Skip to content

Д. Жуков — Бранислав Нушич

Книга посвящена жизни и творчеству замечательного сербского писателя Бранислава Нушича, комедии которого «Госпожа министерша», «Доктор философии», «Обыкновенный человек» и другие не сходят со сцены театров нашей страны.
Будучи в Югославии, советский журналист, переводчик Дмитрий Жуков изучил богатейший материал о Нушиче. Он показывает замечательного комедиографа в самой гуще исторических событий. В книге воскрешаются страницы жизни свободолюбивой Югославии, с любовью и симпатией рисует автор образы друзей Нушича, известных писателей, артистов.
Автор книги нашел удачную форму повествования, близкую к стилю самого юмориста, и это придает книге особое своеобразие и достоверность.
И вместе с тем книга эта — глубокое и оригинальное научное исследование, самая полная монографическая работа о Нушиче.



Д. Жуков Бранислав Нушич


ПРЕДИСЛОВИЕ

«Если у человеческой жизни и есть какое-либо предисловие, то оно имеет настолько интимный характер, что об этом вообще писать не принято». Так сказал Бранислав Нушич, который был убежден, что писать предисловия к биографиям нет смысла.
И тут же поступил вопреки своему утверждению, написав предисловие к своей знаменитой юмористической «Автобиографии». В нем он жестоко высмеял биографов, сравнив их с модистками и закройщиками, которые кроят и подгоняют факты таким образом, чтобы биография «как можно лучше сидела на том, о ком они пишут».
Поэтому я, его биограф, садясь за стол и пододвигая к себе стопу бумаги, всякий раз невольно как бы ощущал на себе насмешливый взгляд Нушича и видел, как топорщатся в иронической улыбке его густые усы. «Знаю, все знаю, — говорила его улыбка. — Все, в ком пробуждался писательский зуд, считали своим долгом почесать об меня свои языки…».
Наш читатель и зритель знает юмориста Бранислава Нушича по нескольким книгам, сразу же после издания ставшим библиографической редкостью, а также по комедиям «Госпожа министерша», «Д-р» («Доктор философии»), «Обыкновенный человек», «Покойник», «Опечаленная семья», которые в постановке театров страны уже много лет делают полные сборы. Это много и мало.
Много, если принять во внимание, что лишь считанному числу зарубежных драматургов (даже классиков) удалось, говоря военным языком, завоевать нашу сцену таким массированным ударом. Мало, если учесть, что ведет бой лишь авангард пьес Нушича, свидетельствующий, впрочем, о подходе главных сил, не менее великолепно обученных и вооруженных.
Бранислав Нушич был остроумнейшим собеседником, превосходным оратором и очень плодовитым писателем — им написано несколько романов, почти полсотни пьес и около полутысячи рассказов и фельетонов. Если кого-нибудь удивит последовательность, в которой я перечислил его дарования, то на это есть свой резон…
Принято считать, что в жизни юмористы — мрачноватые люди и что шутки их рождаются в тоскливых муках. Не верьте этой басне. Придумали ее сами юмористы (кажется, Марк Твен). Опровергнуть ее призвана сама жизнь Бранислава Нушича.
Современники комедиографа утверждают, что он не записал и сотой доли тех блестящих выдумок, которые они слышали от него. Нушич и о себе рассказывал так, что теперь уже трудно разобраться, где кончаются истинные события и начинается остроумная выдумка. Он каждодневно творил легенду о себе, эту лучшую из его комедий. В Белграде, да и в прочих городах Югославии, рассказывают о нем бесчисленные анекдоты, половину из которых придумал он сам.
Узнавать подробности жизни Бранислава Нушича — увлекательный и веселый труд, но писать о ней мучительно тяжело. Это все равно что пускаться в соревнование с великим остроумцем и проигрывать ему этап за этапом. Поэтому я старался, чтобы читатель почаще слышал голос самого юмориста. Там, где говорит о себе Нушич, ни один биограф не мог бы сказать лучше. Прикрываясь обаянием его личности как щитом, я питаю слабую надежду выбраться из этой переделки целым и невредимым.
Как и Дюма, его обвиняли в том, что он забавен, плодовит и расточителен. Вместе с Моруа мы спросим: «Неужели для писателя лучше быть скучным, бесплодным и скаредным?»
Говорят, что только гений мыслит естественно, а остальные упрямо загромождают голову вещами, не относящимися к делу. Нушич — не гений. Он был обыкновенным человеком, наделенным множеством слабостей и загромождавшим свою жизнь деяниями, которые не имели ни малейшего отношения к тому, что требовало от него призвание.
Но все слабости искупаются редчайшим даром — умением идти по жизни с улыбкой. Много ли вы знаете юмористов, оставивших заметный след в истории литературы? Их можно пересчитать по пальцам — Марк Твен, Гашек, Чехов, Чапек… считайте, считайте!..
Нушич — великий юморист, и я готов бросить перчатку всякому, кто станет утверждать, что это не так. И ручаюсь, что не окажусь в положении одного неаполитанского дворянина, который, по словам Нушича, четырнадцать раз дрался на дуэли. Причина поединков всегда была одна: дуэлянт твердил, что Данте более велик, чем Ариосто, а его противники — обратное. Умирая, он горестно воскликнул: «Ах, господа, я не читал ни того, ни другого!»
Проштудировав почти все, что когда-либо и где-либо публиковалось Браниславом Нушичем, двадцать пять томов его сочинений и добрую толику литературы о нем и его творчестве (число названий книг и статей уже достигло десяти тысяч), я понял, что этого недостаточно и что мне не миновать прискорбной участи биографов, осмеянных великим юмористом.
Нушич писал, что «в деятельности биографов есть один недостаток, который необходимо если не изжить вовсе, то по крайней мере ослабить. У них сложилась привычка после смерти великого человека врываться в его квартиру, с полицейским рвением выворачивать ящики столов, копаться в бумагах и бумажках, которые только найдут в доме…».
Что было, то было.
Я отправился в Югославию и, умудрившись в такой маленькой стране проделать путь в три тысячи километров, побывал почти в каждом городе, селе и даже в питейном заведении, которые удостаивал своими посещениями Бранислав Нушич. Я глотал бумажную пыль в десятках архивов, был допущен в недра большого кожаного сундука, в котором почтенная дочь комедиографа[1] хранит рукописи и заметки отца, исписанные таким мелким нечетким почерком, что от него уже на второй час работы воспаляются глаза. Я расспрашивал сотни стариков, видевших Нушича, и чаще всего слышал от них уже знакомые мне анекдоты. Странно устроена память человеческая — легенды она сохраняет прочнее, чем быль. Я смотрел нушичевские спектакли в разных городах, сидел на стульях, на которых, возможно, сидел он, интервьюировал актеров, писателей, метрдотелей, журналистов, монахов, режиссеров… Я даже совершил поступок, не вполне совместимый с некоторыми законоположениями, а именно влез через разбитое окно в чужой заколоченный дом, в котором несколько лет жил Нушич. В эту авантюру я вовлек известного актера и нескольких сердобольных соседей, которые после бесплодных поисков хозяина этой недвижимой частной собственности стояли «на стреме» и с сочувствием взирали на чудно́го «руса» (русского), выкарабкавшегося из дома в костюме, пропитанном пылью и облепленном паутиной. Теперь о моем неблаговидном поступке знаешь и ты, читатель, но я надеюсь, что это останется между нами…
В конце концов я снова оказался за своим письменным столом и только тут понял, что жестоко наказан за свое любопытство. Я утонул в море бумаг и бумажек: многих тысяч документов, книг, заметок, писем, карикатур, фотографий… Лишь изредка мне удавалось разгрести их и высунуть голову, чтобы хлебнуть свежего воздуха. И я уже стал жалеть, что решил придерживаться строго документального повествования, а не пошел по пути беллетризации.
Теперь, когда книга уже написана, я с благодарностью думаю о тех, кто помог мне ее написать, и выражаю им свою признательность. Дочь комедиографа Гита Предич-Нушич уделила мне немало дней, рассказывая о своем отце; ее любезность была настолько велика, что она прервала свой отдых и вылетела в Белград, чтобы познакомить меня с бесценными документами, заметками и письмами Бранислава Нушича, а также с неопубликованными воспоминаниями своего покойного супруга драматурга Миливого Предича. Директор белградского Музея театрального искусства Милена Николич и ее молодые сотрудницы, писатели и литературоведы Божидар Ковачевич, Милан Джокович, Драголюб Влаткович, Бора Глишич, актрисы Любинка Бобич и Леа Джачич, десятки других югославов в Белграде, Смедереве, Новом Саде, Скопле, Битоле, Охриде, Цетинье, Дубровнике, Сараеве, Загребе делились со мной воспоминаниями, помогали мне в моих поисках. Особую благодарность за дружеское участие и помощь я приношу журналисту Ненаду Царичу.
Сошлюсь еще раз на классика биографического жанра Андре Моруа, сказавшего, что «самые значительные события в жизни творца — это его произведения», но нас всегда интересует и сама жизнь творца. В ней мы часто ищем и находим самих себя. Творец поднимается над обыкновенными людьми чаще всего в каком-нибудь одном роде деятельности, оставаясь с нами во всем прочем, если, конечно, он не маньяк. Это-то и дорого нам. Нушич не был человеком одной-единственной страсти. Об этом он и сам сказал очень выразительно, и его слова могут стать предисловием к жизнеописанию:
«Трое нас жило в одном сердце с самого рожденья. Когда мать впервые взяла меня на руки, я заулыбался, и от этой улыбки возник во мне веселый человек, зашагавший по жизни своей дорогой; потом я скорчил серьезную, озабоченную мину, и тотчас народился во мне другой, серьезный, человек; наконец, я заплакал, и плач этот воззвал к жизни еще одного, третьего, меня.
У всех нас троих пути были разные.
Тот, которого воззвал к жизни плач, так всю жизнь и заливался горькими слезами. В мире он видел только зло и горе; вечно он был мрачный, угрюмый, хмурый. Небо над ним всегда было пасмурным, а земля орошена слезами. Он был полон сострадания к любому горемыке, бедняге, несчастному. Он плакал, прослышав о чужом горе, рыдал над чужими могилами.
Тот, который народился, когда я скорчил серьезную мину, весь век свой сгибался под тяжким бременем забот. Все-то он беспокоился: а с той ли стороны солнце всходит, а правильно ли, что земля по-другому вертеться не может, что реки текут по земле вкривь и вкось, что море глубокое, а горы высокие? Глубокие морщины избороздили его чело — он старался разрешить неразрешимые задачи, застревал перед всяким препятствием, еле-еле брел по жизни, придавленный заботами.
А тот, который возник во мне от первой моей улыбки, так и прошагал по жизни с улыбкой на устах, с легким сердцем, с веселым взглядом. Он смеялся и над недостатками и над достоинствами, так как достоинства часто оказываются у людей такими пороками, перед которыми меркнут их недостатки. Он смеялся и над ничтожествами и над гигантами, ибо гиганты часто оказываются ничтожнее тех, на кого они посматривают свысока. Он смеялся и над глупостью и над мудростью, так как человеческая мудрость очень часто представляет собою коллекцию глупостей. Он смеялся и над ложью и над правдой, так как для большинства людей сладкая ложь приятнее горькой правды. Он смеялся и над истиной и над заблуждениями, так как истины в наш век обновляются чаще, чем заблуждения. Он смеялся и над любовью и над ненавистью, так как любовь очень часто эгоистичнее ненависти. Он смеялся и над печалью и над радостью, так как радость редко бывает без причины, тогда как печаль очень и очень часто беспричинна. Он смеялся и над счастьем и над несчастьем, так как счастье почти всегда изменчиво, а несчастье почти всегда постоянно. Он смеялся и над свободой и над тиранией, так как свобода часто просто фраза, а тирания всегда истина. Он смеялся и над знанием и над незнанием, так как всякое знание ограниченно, а незнание не имеет границ. Одним словом, он смеялся над всем, смеялся, смеялся, смеялся…»


