян, Торо не жалел сил и откровенно стремился своей резкой критикой пошатнуть непоколебимый до того статус новоанглийского священства. Так, 18 декабря 1856 года, после одного из прочитанных им публично критических докладов, он писал в дневнике: Сегодня в цитадели ортодоксально-пуританской церкви прочел доклад и полагаю, что поспособствовал этим ее разрушению.

Эту подрывную деятельность против официальной церкви Торо считал необходимой и важной, ибо клерикалы — либо из-за своей неспособности, либо из страха потерять свое монополистское положение — никак не помогали людям вновь обретать свою божественную сущность, а лишь туже стягивали их религиозность церковными путами: Церковь есть нечто вроде госпиталя для людских душ и так же полна притворного милосердия, как любая больница.

В арсенал «религиозно-подрывной» деятельности Торо входил и тезис о том, что все мировые религии с их священными писаниями должны рассматриваться как равноправные формы выражения единого и, в конечном итоге, внутреннего переживания Бога; Библия ни в коем случае не являлась единственным божьим словом, а христианство — вершиной божественного откровения. Здесь отчетливо заметно влияние французского эклектизма на новоанглийский трансцендентализм. Однако Торо в вопросе понимания религии вступал в конфликт со своими согражданами и по другому пункту: он пытался опровергнуть тот предрассудок, что католицизм есть религия антихриста, Торо приходил к существенно иному суждению, которое вновь ясно показывало важное для него различие между церковью и религией: Возможно, католицизм был бы религией, по-настоящему заслуживающей восхищения, если бы священники не играли в нем такой роли.

Священниками, которые по-настоящему заслуживали такого имени, являлись для него те наделенные благодатью личности, через которых говорил сам Бог — например, пророческие фигуры поэтов мирового масштаба,— но никак не те люди, что были произведены в этот сан рукоположением епископа или путем вручения им документа о назначении на церковный пост: благодать не может быть инсти-туализирована.

При посещении Монреаля протестантски воспитанный и потому привыкший к строгой архитектуре пуританских церквей Торо долго не мог избавиться от мощного впечатления, произведенного на него католическим собором Нотр-Дам с его головокружительными шпилями и огромным внутренним пространством, где бессчетные свечи создавали торжественное и возвышенное настроение. И тем не менее, по возвращении, он записал в своем дневнике: В Конкорде нам, конечно, не нужно ничего подобного. Наши леса суть такой храм, только гораздо более великий и священный. Его раздражало молчаливое, претенциозное требование священства, что, мол, верующим только тогда может быть дана полноценная религия, когда существуют специально выстроенные церковные здания отправления ритуалов. Торо как природному мистику, которого обыкновенный восход Солнца или стрекот сверчков могли привести к экстатическому переживанию Божественного, не требовались никакие церкви. И поскольку природа давала ему те трансцендентальные переживания, о которых рационалистически воспитанные церковники-унитаристы знали только из вторых рук, Торо вышел из официальной церкви после того, как первый раз отказался платить церковный налог для отправления совершенно ненужных, как он считал, служб. Вместо того чтобы уже в настоящем указывать человеку путь к открытию божественного ядра его психики, клерикалы своим постоянным вмешательством с обещаниями жизни будущей только создавали искусственные, хотя и мощные барьеры между человеком и Богом — о Ком Торо на основании своего мистического опыта сказал, что Он есть полнота взгляда.

Позже центр тяжести его критики переместился с упреков священства и прихожан в косности на их равнодушие к проблеме рабовладения: Нация, где господствуют не законы гуманизма, а расовые предрассудки, не является христианской нацией. И только после того как с ростом аболиционистского движения эта ситуация стала меняться, Торо ощутимо ослабил критику в адрес церкви.

Однако своими резкими высказываниями по поводу деградации религиозной жизни Торо нажил себе недоброжелателей не только среди церковников, но и среди рядовых прихожан. Так, его едкая критика в адрес церкви в «воскресной» главе книги Неделя на реках Конкорд и Мерримак вызвала у читателей возмущение и негодование, чем, в большой степени, объясняется неуспех его первой книги.