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОТ АЛКИВИАДА НУШИ ДО БРАНИСЛАВА НУШИЧА

Давай, милый, давай! Давно я так не смеялся!
О ничтожные создания, вы замахнулись и на саму природу… Но почему ваши ножницы, которыми вы стараетесь подстричь природу, напоминают мне наши школьные программы и методы воспитания?
И все же математике как науке я бы хотел выразить здесь свою глубокую признательность. Ведь это она дала нашей молодой литературе много замечательных талантов, а нашему молодому театральному искусству — целый ряд знаменитых актеров, которыми оно гордится и по сей день. Если бы не было математики, все эти талантливые люди, теперешние поэты и артисты, продолжили бы свое учение и, может быть, стали бы большими и уважаемыми чиновниками.

«Автобиография»

При крещении его нарекли пышным греческим именем Алкивиад. Сострадательные школьные товарищи стали звать его Алка. Отец его, Георгиес, носил фамилию Нуша. Годам к двадцати из Алки получился писатель Бранислав Нушич. К старости в кругу близких его звали коротко и почтительно — Ага.
«О своих предках я почти ничего не знаю, — писал он впоследствии, — известно одно — фамилия у них была не та, что у меня…
Фамилия у меня не своя. Это фамилия одного бакалейщика — ее взял мой отец, не имея собственной…
Мало того. Не знаю, кто я… Во всяком случае, балканец. Есть во мне и албанская кровь, и греческая, и сербская. Мать моя по происхождению сербка. Значит, скорее всего, я серб!
Я путешествовал по Македонии… откуда родом мои предки по отцу. И ничего не мог разузнать…».
Правда, кое-что отец его помнил. Бабушку будущего писателя звали Гоча. Родилась она в цинцарском селе Влахоклисуре возле города Битоля. Совсем молоденькую ее умыкнул какой-то албанец. Кажется, его звали Бело. Неизвестно, сочетались ли они законным браком. Во всяком случае, в 1822 году Гоча приехала в город Салоники одна и в том же году родила сына Георгиеса. Вот и вся родословная.
Георгиес Нуша прожил девяносто шесть лет и был свидетелем блестящей карьеры сына, ставшего знаменитым писателем, высокопоставленным чиновником и дипломатом.
Откуда же появилась фамилия Нуша, переиначенная впоследствии на сербский лад? Гоча с внебрачным ребенком Георгиесом бежала от злых языков из Македонии в Белград, где работала прислугой в разных домах, пока не попала в услужение к старому бакалейщику, своему единоплеменнику — цинцарину Герасиму Нуше.
Это было в 1830 году. Старый кир-Герас не только пригрел мать, но и позаботился о будущности ее восьмилетнего сына, определив его в свою лавку учеником. Старый бакалейщик любил маленького Георгиеса, заменил ему родного отца и даже дал торговое образование, послав в Вену учиться бухгалтерскому делу. Благодарный Георгиес, став самостоятельным торговцем, взял фамилию благодетеля.
Цинцарина Герасима Нушу считают прообразом героя знаменитого рассказа классика сербской литературы Сремца «Кир-Герас», тем более что сюжет его был подсказан Нушичем.
Цинцары — это древнее балканское племя скотоводов, потомки фракийцев, смешавшихся с римлянами. Но сами они считали себя греками. Родное село Гочи — Влахоклисура — славилось красотой своих женщин. Они носили белые платки, выгодно оттенявшие живые черные глаза и черные как смоль волосы. Именно из-за женщин в селе не было житья. Албанцы-арнауты и турки то и дело совершали набеги на Влахоклисуру, пополняя свои гаремы цинцарскими красавицами. Многие цинцарские семьи были вынуждены уходить на север, в Сербию. Шли они группами по пять-десять семей, женщины и дети ехали на ослах.
Подобно Герасиму Нуше, они селились в Белграде и других городах и занимались торговлей. Так из одной Влахоклисуры в Белграде поселилось тридцать два семейства. Цинцар в белградской общине было так много, что одно время они составляли большинство в совете общины, заседания которого велись на греческом языке. По описаниям, цинцарин был немыслим без фески и четок. Он был исправным христианином, но в доме у него можно было найти и книгу греческих языческих мифов. В белградской чаршии — торговом квартале — почти все лавки держали цинцары. Их предприимчивость и трудолюбие вошли в пословицу.
Сремац весьма красочно описал лавку цинцарина. «Очень трудно было определить, чем он торговал, — в лавке у него продавалось решительно все. G первого взгляда ее можно было принять за бакалейно-галантерейную, но, приглядевшись к товарам, легко было принять и за овощную и за кондитерскую; если же учесть, что хозяйки только здесь покупали лекарства, она сошла бы и за аптеку; с другой стороны, судя по огромным вьюкам, козлам и пилам, которые часто можно было видеть перед лавкой, да глядя на сидящих в лавке подвыпивших банатчан, приходилось признать, что заведение кир-Гераса больше всего смахивало на харчевню».
Можно себе представить, что и у кир-Гераса и у его питомца и ученика Георгиеса от многолетнего стояния за прилавком ноги были «широкими, как утиные лапы».
В белградских церквах богослужение велось на сербском языке, но цинцары обычно подпевали по-гречески, испытывая особенное удовольствие, когда хор мальчиков, славословя архиерея, тоже переходил на греческий: «Исполла эти деспота…»
О скупости цинцар ходили легенды. «И долго еще хозяева, упрекая подрастающее поколение приказчиков в роскошестве, предсказывали, что никогда им не достигнуть того, чего добился кир-Герас благодаря своей скромности и бережливости.
Каждый вечер кир-Герас, заперев лавку, разводил в жаровне огонь и при свете этого огня нарезал маленькими и тонкими, как ремень, кусочками черствый хлеб для похлебки. Затем заливал их кипятком. После этого брал копеечную свечку, сломанную, конечно, которую уже никто не купит, и делил ее пополам. Из одной половинки извлекал фитиль и угощал им своего любимца кота, а сало бросал в бурно кипящую похлебку, которая жадно расплавляла эту половинку свечи, после чего кир-Герас тщательно перемешивал варево, чтобы похлебка равномерно и хорошо промаслилась. Только покончив с этим, он зажигал вторую половину свечки».
Вряд ли можно полностью отождествить Герасима, описанного Сремцем, и Герасима, взявшего на воспитание Георгиеса. Во всяком случае, последний не был столь феноменально скуп. Он принял в свой дом Гочу, считая своим долгом помочь землячке и ее сыну. Известно, что он был председателем эснафа (цеха), имел жену и сыновей, Петра и Николу. Новое поколение цинцар, к которому принадлежал и Георгиес, уже не хотело жить так, как жили отцы, — ее собирало богатство по крохам, не сторонилось сербов и меняло свои роскошные греческие имена и фамилии на славянские.
Исчезали Георгиесы, Мильтиады, Фемистоклы, Леониды, Аристиды и Алкивиады. Появлялись Джордже, Ненады, Милоши, Будимиры и Браниславы. Паскалис становился Паскалевичем, Христопулос — Христичем, Гуша — Гушичем, а Нуша — Нушичем. В торговле евреи и сербы вытеснили цинцар, и они впоследствии полностью растворились среди сербского населения, дав молодому государству и культуре множество выдающихся деятелей.