Хотя Торо — по крайней мере если судить по остроте его языка — был самым резким критиком клерикалов среди трансценденталистов и одним из немногих среди них, кто добровольно вышел из официальной церкви, Эмерсон, известный своей справедливостью, сказал в некрологе о нем: «Он был человеком редкой, тонкой и абсолютной религиозности…»

За распространение в американском обществе ложных ценностей Торо винил не только церковь, но и другие институты, которые существенно влияли на общественное сознание,— прежде всего, систему образования. С нею у Торо были связаны личные неприятные переживания, и поэтому он не был готов разделять гордость своих земляков по поводу сравнительно высокого уровня воспитания и образования в Новой Англии и его якобы особенно демократического характера. С точки зрения Торо, школьники воспитывались в атмосфере слишком далекой от жизни, если не враждебной ей, а розги вряд ли были способны выковывать достойные и твердые характеры.

Основную же вину за плачевную ситуацию в школах Торо возлагал на университеты, которые и давали будущим учителям столь жалкую подготовку. То, чему лично его учили гарвардские профессора, оказывалось, как правило, книжным знанием, которое, не будучи оплодотворено их собственным опытом, не имело связи с практической жизнью. Попав в Гарвард, Торо был горько обманут в своих ожиданиях; отсюда и следующее жестокое суждение: Ныне нет философов, а только профессора философии. Свое понимание философа, который заслуживал бы этого определения, Торо пояснял так: Чтобы быть философом, недостаточно иметь остроумные мысли или основать философскую школу — нужно так любить мудрость, чтобы жить по ее заповедям и вести жизнь простую, независимую, полную великодушия и доверия. Это означает решать основные проблемы жизни не только теоретически, но и на практике.

Любопытно, что среди объектов критики Торо поначалу почти отсутствует политика. Частично это можно объяснить тем фактом, что он жил еще в практически «безгосударственном» обществе. Всюду, а не только в малозаселенных приграничных районах, отсутствовали столь характерные для Европы вездесущие представительства государственной власти, опиравшиеся на бюрократический аппарат квалифицированных чиновников и в любое время способные использовать мощную армию против непокорных граждан. В противоположность Европе государство в Соединенных Штатах того времени представляло собой зависимую от граждан общественную структуру, несовершенную вследствие дилетантского правления и слабости отрядов народного ополчения. В своем ставшем знаменитым эссе о гражданском неповиновении Торо сам указывает на характерную для тогдашней Америки реалию: Я встречаю это американское правление или его представителя, а именно представителя правления нашего штата, один-единственный раз в году — не чаще — зато непосредственно и с глазу на глаз: в лице сборщика налогов.

Неизвестное тогда в США разделение неполитизиро-ванного общества и вознесенной высоко над ним государственной власти получило как раз в то время в Пруссии свое оправдание в трудах профессора философии Гегеля: он определял существо государства как божественное и приписывал ему историческую задачу провести массовым порядком нравственность в слои еще продолжающих действовать эгоистично граждан и сословий, без чего было бы невозможно достижение единства нации, всеобщего благополучия и свободы. Почти в это же самое время Эмерсон в своем эссе «Политика» («Politics») сформулировал понимание государства американскими трансценденталистами. Для Эмерсона было по меньшей мере нелепостью помещать государство в область божественного и нравственного, поскольку к Божеству, Мировой Душе могло быть при-частно лишь живое существо — никаких институтов и организаций. Человек уже по своей природе способен на нравственные поступки, а отнюдь не от государства впервые узнает о нравственности. Государство, по концепции Эмерсона, могло быть отнесено лишь к области целесообразного и полезного: оно являлось созданным человеком вспомогательным средством, призванным делать жизнь удобней и надежней, но не было ни в праве, ни в состоянии морально улучшать человека. И тем не менее Эмерсон выдвигал перед государством требование не только способствовать повышению целесообразности человеческой жизни, но и служить моральному совершенствованию граждан. Эта непоследовательность Эмерсона неотделима от позиции всех трансценденталистов, которые были не способны полностью освободиться от наследия новоанглийского пуританизма. Пуританизм же отводил государству роль «доброго правителя»: в устроенной по заветам Библии пуританской теократии государство должно было стать мирской ветвью духовной власти. Его задачей было, в случае необходимости, принудительно наставлять граждан на « путь истинный ».