* * *

Джордже Нуша, овладев в Вене бухгалтерской премудростью, занялся в Белграде оптовой торговлей. Вывеска на его конторе, для солидности выведенная немецкими готическими буквами, гласила: «G. Nusha. Speditions — Comissions & Inkasse — Geschäft». Короче говоря, он посвятил себя комиссионно-посреднической деятельности. В частности, он скупал чернослив и кожи и вывозил их в Австрию. Поначалу дела шли неплохо. Вскоре Джордже женился на боснийской сербке Любице Каснар, а еще через несколько лет в домике на улице царя Лазаря зазвучали детские голоса. В семье было пятеро детей. Алкивиад родился четвертым.
Это событие случилось ровно в полночь 8 октября 1864 года под трезвон колоколов старобелградского собора, рядом с которым находился крытый турецкой черепицей домик Пуши. Еще при жизни Алкивиада этот домик был снесен, а на его месте построено здание Народного банка.
Мемориальной доски на внушительном сером здании банка нет и, наверное, никогда не будет. Хотя бы из опасений, которые высказывал сам Бранислав Нушич. С комическим ужасом писатель представлял себе, что бы случилось, если бы благодарные потомки захотели отметить мемориальной доской место его рождения. Ее пришлось бы повесить как раз «над мрачными окнами с толстыми железными решетками, за которыми стоят несгораемые сейфы с золотым запасом». И неуемная фантазия юмориста уже рисует себе смущение будущего биографа, который решит, что новорожденный был плодом преступной связи директора банка со вдовой швейцара, и напишет, что инспекторская комиссия, обнаружив «плод» в одном из сейфов, занесла его в государственный баланс, в графу приходов…
Заранее ограждая себя от произвольного толкования событий, сопутствовавших его появлению на свет, писатель спешит сообщить одну смешную подробность (будем надеяться, что это факт, почерпнутый из семейных преданий):
«Не по моей вине и без моего участия рождение мое произвело в нашем доме самый настоящий переполох. Бабка-повитуха, дежурившая у постели моей матери и подкреплявшаяся ромом, объявила, что родилась девочка. Услышав об этом, мой отец плюнул, почесал за ухом и выругался, чего я тогда, не зная еще в достаточной мере родного языка, не понял. Позднее я узнал, что мой отец был одним из передовых людей своего времени и всеми фибрами души ненавидел пережиток варварского обычая — давать за невестой приданое…»
При свете следующего дня ночное недоразумение рассеялось. Но не было ли оно предзнаменованием феноменальной способности юмориста нагромождать одно недоразумение на другое в комедиях и попадать из одного недоразумения в другое в жизни?
В том же 1864 году скончался великий писатель, фольклорист и реформатор сербского литературного языка Вук Караджич. Кстати, в начале XIX века он предвосхитил дерзновенный замысел некоторых наших соотечественников, собиравшихся подвергнуть реформе русскую орфографию, — он ввел принцип: «как слышишь, так и пишешь». Однако, в отличие от наших «новаторов», Караджич произвел реформу до бурного расцвета литературы и всеобщей грамотности. В юности это случайное совпадение, по словам Нушича, наполняло его гордостью, хотя он «никогда не претендовал на то, чтобы какой-нибудь литератор умирал специально для того, чтобы освободить ему место в литературе».

* * *

В 1864 году в Белграде было 17 тысяч жителей, 318 чиновников, 19 священников, 7 монахов, 12 начальных школ мужских и столько же женских, 12 учителей и 7 учительниц, 3300 домов, 5 церквей, 1578 лавок, 30 трактиров и кофеен… О водопроводе еще и не слышали — питьевую воду брали в колодцах и фонтанах. Воду для стирки белья возили в бочках из реки Савы. Во избежание пожаров на улицах было запрещено курить цигарки и чубуки.
Белград, в то время заштатный городок на окраине Турецкой империи, был застроен домами турецкого типа — чаще всего глухой стеной на улицу и окнами во двор. Быт тоже во многом был похож на турецкий. Жили уединенно. Женщины выходили на улицу редко. В домах ковры, лари — миндерлуки, служившие сиденьями, жаровни — мангалы…
На высоком мысу, у слияния Савы с Дунаем, торчали башни старинной крепости, по которым расхаживали турецкие часовые. Сам Белград тоже был окружен стенами и валами.
Домик Джордже Нуши находился всего в пяти минутах ходьбы от стен крепости.
На третьем году жизни Алкивиад вместе со всей семьей стал свидетелем символического действа, вылившегося во всенародный праздник.
6 апреля 1867 года сербский князь Михаил Обренович получил ключи от белградской крепости из рук турецкого наместника Али Риза-паши. Под гром пушек и завыванье горнов на башне крепости турецкого часового сменил сербский солдат.
Это событие осталось в памяти Нушича на всю жизнь. Он запомнил толпы крестьян, сошедшихся со всех окрестных деревень, и турчанок на стенах крепости, выпущенных из гаремов поглазеть на торжество.
Сербский военный оркестр играл патриотический марш «Дрина, вода холодная…». На трибуне появился князь в окружении свиты и гвардейцев, а с другой стороны на нее взошел турецкий паша…
— Смотри, сынок, Белград свободен! — воскликнула мама Любица, подняв высоко маленького, таращившего любопытные глазенки Алкивиада.
Крепко обхватив друг друга за плечи, сербы вытянулись в нескончаемую цепочку «коло». Так они приплясывали и распевали песни, празднуя конец пятивековой власти «злого турчина».
Пять веков берегли они под турецким игом свою веру, хранили обычаи и носили национальную одежду. Пять веков они считались рабами, «райей» — скотом — только потому, что не хотели принять мусульманство. Давно уже слова «православный» и «серб» стали синонимами. А сколько славян «потуречилось»! Сколько бежало на север, за Дунай, в Австро-Венгрию! Сколько отдали своей крови — самых красивых десятилетних мальчиков — в войско янычар! Их воспитывали фанатичными защитниками султана и Османской империи.
Теперь империя пообветшала. Но еще не выпускала из своих лап славянских земель — Македонии, Боснии, Герцеговины, Старой Сербии. Только черногорцы, свившие гнездо в неприступных горах, так и не склонили головы. За Дунаем, напротив Белграда, тоже живут сербы. Как и хорваты-католики, они подданные австрийского императора.
Собственно Сербия очень мала, это совсем крохотное княжество, клочок земли рядом с Белградом. Но она как бельмо в глазу у турок и австро-венгров. Отсюда растекаются идеи свободы и объединения славян по всему Балканскому полуострову.
И уже не благородные разбойники-хайдуки подстерегают турок на дорогах, а обученная русскими офицерами армия принуждает их постепенно покидать страну.
Еще в начале XIX века вся Сербия встала под знамена вождей-хайдуков Карагеоргиевича, Катича, Ненадовича, Обреновича. Турок выкинули из страны. Но вожди поссорились, и враги вернулись. Однако править они стали по-иному: сделали вождей повстанцев вассальными князьями и тщательно разжигали между ними вражду.
Один из князей, Милош Обренович, действуя подобно московскому государю Ивану Калите, притворялся верным подданным султана, расширял свои владения, копил богатства.
В 1817 году он изменнически убил другого вождя повстанцев, князя Карагеоргиевича, и голову его послал турецкому султану. С этого и началась кровавая вражда династий Карагеоргиевичей и Обреновичей.
Дальновидный Милош Обренович рассчитывал на то, что турки, гордые и медлительные, не выдержат мирной конкуренции с энергичными сербами. Так оно и вышло — имущество бедневших турок постепенно переходило в руки сербов.
В 1815 году в Белграде было всего около шестидесяти христиан всех национальностей, в 1830-м — одних сербов шесть тысяч человек, а в середине века — более пятнадцати тысяч.
Власть турок стала призрачной. По сути дела, у сербов создалось собственное государство с княжеским троном, свой парламент — скупщина и даже зародыш собственного университета — Великая школа. Трон захватывали то Карагеоргиевичи, то Обреновичи. К тому времени, когда родился Алкивиад Нуша, в Сербии правил Михаил, сын Милоша Обреновича. Князь добился ухода турок из белградской твердыни и других крепостей. Правда, султан сделал хорошую мину при плохой игре — крепости будто бы передавались сербскому князю на сохранение.
Через год после ухода турок из Белграда четырехлетий Алкивиад Нуша, сидя на руках у матери, смотрел на медленно двигавшуюся печальную процессию… Это были похороны князя Михаила Обреновича. Больше всего Алкивиаду запомнился барабан военного оркестра, покрытый черным сукном, и княжеский конь, которого вели два офицера.
Князя убили во время прогулки в парке. Убийц подослали сторонники Карагеоргиевичей, но они просчитались. На престол был немедленно возведен несовершеннолетний Милан Обренович.
Это событие запомнилось Нушичу во всех подробностях. «Одели нас, всех детей, в праздничную, новую одежду, которую нам купили к вербной субботе и пасхе, и повели на Теразии[2]… Развевались знамена на крышах и в окнах всех домов этой улицы, народ теснился по обе ее стороны… Люди высовывались из окон, заполнили крыши, а детвора взобралась даже на ветки конского каштана, которым: были засажены Теразии с обеих сторон. Мы кое-как протолкались к фонтану и заняли места на ступеньке. Меня, как самого маленького, взял на руки наш домашний слуга, которого мать прихватила с собой специально для этого. Я с любопытством озирался, но больше всего меня занимали флаги… и ребятишки, сидевшие на каштанах… И вдруг откуда-то со стороны нынешней улицы Князя Михаила закричали: „Живео! Живео!“, толпа заволновалась и подхватила здравицу. Немного погодя появились гвардейцы на конях, а затем целый ряд экипажей. В первом экипаже стоял толстощекий четырнадцатилетний мальчуган в гвардейском мундире и весело махал рукой то вправо, то влево, приветствуя толпу, которая разражалась радостными воплями. Это был маленький князь Милан Обренович, которого наместники привезли из Румынии, дабы он занял сербский престол. Все остальное я помню не очень хорошо, а вот смеющееся лицо круглощекого подростка как сейчас вижу…».
Нушич ошибся. Юного родственника князя, погибшего бездетным, привезли не из Румынии, а из Парижа, где он учился. Злые языки поговаривали, что мать его, румынка Мария Катарджи, родила его через тринадцать месяцев после смерти своего супруга, урожденного Обреновича. Возможно, что это было не так. К тому же подробности придворных не интересовали. Эмиль Катарджи стал князем, а потом и сербским королем Миланом I.
Для нас же важно то обстоятельство, что на жизненном пути будущему писателю еще не раз придется иметь дело с этим могущественным и оставившим о себе недобрую память человеком.
Достойно упоминания и еще одно событие, имевшее место 18 августа 1868 года. На месте снесенных Стамбульских ворот в Белграде князь Милан Обренович торжественно положил камень в фундамент здания будущего Народного театра.
В камне было углубление, заполненное медной шкатулкой со стеклянной бутылкой. В бутылке — пергамент:
«Во имя Отца и Сына и святого Духа, этот дом предназначен для Сербского народного театра в Белграде, первого театра в столице нашей…»
Джордже Нуше не помогло знание бухгалтерского дела, полученное в Вене заботами доброго хозяина Гераса. Может быть, ему вовсе не надо было ездить в Вену, а торговать себе понемногу в лавке, экономить каждый грош по обычаю цинцар-торговцев и иметь верный кусок хлеба.
Но где там! Положение «ученого» торговца обязывало. Джордже Нуша не мог удовлетвориться вывозом кожи и слив в Вену и Будапешт. Ему хотелось поскорее «оборачивать» капитал, и он стал браться за дела, в которых ничего не смыслил. Частенько ему просто не везло. Так, в 1867 году он вместе со своим партнером Йованом Панджелом приобрел в Австрии для турецкого гарнизона в Смедереве крупную партию табака. Но в апреле гарнизон внезапно покинул Смедерево. Табак тотчас был обложен большим таможенным сбором, и партнеры продали его с убытком для себя.
В отчаянии Джордже задумал большую спекуляцию на земельных участках и к семидесятому году прогорел окончательно, потеряв доверие чаршии (так назывались городские торговые кварталы и те, кто в них обитал).
Сохранился портрет родителей Бранислава Нушича: они сидят в напряженных позах, поисками которых провинциальный фотограф явно занимался старательно и долго. Мать красивая, спокойная, домовитая. Иное дело — отец. Аскетический склад лица и напряженный взгляд глубоко сидящих глаз, который нельзя считать целиком следствием «фотографической процедуры», наводят на мысль о некоторой неуверенности в себе этого оптового торговца. Ну, конечно же, торговцем он стал силой обстоятельств. Были у него неуместные в торговом деле черты — мечтательность и одухотворенность, передавшиеся сыну и на благодатной почве возросшие в яркий талант.
Мать воспитывала маленького Алкивиада в сербском духе. У нас мало сведений о матери Нушича, однако известно, что женщина она была веселая и остроумная…
В 1870 году разорившийся Джордже Нуша с женой Любицей, сыновьями Константином (Костой), Леонидом, Алкивиадом, Периклом (Петром) и дочерью Анной переселился из Белграда в Смедерево. Ныне это крупнейший промышленный центр Югославии, некогда — княжеская столица, а во времена детства Алкивиада Нуши — зеленый городок на Дунае, расположенный под сенью тяжелых крепостных башен.
Джордже Нуша не хотел сдаваться, он страстно желал реабилитировать себя в глазах белградских торговцев и вернуться с победой в белградскую чаршию. Официально Нуша стал представителем крупной венской фирмы по импорту товаров. Неофициально он снова пустился в рискованные операции. По мелочам ему везло, но, когда он в 1874 году закупил большую партию пшеницы для вывоза в Австрию, оказалось, что там в тот год был великолепный урожай, и покупателя на пшеницу не нашлось.
Как бы то ни было, семья считалась в Смедереве зажиточной. Звание торговца ставило Джордже Нушу на довольно высокую ступень смедеревского общества. Он был коротко знаком с окружным начальником и прочей городской головкой.
В Смедереве детей определили в начальную школу. По обычаю, существовавшему в цинцарских семьях, каждому из них заранее определили профессию. Но родительские упования сбываются редко. Старшего, Константина, прочили в чиновники, а стал он аптекарем. Леониду тоже предстояло сделать чиновничью карьеру, однако он учился прескверно и всю жизнь был мелким служащим, едва сводившим концы с концами. Самые большие надежды возлагались на Алкивиада. Как самый способный среди братьев, он должен был пойти по стопам отца и стать торговцем. О том, как он оправдал надежды отца, речь еще впереди. Самый младший, славный Перикл, так часто оставался на второй год, что его в конце концов исключили из школы и он с грехом пополам освоил ремесло часовщика. И только любимая старшая сестра Алки, веселая Анна, Анка, совершила то, что от нее ожидали, — вышла замуж, когда приспел срок.
Трудно сейчас сказать, чем руководствовался Джордже Нуша, определяя призвание своих детей. Возможно, его подвел один старинный обычай. Над головой ребенка, только что начавшего ходить, разламывали лепешку, на нее клали разные предметы и подсовывали младенцу. По тому, что хватал ребенок, истолковывалось его призвание. Бранислав Нушич по этому поводу шутил:
«На лепешке, которую положили передо мной, были книга, монета, перо и ключ, символизирующие науку, богатство, литературу и домашний очаг. Разумеется, я прежде всего бросил взгляд на монету, и надо вам сказать, что и до сих пор я не изменил своих вкусов. Но пока я ковылял к тарелке, чтобы взять монету, какая-то магическая сила унесла ее с лепешки. Искали ее, искали, так и не нашли. И только позднее выяснилось, что в тот момент, когда я направился к лепешке и внимание всех было обращено на мои подвиги, мой старший брат (это был Леонид. — Д. Ж.) стащил монету, хотя не имел на это никакого права, поскольку он давно научился ходить. Пришлось положить другую монету, ибо я поднял такой страшный визг, словно кто-то опротестовал мой вексель. Предсказания, связанные с этой сценой, действительно сбылись в моей жизни: с раннего детства и до сих пор стоит мне протянуть руку к деньгам, как они бесследно исчезают».

* * *

Итак, мы познакомились с семьей нашего героя, и думается, пора бы уже перейти к описанию его детских увлечений, к обрисовке характера… Но что-то останавливает бег пера по бумаге. Да, некоторые обстоятельства ставят биографа в затруднительное положение и могут привести в смущение любого читателя.
Напрасно читатель ждет трогательных строк о бледном, задумчивом мальчике не от мира сего, привычки которого выдавали бы ранние признаки гениальности. Увы! Наш маленький герой был сорванцом и двоечником. Еще в Белграде он целыми днями пропадал на улице, неустрашимо дрался со своими сверстниками и возвращался домой оборванный и замурзанный. В Смедереве родителям хлопот прибавилось. Маленький, юркий, он стал главарем шайки озорных разбойников, совершавших лихие налеты на сады и виноградники. Дома и в школе его немилосердно драли, поэтому он предпочитал частенько не появляться ни здесь, ни там. Школьные летописи хранят записи о наказаниях его «за недисциплинированность в школе и церкви».
Впоследствии для писателя Нушича собственное детство, школа и провинциальный быт стали неисчерпаемым кладезем сюжетов, уморительных историй и шуток.
Сотни страниц он посвятил описанию своих детских проказ и школьных неприятностей. Никто не поручится, что все происходило именно так, как изображено, например, в «Автобиографии» и «Хайдуках», созданных на склоне лет. Однако источники, которыми бы мог воспользоваться биограф, чрезвычайно скудны, и он, зная, с какой легкостью заносило в сторону перо юмориста, все-таки отсылает читателя к названным книгам.
Вполне возможно, что отец выражал беспокойство о будущем своего непоседливого сына часто повторявшимся криком: «Ты кончишь на виселице!»
Вполне возможно, что ученье в школе было непрерывной и неравной борьбой учителей и их наук с маленьким, но шустрым Алкивиадом. Впрочем, отныне милосердные школьные товарищи называют его просто Алкой. По мнению Алки, борьба эта велась не самым честным образом — на уроках и на экзаменах его всегда спрашивали именно то, чего он не знал. «В начальной школе мы выучили „Отче наш“, азбуку и цифры до ста». С грехом пополам Алка овладел арифметикой, научился читать и писать.
Нравы были патриархальные. Учителя отечески пороли учеников. Отцы посылали учителям подарки: колбасу, битых гусей, солонину, связки репчатого лука… Алке приходилось передавать от отца небольшие белые пакеты. Это нередко служило смягчающим вину обстоятельством и уменьшало число взбучек. Дети бедных родителей вынуждены были добиваться тех же результатов усиленной зубрежкой.
«Я окончил начальную школу благодаря не столько своему прилежанию, сколько отцовскому вниманию к учителям. На протяжении четырехлетнего пребывания в школе я старательно ловил мух, ставил в тетрадях огромные кляксы, резал парты перочинным ножом; каждый день к концу занятий руки мои были так испачканы чернилами, словно я провел это время не в школе, а в красильне».
Наконец начальная школа окончена. Нушу-отца не оставляет мысль сделать из сына торговца, и он записывает его не в классическую гимназию, а в смедеревскую «реалку», среднее учебное заведение с практическим, торгово-техническим уклоном.
Но и тут отцовские наставления, подкрепленные березовой кашей, мало действовали на Алку.
— Ты должен учиться так, чтобы мне не было стыдно за тебя, — говорил отец.
Однако мальчик был слишком непоседлив… По-прежнему на улице его ждала ватага сорванцов, рыскавших по огородам, чердакам и крышам. Это было счастливое время, когда все, что происходило вокруг, можно было превратить в игру. Если в городе шел набор в армию, они играли в новобранцев. Если в горах объявлялись разбойники-хайдуки, они тотчас организовывали собственную шайку и совершали вылазку в ближайший лес, в который приходилось посылать за ними стражника. Если в город приезжал цирк, то уже на следующее утро все мальчишки превращались в цирковых артистов, ломали стулья, обрезали бельевые веревки, выкатывали из подвалов бочки и причиняли тысячу других убытков во имя того, чтобы овладеть цирковым искусством. Если приезжал театр…
Алке было одиннадцать лет, когда он встретился с театром. И эта встреча окончательно погубила его школьную репутацию.
Первыми о прибытии бродячей труппы «Косово», как обычно, узнали мальчишки. Они толпились возле группки статных бритых мужчин, сгружавших с повозок свои пожитки и декорации во дворе кафаны[3] «Зеленый венок». Сорванцы внимательно наблюдали, как неизвестные приступили к сколачиванию подмостков. Один из пришельцев сунул под мышку какие-то свернутые в трубочку бумаги и направился к центру городка, ребятня стайкой устремилась за ним. Вскоре они уже читали вывешенную на стене афишу, в которой население Смедерева извещалось, что вечером странствующая труппа начнет свои представления исторической трагедией «Бой на Косове». Лучшее место стоило двугривенный.
«Театр приехал!» — эта весть мгновенно разнеслась по городу, и вечером к кафане «Зеленый венок» потянулись все видные и просвещенные горожане, дражайшие половины которых остались у домашних очагов, поскольку присутствие женщин в общественных местах по полувосточным понятиям считалось неприличным.
Школьники, разумеется, заняли самые выгодные места — на заборе, а когда их прогнали оттуда, взобрались еще выше — на деревья.
Среди зрителей не было ни единого человека, который бы не знал содержания трагедии «Бой на Косове», хотя никто, пожалуй, не видел ее прежде на сцене. Она была написана по мотивам народных песен, а именно с них и посейчас начинается воспитание всякого серба, крестьянина ли, городского жителя. Вся сербская литература и даже разговорная речь пронизаны красочными образами эпоса, который по праву считается одним из богатейших в мире. «Многие из этих песен в своей грубой мощи чудесно соединяют наивность народа цельного, живущего простой, близкой к природе жизнью, с восточной яркостью красок и чисто греческой пластичностью образов», — восторженно писал один из исследователей сербской народной поэзии. Тщательно собраны песни о народном герое Марко-королевиче, славных хайдуках… Больше всего песен народ сложил о гибели сербского царства на Косовом поле. Там 15 июля 1389 года султан Мурад с тремястами тысяч турок в жестокой битве победил царя Лазаря, стоявшего во главе ста тысяч сербов.
Маленький Нуша чуть ли не с пеленок слышал эти песни — «лазарицы». Ему сказывала их речитативом мать, пели их и гусляры на базарах. И даже читать он учился по сборникам народных песен, составленным Вуком Караджичем.
Теперь Алка увидел своих любимых героев на сцене. Уж турки близко, а славные воеводы, зятья царя Лазаря, ссорятся меж собой, похваляются происхождением, и в драке Милош Обилич выбивает два зуба Вуку Бранковичу. Дорого обходятся Сербии эти два зуба. Накануне битвы Вук обвиняет Милоша в измене, а Милош клянется, что убьет во время битвы самого султана Мурада. Изменил не Милош, изменил Вук Бранкович, увел свое войско, и одолели турки сербов числом. Милош Обилич проникает к султану и говорит ему:

«Отступился я от сербов и от Лазаря-владыки,

И пришел сюда сегодня, чтоб помочь тебе в сраженье».

Услыхав такие речи, говорит Мурад юнаку:

«Есть закон в земле турецкой: кто придет ко мне, султану,

Должен в землю поклониться, облобзать мое колено».

Подошел к султану Милош, чтобы в землю поклониться,

И нагнулся, чтоб колено облобзать ему десное;

Тут он выхватил кинжал свой и ударил им султана…


А другие герои? Юг-Богдан с девятью сыновьями, Страхиня-Бан, девушка, которая поит водой студеной раненых на поле битвы… Всю жизнь Бранислав Нушич будет делать попытки написать великую трагедию о героях Косовской битвы, он назовет детей своих именами героев. Исторические драмы Нушича будут ставить сербские театры, но не это, не это станет его призванием…
В своих песнях народ осуждал воевод, погрязших в распрях в то самое время, когда над родиной нависла опасность иноземного нашествия. В песнях он черпал силу для борьбы против турок. Ламартин, путешествовавший в 1835 году по Сербии, восхищался песнями сербских крестьян и писал, что «слава и свобода всех сербов были гордостью каждого из них». Он предрекал стране с таким народом свободу и величие.
Кочевые труппы, воплощая героические образы народного эпоса на сцене, занимались, в сущности, национальной пропагандой. Актером в те времена мог стать лишь человек, склонный к подвижничеству. Турецкие и австрийские власти относились к актерам с недоверием. Очень часто стражники забирали их прямо с подмостков и отправляли за решетку.
Известен случай, когда славянские жители города Темишвара обратились к губернатору за разрешением организовать театр. Тот наотрез отказал. И в ответ на вопрос, почему он не разрешает, догадливый губернатор заявил:
— Я прямо скажу почему. У вас, сербов, театр не просто бродячее общество, которое из нужды, чтобы прокормиться, ходит из города в город. У вас есть цель воспитывать народ в героическом духе, пробуждать сознание и гордость, воодушевлять его во имя всего сербского и народного, а этого допустить нельзя.
«Бой на Косове» настолько поразил воображение Алки и его товарищей, что уже на следующий день они вооружились палками — мечами и стали разыгрывать целые сцены из трагедии. При распределении ролей дело едва не дошло до драки — всем хотелось быть героями, никто не желал играть роли врагов.
Кафана «Зеленый венок» находилась на той же улице, что и дом Джордже Нуши, и ныне жители Смедерева называют эту улицу Нушичевой. И здесь Алка увидел странную процессию. Из калитки его дома появился вчерашний «царь Лазарь», тащивший на голове отцовское кресло, потом — «Милош Обилич» с разобранным ларем и, наконец, «Юг-Богдан», сгибавшийся под тяжестью громадного турецкого ковра.
Недоумение Алки прошло очень скоро. Нет, актеры, игравшие героев, не совершили грабительского набега на дом Нуши. Просто им понадобился реквизит для нового спектакля, и Джордже по доброте душевной предложил свои услуги.
В тот вечер играли знаменитого «Скупца» — пьесу классика сербской драматургии Йована Стерии Поповича. Роль скупца-цинцарина Кир-Яни, получившего добрый урок за свое скопидомство, играл сам Димич, актер, режиссер и руководитель бродячей труппы.
Впоследствии Нушич вспоминал: «Димич по происхождению был цинцарином; во всяком случае, такое мнение было у чаршии. Возможно, оно существовало еще и потому, что Кир-Яня была одной из любимых его ролей. Димич — это настоящий тип актера старого театра. Одет всегда в серое, по моде времен Вука Караджича, всегда свежевыбритый, сухощавый, с длинными волосами, рассыпавшимися по плечам…»
Димич, человек уважаемый, широкоизвестный, был женат на Гине, дочери сподвижника Вука Караджича, поэта Йоксима Оточанина, сборники стихов которого, написанные в духе народных песен, читались в свое время всеми. Димич и сам писал пьесы.
В его труппе было двенадцать человек. Актеры, перевоплощавшиеся по вечерам в прославленных героев, не смели разочаровывать своих зрителей и днем. Они вели себя с необычайным достоинством, хотя скудных сборов хватало только на полунищенское существование. Ели они из общего котла, а стряпней занималась жена директора, режиссера и премьера милая Гина.
Алка не пропускал ни одного спектакля. В награду за «реквизит» Джордже Нуша и его сыновья получили право бесплатного посещения театра, приютившегося у «Зеленого венка». Но Алка никогда не сидел с отцом на почетном месте, а, прильнув к подмосткам, над которыми едва возвышалась его голова, напряженно следил за развертывавшимся действием.
И однажды вечером произошло событие, сыгравшее немаловажную роль в жизни будущего комедиографа.
«…Поднялся занавес, и я увидел на сцене людей без мечей и доспехов; таких же людей, какие сидели рядом со мной; таких же мужчин, какие приходили к моему отцу по делам; таких же женщин, какие приходили к моей матери на посиделки. И все эти люди на сцене ходят, едят, смеются, разговаривают, как в жизни. „Да разве это театр? — удивленно спросил я себя. — Да разве не надо, чтобы сражались два народа, два государства, две армии, чтобы люди кричали, гибли и убивали? Разве достаточно небольшого недоразумения; потерянного письма или неправильно написанного адреса?..“
В тот вечер я впервые смотрел пьесу Косты Трифковича. Тот вечер был для меня откровением: театр — это жизнь, обыкновенная жизнь».

Алка увидел комедию мастера запутанного и смешного сюжета Косты Трифковича «Любовное письмо», а строки, приведенные нами, взяты из статьи, которую прославленный драматург Бранислав Нушич написал через пятьдесят с лишним лет.
Театр поглотил мальчика совершенно. Отравленный пряным запахом кулис, потрясенный великим таинством перевоплощения, он ходил за актерами по пятам, считая великой честью дозволение помочь расклеить афиши, зажечь лампы или подмести подмостки — сделать любую черную работу, которую актеры-бедняки выполняли сами.
Театральные впечатления были так сильны, что Алка уже не мог думать ни о чем ином. На уроках он отвечал невпопад, а когда подошли экзамены, провалился по трем предметам и остался в первом классе «реалки» на второй год. Отец избил его и был рад услышать, что театр отбывает.
Несмотря на то, что смедеревцы ценили талант Димича, театр стал «прогорать». Ходили тревожные слухи о предстоящей войне с турками, и народ начал экономить. Однажды Алка заметил, что Димич долго не выходит из кабинета его отца. И вскоре актеры стали перетаскивать декорации в склад Джордже Нуши. Выяснилось, что Димичу потребовалось перебраться с труппой в город Ягодину, а денег у актеров не было ни гроша.
Джордже Нуша заключил еще одну невыгодную сделку. Он дал денег под залог декораций, которые, в сущности, не представляли никакой ценности — дешевле было сделать новые, чем везти их в Ягодину.
Димич погрузил в два фургона актеров, гардероб, тетрадки с ролями и отбыл искать счастья в другом месте. За декорациями он так и не вернулся.
Так Алка стал обладателем «настоящих» театральных декораций. С одной стороны полотна была намалевана комната, которая изображала и обиталище скупца и роскошный дворец царя Лазаря, а другая сторона, вместе с рейками, представляла собой лес. Тот же лес одновременно выполнял функции еще и улицы и тюрьмы.
Все маленькие друзья Алки завидовали ему. Еще бы — теперь он мог играть в настоящий театр! А как упоительны были запахи декорации! «О тех пор, — говорил Нушич, давно уже став знаменитым драматургом и театральным деятелем, — я не могу отрезветь от этого соблазнительного запаха».
И Алка уже собирался создать детский театр, когда отец решил спасти его от театральной лихорадки.
Джордже Нуша продолжал надеяться, что сын его когда-нибудь станет процветающим коммерсантом. Позорное банкротство уронило его в глазах чванливых белградских торговцев. Не он, так сын его должен вернуться с триумфом в Белград. Живость мальчика, его быстрый ум обещали многое. Он неусидчив. Ну что ж! Сам Джордже начинал изучение своего дела в лавке. Пусть и сын постигает торговлю с азов. Пусть станет учеником в каком-нибудь почтенном торговом доме. Но только не в Белграде с его невзрачными домишками, туретчиной, «неевропейским» образом жизни.
На семейном совете решено было везти Алку в Панчево. Этот большой сербский город находился на другом берегу Дуная, в Австро-Венгрии.
В Панчеве жили многие известные деятели сербской культуры, здесь печатались книги на сербском языке и даже издавалась своя газета «Панчевац».
Для Джордже на Панчеве лежал отблеск сияния, исходившего от великолепной Вены, раз и навсегда ослепившей преемника Кир-Гераса. Отец с сыном добрались до Панчева на единственном в то время сербском пароходе «Делиград».
«Привел меня отец в большой магазин, — рассказывал Нушич своему зятю Миливое Предичу, — и, пока я понурившись стоял в углу, он тихо разговаривал с приземистым господином, сидевшим за чем-то вроде кафедры, которая находилась у самого входа, — такой я никогда не видел в наших лавках. Я заметил, что этот господин во время разговора то и дело поглядывает в мою сторону. Потом он поманил меня пальцем и протянул руку для поцелуя. Хоть я и привык целовать руки пожилым людям, но тут почувствовал, что это неспроста, что сейчас вершится какое-то важное дело, и вдруг заметил слезы на глазах отца. Не знаю, то ли это были горькие слезы родителя, расстающегося с малым дитятей своим, то ли слезы радости, что я стану великим торговцем и спасителем его торговой репутации, но зато в ту минуту я узнал, что стал учеником господина „М. Чурчина и сына“. Отец встал и протянул руку. Я поцеловал ее, а он сунул мне три серебряных форинта „на всякий случай“. Он еще сказал несколько утешительных слов и надавал кучу советов, из которых я не слышал ни одного, потому что в это время смотрел на полки, глазел на покупателей… Как только отец закрыл за собой дверь, подошел старый приказчик и отвел меня на место, где я и должен был стоять. Только тогда я почувствовал всю тяжесть своего нового положения „далеко на чужбине“, и начало мне теснить горло, но странно — в ту минуту я думал не об отце с матерью, а о Евте Угричиче, который теперь, во время школьных каникул, организует детский театр в Смедереве, а ведь я всегда был уверен, что играю лучше него…».

Ученичествовал Алка недолго. Уже через несколько дней он решил убежать. «С того дня, как я принял это решение, ничего не помню, — рассказывал Нушич. — Помню только, как сквозь сон, какие-то коробки, которые валились от моих неловких движений, какие-то ящики, тюки, бочки с железными обручами, метлы и… одну оплеуху! Если отец меня не примет, думал я, уйду в Боснию, поступлю добровольцем в повстанческую армию и погибну…»
Это было летом 1875 года.
Отец воспринял возвращение Алки из Панчева довольно спокойно. Поразмыслив несколько дней, он, возможно, решил, что образование в эти новые времена не повредит и торговцу. Во всяком случае, Алка был прощен, и осенью ему предстояло повторно пойти в первый класс «реалки».
И пока не кончились летние каникулы, он был предоставлен самому себе. Тут бы ему и заняться детским театром, о котором он мечтал у «Чурчина и сына». Но театр временно заслонили другие интересы…
В Боснии и Герцеговине бушевало пламя народного восстания против турок. Целый корпус Дервиша-паши не мог справиться с повстанцами. Турецкие солдаты (башибузуки) вырезали целые селения, четвертовали, выкалывали глаза, сажали на кол тысячи крестьян. Из Сербии, Черногории, Далмации повстанцам переправляли оружие. Из всех славянских стран прибывали добровольцы.
В то лето Смедерево, как и любой другой сербский город, жил этими событиями. В кафанах цыганским оркестрам без конца заказывались патриотические песни.
Чуть ли не еженедельно в городе устраивались манифестации, на которых верховодили экспансивные молодые люди в народной одежде. Это были члены «Омладины» — патриотической организации, которая объединяла сербов, живших в турецких и австрийских владениях, а также и в самом сербском княжестве. Не признаваемая никакими властями, даже сербскими, «Омладина» создавала клубы, читальни, хоровые общества. Она исповедовала славянофильские идеи и стремилась к объединению всех сербов в единое государство, а для этого старалась пробудить в народе национальную гордость. Молодежь стремилась быть как можно ближе к народу — говорить, как он, одеваться, жить, как он, быть «чистыми, настоящими сербами».
Смедеревское певческое общество, читальня и другие организации устраивали концерты, весь сбор с которых шел в пользу повстанцев Боснии и Герцеговины. Концерты начинались с «бесед» — последователи «Омладины» пользовались каждым случаем, чтобы предать гласности свои патриотические идеи. Алка вместе с товарищами принимал деятельное участие в этих концертах, читал патриотические стихи Якшича и Змая, «довольный, — как он рассказывал, — до глубины своей детской души, что помогает Боснии ж Герцеговине».
Особенно запал ему в память один концерт, который открыл беседой учитель Никола Мусулин, позднее отправившийся в турецкие владения и прославившийся там как борец за национальную идею.
Незадолго перед концертом он остался вдовым и сам растил своих маленьких детей. Он стал на возвышение и напомнил о своей беде и заботе о сиротах, а потом сказал: «Но насколько больше несчастны дети в Боснии и Герцеговине, родители которых погибают в борьбе за свободу своего народа. Забудем-ка все про свою беду и протянем братскую руку помощи тем, кто оказался в той большой, общей беде. У меня нет денег, жалованья моего не хватает, чтобы прокормить детей; я бы отдал все, если бы у меня что-нибудь было. Впрочем, у меня есть редкая драгоценность, святыня для меня, и вот, возьмите, жертвую ее. Это золотое обручальное кольцо — память о матери моих детей. Покойная жена простит меня». И учитель, сняв с тонкого пальца кольцо, положил его на блюдо. «Я остаюсь венчанным с нею, просто я от ее и своего имени отдаю все, что имею!» У всех навернулись слезы на глазах. Мусулин взял блюдо и пошел по рядам слушателей, и блюдо наполнилось серебряными талерами и австрийскими дукатами.

* * *

Помимо встречи с бродячим театром в жизни Алкивиада произошло еще одно событие, окончательно утвердившее его симпатии и увлечения.
Пришла осень. Алка снова сидит за партой первого класса «реалки». Но на сей раз он не предоставлен самому себе. Джордже Нуша нашел домашнего учителя, призванного сдерживать порывы его «резвого» отпрыска.
Джура Конёвич принадлежал к известной среди сербов сомборской семье и был настолько активным «омладинцем», что в один прекрасный день ему пришлось бежать из австрийских владений в Сербию. В Смедереве, охваченном патриотическими настроениями, его приняли с распростертыми объятиями.
Это был картинный молодец, принципиально носивший народный костюм. Заняв скромное место учителя в смедеревской гимназии, эмигрант тотчас с головой окунулся в общественную жизнь. Его густой красивый бас нашел применение в местном хоре. Джура верховодил на «беседах», похоронах и пиршествах, произнося страстные националистические речи.
На занятия с Алкой он являлся регулярно. Однако, если бы кто-нибудь посторонний заглянул во время этих занятий в дом Джордже Нуши, он увидел бы мальчика и его молодого учителя, распевающих песни. Вероятно, сначала Джура был преисполнен благих намерений — решал со своим подопечным задачки и вдалбливал в него школьную премудрость, но очень скоро стал сбиваться на свою излюбленную тему. Лукавый Алка охотно поддакивал ему и с удовольствием слушал народные героические песни, «закаляющие сердце серба». За довольно короткий срок Алка уже знал на память около тридцати героических поэм, которые потом с успехом декламировал перед своим классом. Разучивали они и патриотические стихи Змая, Джуры Якшича…
Бывало, в комнату заглядывал отец, и один из обманщиков, только что декламировавший:

«Грянь, гром! Сильней звон сабель!

Круши все острием!

Ведь не страшны юнаку

Ни молния, ни гром», —


начинал бубнить:
— Есть три неопровержимых доказательства того, что земля круглая. Во-первых…
Именно Джура Конёвич привил будущему писателю вкус к языку и литературе. Бранислав Нушич до глубокой старости с благодарностью вспоминал своего репетитора и знал наизусть все тридцать юнацких песен, выученных не по школьному принуждению в ту пору, когда ум воспринимает все полюбившееся искренне и страстно, а память особенно цепка.

* * *

В доме Нушей произошел переполох. Исчез двенадцатилетний Алка. На столе осталась записка, в стиле которой ясно прослеживался ее пропагандистский источник.
«Прощайте, дорогие папа и мама, я ухожу на войну освобождать порабощенных братьев».
Шел 1876 год. К тому времени Джура Конёвич был уже далеко от Смедерева. Очевидно, там же, куда отправился маленький Алка.
Через Смедерево проходила старая дорога на Царьград. Со стороны Белграда время от времени подходил длинный караван барж, влекомый пароходом «Делиград». С барж высаживались солдаты, строились в колонны и с песнями маршировали дальше, на юг. Сербское княжество решило вступиться за своих единокровных братьев и объявило войну Турецкой империи.
В России с сочувствием следили за этой неравной борьбой. И не только следили. Русские славянофилы подняли и возглавили мощное движение в помощь сербам. По всей стране создавались славянские комитеты, устраивавшие собрания, на которых пожертвования лились рекой. Русские организовали в сербских городах госпитали, в которых кроме врачей работало много знатных женщин, пожертвовавших во имя идеи благополучием и комфортом.
Преодолевая препятствия, чинимые царским правительством, в Сербию устремились добровольцы. За короткий срок в сербскую армию вступило 2400 русских солдат и около шестисот офицеров всех чинов, сосредоточившихся главным образом при Моравско-Тимокском корпусе, которым командовал отставной генерал-майор русского генерального штаба Михаил Григорьевич Черняев.
Личность эта была незаурядная. Он сражался на Малаховом кургане в Крымскую войну, отличился на Кавказе. В 1865 году, имея всего две тысячи солдат и проявив безрассудную храбрость, взял штурмом Ташкент, в котором насчитывалось тридцать тысяч защитников. На другой день после взятия Ташкента объехал город почти без охраны, а вечером отправился в общую баню, будто у себя в России, заслужив своей смелостью уважение даже самых фанатичных мусульман. Местное население полюбило его, но вскоре он был уволен со службы за строптивость. Став штатским человеком, Черняев занялся журналистикой и примкнул к московскому кружку патриотов-славянофилов, группировавшихся около Ивана Аксакова, разделяя их ненависть к бюрократизму и иноземному засилью. С началом войны на Балканах он сразу же увлекся движением в защиту славян и вступил в сношения с сербским правительством, которое пригласило его в Белград. Русское министерство иностранных дел приняло меры и поставило его под надзор петербургской полиции. Тогда Черняев переехал в Москву и оттуда тайком отправился в Сербию. В июне 1876 года он уже был в Белграде.
Федор Михайлович Достоевский писал о Черняеве, что генерал «служил огромному делу, а не одному своему честолюбию, и предпочел скорее пожертвовать всем, — и судьбой и славой своей, и карьерой, может быть, даже жизнью, но не оставить дела. Это именно потому, что он работал для чести и выгоды России и сознавал это»[4].
Один из сербов, свидетелей приезда русских добровольцев, вспоминает: «Столица Сербии имела необычный вид. В Белграде яблоку негде было упасть от русских солдат — пехотинцев и кавалеристов, казаков в высоких меховых шапках и с чубами, падавшими на глаза. Посреди города в одну ночь возникла кондитерская, где, помимо всего прочего, подавали водку и другие русские напитки. Наши штабы заполнились многочисленным русским офицерством. Генерал Черняев, прибывший в качестве посланца Славянских комитетов, стал во главе добровольческого войска и в своей ставке сразу создал особую атмосферу. Говорили только по-русски, пили французские вина, стены в домах обили, ухаживали за красивыми напудренными женщинами — это была широкая и вольная жизнь, к которой привыкли на войне русские офицеры, воины аристократической державы».
Лев Толстой недаром отправил умирать в Сербию аристократа Вронского.
Русские офицеры быстро сблизились с сербской интеллигенцией. Сам Черняев нередко бывал в доме поэта-романтика Йована Илича, сыновья которого, впоследствии прославленные литераторы и друзья Бранислава Нушича, учились у офицеров русскому языку. В Сербии появилось много русских книг. Возник горячий интерес к стихам Пушкина, Лермонтова, Жуковского, Державина…
Вместе со всеми Алка неистово аплодировал казакам, проезжавшим смедеревскими улицами, но сильнее всего его воображение поразил «ученический легион», набранный и возглавляемый поэтом Миланом Абердаром-Куюнджичем. Алка уже познакомился с его стихами, был наслышан о легендарных подвигах поэта, прославившегося в схватках с турками. Теперь же безусые воины поэта, студенты и гимназисты-старшеклассники, шагавшие с песней по смедеревской мостовой, вызывали у него острое чувство зависти и жажды подвига.
Ровесников Алки в ученическом легионе не было, но он твердо решил ступить на путь воинской славы. В тот же вечер он нашел мешочек, сунул в него тайком немного хлеба и двинулся по Царьградской дороге вслед войскам. Однако далеко он не ушел. Обнаружив исчезновение сына, отец бросился к общинному начальнику, в погоню за Алкой был послан конный стражник. Он догнал мальчика лишь на другой день. В сердцах отодрав его за уши, стражник доставил Алку в смедеревскую чаршию, где его со снятым ремнем уже ждал отец. Порка состоялась перед многочисленными зрителями, среди которых были солдаты и добровольцы, и запомнилась на всю жизнь.
Блаженны поэты, находящие успокоение, выплескивая свой гнев и горечь на безвинную бумагу! Алка тайком трудился над стихотворением, в котором, явно подражая Абердару, бичевал турецкого злодея. При любом неосторожном движении пострадавшую часть тела пронзала боль, и тогда образ абстрактного турка начинал принимать вполне конкретные черты отца. Это было первое стихотворение Бранислава Нушича, оно не сохранилось.

* * *

А театр? Тот самый детский театр, по которому тосковал Алка во время своего кратковременного ученичества у «Чурчина и сына» в Панчеве? И кто такой был Евта Угричич — предполагаемый соперник Алки на сцене?
Нет, декорации бродячей труппы «Косово» не напрасно занимали место на складе торговца Джордже Нуши. Можно пойти дальше и сказать, что именно эти декорации толкнули Алку на крестный путь драматурга и тем самым внесли свою лепту в развитие сербского театра.
С Евтой Угричичем они были неразлучны. Школьные товарищи и родственники (бабушка Угричича — сестра матери Алкивиада) так и не осуществили своей мечты — создать первый смедеревский детский театр. Такого театра не было и во всей Сербии. Но спектакли друзья ставили. И приглашали на них сорванцов со всей округи.
Это были грандиозные спектакли. В дело пошли не только димичевские декорации. Страдали бумаги из отцовской конторы, исчезали ковры и подушки из дома, доски из сарая, мука из кухни, шерсть из подушек, а кроме того, юбки, старые пальто и многие другие предметы, которые юные актеры тащили из дома.
Представления устраивались в подвале дома Джордже Нуши, а потом в саду у одного из приятелей. Среди актеров лучшим считался Евта Угричич. Вторым — Чеда Попович. (Кстати, оба стали известными в Сербии литераторами-юмористами.)
Зато пьесы сочинял сам Алка. Он восстанавливал по памяти диалоги, которые слышал в пьесах, разыгрывавшихся труппой Димича, дополняя их так, как подсказывала ему собственная фантазия. Занятия с Джурой Конёвичем, героические песни, заученные впрок, пригодились Алке уже теперь.
И вот на сцене первая трагедия юного драматурга — «Бой на Любиче». Ударов деревянными мечами о деревянные же ятаганы в ней было больше, чем слов.
Но еще больше привлекли Алку волшебники Йован Стерия Попович и Коста Трифкович. В подражание «Любовному письму» Трифковича была написана одноактная комедия «Рыжая борода». И хотя она не сохранилась, содержание ее все же дошло до нас.
Есть в народе поверье, что рыжебородые злы. Молодая жена удивлена тем, что ее добродушный чернобородый муж ежедневно запирается в комнате. Измученная ревностью и подозрениями, жена силой врывается в комнату и обнаруживает, что ее муж подкрашивает черной краской свою рыжую бороду…
Стоит ли уточнять, на что пошла шерсть, которой были набиты подушки в доме отца?
Итак, первая комедия, основанная на недоразумении. Автору ее шел тринадцатый год.

* * *

Джордже Нуша разорился окончательно. Неудачливость его стала притчей во языцех не только среди торговцев белградской чаршии, но и смедеревской. Уже никто не расписывался на его долговых обязательствах, не ручался за должника. За векселя его едва давали половину их номинальной стоимости. «Свое дело» пришлось свернуть и искать место счетовода у какого-нибудь ловкого, но безграмотного воротилы. Венский диплом, висевший в аккуратной рамочке на стене смедеревской конторы, был снят и упрятан в сундук, отправленный вместе с другими вещами в Белград, где в 1877 году Джордже нашлось место у бывшего компаньона, мясоторговца Панджела.
Новый учебный год Алка начинал в третьем классе старобелградской «реалки». В Белград же переехала и семья его закадычного друга гимназиста Евты Угричича.
Право же, лучше бы отец определил своего сына в классическую гимназию, больше подходившую к Алкиному складу ума, да и дружил реалист все больше с учениками Первой белградской гимназии.
Все оставшиеся пять классов «реалки» (а всего их было семь) Алка протащился с весьма посредственными успехами. В архиве министерства просвещения по сию пору сохранились свидетельства неусидчивости нашего героя. Его формуляры дают представление и о знаниях, которые получали ученики «реалки». Читаем отметки за шестой класс: французский — 3, немецкий — 3, тригонометрия — 3, начертательная геометрия — 3, ботаника — 3, механика — 3…
3…3…3… С трудом мы находим две четверки — по общей истории и… поведению.
В седьмом, и последнем классе положение несколько лучше: бухгалтерия и корреспонденция — 4, по языкам по-прежнему тройки, общая история — 4, космография — 4, механика — 4, технология и история изобретений — 3, алгебра — 3…
В шестом классе «реалки» с Алкивиадом училось девять человек, в седьмом — уже восемь. Алекса Карамаркович, Драгутин Степанович, Джордже Анастасьевич… Об их взаимоотношениях с Алкой ничего не известно. И дальнейшей судьбе тоже. Кого-то из них Алка однажды привел домой, представив как «лучшего» ученика в классе. Старший Нуша попросил гостя поднатаскать сына в математике, с которой Алка всегда был не в ладу, обязавшись при этом платить тридцать грошей ежемесячно. «Лучший» ученик учился еще хуже Алки, и, разумеется, приятели сговорились — вместо занятий они играли в ушки, а в конце каждого месяца честно делили гонорар.
В старших классах Алка вел себя более степенно. Но результат был все тот же. Впрочем, теперь он из класса в класс кое-как переползал. Впоследствии он сравнит себя и своих однокашников с ротой добровольцев, отвоевывавшей у неприятеля траншею за траншеей. Порой школьная наука казалась ему неприступной крепостью, располагавшей самыми современными орудиями уничтожения учеников.
«Стены и башни этой крепости были сплошь покрыты всевозможными синусами, косинусами, гипотенузами, катетами, корнями, логарифмами, склонениями, спряжениями и другими смертоносными неизвестными величинами. Можете себе представить, сколько нужно было смелости и готовности к самопожертвованию, чтобы с голыми руками идти на штурм крепости…
Но мы не трусили: мы падали и поднимались, получали ранения, в продолжение каникул залечивали их и набирались сил для нового наступления, попадали в плен и по два года томились в рабстве в том же классе, но в конце концов наша долгая семилетняя война привела нас к решающей битве за аттестат зрелости».
Этой комической гиперболой можно, пожалуй, и завершить рассказ о годах, проведенных в стенах старобелградской «реалки». А вот о том, что происходило в те же годы вне ее стен, стоит рассказать поподробнее…

* * *

У читателя не могло не сложиться впечатление, что Бранислав Нушич в юности был отъявленным лентяем. И в самом деле, в повестях, рассказах, воспоминаниях и предисловиях к пьесам он не раз мистифицировал читателя, выставляя себя то вечным должником, которого по пятам преследуют кредиторы, то невероятным лентяем, который берется за перо лишь в силу жесточайшей необходимости, то беззаботным ловеласом, насмешливым, а порой и циничным. Оговоримся сразу, ни тем, ни другим, ни третьим он не был никогда. Грех за ним числился единственный — за красное острое словцо он был готов… прозаложить черту душу. И работал всегда как вол, прослыв плодовитейшим писателем своего времени. Учиться ему мешала необыкновенная живость и нежелание забивать себе голову тем, что, как подсказывала ему интуиция, не могло стать его призванием. Такой же грех числился за самим Львом Николаевичем Толстым, который ходил далеко не в лучших студентах Казанского университета, а завершив второй курс с пятерками только по любимым предметам и с двойками по остальным, вовсе покинул стены «альма матер», так как предпочел заняться самообразованием. И, помнится, за короткий срок овладел такими знаниями, которые не дал бы ему ни один университет мира. Достоверно известно также, что многие исторические личности в школе имели по истории двойки. Но это еще не значит, что делать историю легче, чем учить ее.
В Смедереве у Алки состоялась первая встреча с театром, там были написаны первая пьеса и первое стихотворение. Там он впервые почувствовал вкус творчества. Склонности маленького Алки определились. Но многие в его годы увлекаются театром, пишут стихи и не становятся ни актерами, ни литераторами. Кроме желания нужны еще и благоприятные условия, в которых бы развивалось то, что заложено в человеке природой.
Неблагополучие семьи, заставившее ее переехать в Белград, обернулось для Алки величайшей удачей. Белград — столица, в Белграде уже почти десять лет существует Народный театр, в Белграде кипят политические и литературные страсти.
Написав первое стихотворение после неудачного побега на войну (о чем стало известно из сообщения того же Евты Угричича «Мое интервью с живым писателем», опубликованного в газете «Политика» в 1906 году), он уже исправно поставлял в детские и юношеские издания сентиментальные подражательные стихи, о которых впоследствии не любил даже вспоминать.
Я не совсем уверен, имеют ли биографы моральное право вытаскивать на свет божий то, что не хотелось вспоминать их героям… Впрочем, сам же Нушич иронизировал по поводу попыток биографов приукрашивать жития «великих». Постараемся же убить одним выстрелом сразу двух зайцев — во-первых, проявить добросовестность и, во-вторых, оправдать бездеятельность Алки в школе его кипучей деятельностью на литературном поприще — и полистаем старые журналы.
Начал Алка с ребусов[5] которые послал в изданьице для детей «Голубь». Ему вежливо ответили, что в свое время они будут опубликованы. А 1 мая 1880 года появился его перевод с немецкого:

«Из тех запредельных

Небесных полей

Господь видит землю

И грешных детей».


Вдохновленный успехом, 1 июня Алка публикует в «Голубе» свое первое оригинальное стихотворение «Луч солнца»:

«Чуть утро проснется,

Заря зацветет

И бодрое солнце

Мрак ночи сметет»[6].


И впрок заготавливает все новые стихи. Морализаторско-религиозные. Патриотические. Описания природы…
Первый рассказ «Мой ангел» (1 марта 1881 года) был тошнотворно сентиментален.
Маленькому герою рассказа мать дарит новые штаны. За успехи в школе. (Обратите внимание на это обстоятельство, ибо оно свидетельствует о том, что юный автор-троечник уже понимал воспитательное значение литературы.) В кармане новых штанов оказался еще и новенький динар. На эти деньги тут же была куплена книга «о боге, об ангелах, о рае». А штаны подарены бедняку, который продал их, чтобы купить лекарство больной матери. Преисполненный сознания собственной добродетельности, герой рассказа потребовал награды — захотел увидеть своего ангела. Но тот не явился. И доброты как не бывало. Мальчик прогнал с порога своего дома бедного хромого старца, в другого бросил грязью. И вот тогда-то во сне ему явился ангел, говорящий стихами, и категорически потребовал, чтобы герой свернул с грешного пути на праведный.
Приблизительно в то же самое время он печатается в «Невене» и других изданиях для детей.
«Невен» издавал знаменитый поэт-патриот Йован Йованович-Змай, стихи которого Алка знал наизусть. В 1881 году в «Невене» были опубликованы два стихотворения Алки: «Первые капли пота, или В первый раз на пахоте» и «Пчела и мальчик». Автор их подражал… Змаю. И Змай во втором номере «Невена» поместил короткое извещение:
«Алкивиад Дж. Нуша. Напишу вам отдельно, как только будет немного времени».
Редактор сдержал слово и напрямик написал подростку, что, хотя стихи напечатаны, они очень слабые. Алка рассердился на Змая, но совета послушался и перестал публиковать детские стихи в «Невене» и «Голубе». Печатался Алка под самыми разными псевдонимами, среди которых стал мелькать «Бранислав Нушич» (Бранислав — это славянский перевод греческого имени Алкивиад).
Еще менее обнадеживающими были успехи на сценическом поприще. Тайком от родителей он вместе с Евтой Угричичем хаживали в Народный театр и нанимались статистами в надежде, что там заметят и оценят по достоинству их актерское мастерство, о котором оба были самого высокого мнения.
Зданию театра, похожему в то время по своей архитектуре на арбатский дворянский особняк, предстояло на многие десятки лет стать родным домом Бранислава Нушича. А пока Алка с Евтой лишь изредка выходили на сцену, изображая вместе с другими реалистами, гимназистами и студентами «толпу», чаще всего приветствовавшую героя-государя в какой-нибудь исторической трагедии. Тут из-за кулис приятели с замиранием сердца и даже в каком-то восторженном испуге следили за игрой ослепшего трагика Александра Бачванского. В 1881 году состоялась премьера трагедии «Людовик XI», в которой слепой Бачванский играл слепого короля. Впечатление было настолько сильным, что многие в публике плакали.
Алка все добивался, чтобы ему дали какую-нибудь, хоть маленькую роль. Но и здесь Евта опередил его. Высокий, осанистый Угричич явно становился любимчиком постановщиков. Малорослый, худенький и невидный Алка так и не пошел дальше амплуа «кушать подано».
И только однажды ему «повезло». Это было уже в последнем классе «реалки». Евту Угричича за частые и необоснованные пропуски исключили из гимназии. Он скрыл это от родителей. Мало того, никого не известив, он бежал в Воеводину и поступил в труппу Марка Суботича, с большим успехом дававшую спектакли в австро-венгерских владениях.
Вскоре из города Шида пришла весть, что Евта тяжело ранен. Старший Угричич и слышать не хотел о своем непутевом сыне. Мать Евты попросила Алку поехать с ней в Шид.
Голова Евты была обмотана бинтами, скрывавшими все лицо. Из-под бинтов глухо доносились вздохи и стоны.
— Дурак я, дурак. Это в Белграде актеров ни во что не ставят, а здесь, в Воеводине, нас чуть ли не на руках носят. Пригласили нас после спектакля на пир. Напились, пошумели, захотелось пострелять. Набил я старый пистолет порохом, поднял вверх, и… осечка. Я посмотрел в дуло и дунул, а пистолет возьми и выстрели мне прямо в лицо! Не знаю, как жив-то остался…
Мать Евты плакала. Алка жалел друга, зная, что изуродованное порохом лицо помешает его сценической карьере. Врач предупредил, что ранее чем через месяц раненого нельзя забирать.
Оставшись без актера, глава труппы Суботич попросил Алку заместить Евту на сцене. В тот же вечер давалась историческая драма, и Алка предстал перед публикой в роли Гргура, сына деспота Бранковича. В широченном костюме воеводы, скроенном на большого Евту, тщедушный Алка выглядел так комично, что зрители буквально корчились от смеха.
— Откуда мне на голову свалился этот недомерок! — хватаясь за голову, орал директор театра.
Алка пал духом и наотрез отказался от дальнейших выступлений, но актеры все-таки уговорили его сыграть роль слуги Йована в «Любовном письме» Трифковича. На сей раз все обошлось благополучно, и Алка заработал немного денег, что было подспорьем обедневшей семье.

* * *

Детская литературная дружина «Нада» («Надежда») была основана при Первой белградской гимназии еще в 1868 году. Вскоре она стала самым популярным литературным кружком в Сербии. Выучку ее прошли десятки будущих литераторов и ученых.
Реалиста Нушича ввел в гимназическую «Наду» его новый приятель Миленко Веснич. Нушич, видимо, был тогда еще в шестом классе. Во всяком случае, учась в седьмом классе, он уже был самым активным членом дружины. Из тринадцати произведений, прочитанных на ее заседаниях в это время, три принадлежало перу реалиста. И даже известно, что он читал. Сентиментальные притчи, вроде тех, которые Алка публиковал в газетах, были категорически отвергнуты. Выспренная баллада «Ледяной крест» встретила ледяной прием. Благосклонно были приняты его первые юмористические рассказы «Муро» и «Дон-Кихот наших дней», которые, к сожалению, не сохранились.
В семнадцать лет Нушич уже сотрудничал в редколлегии журнала «Маленький серб», который стал выпускаться с февраля 1882 года. В альманахе «Нада», организованном при «Маленьком сербе», появляется юмореска Нушича «Фрак». Пожалуй, это первая юмористическая проза Бранислава Нушича, увидевшая свет. Сюжет рассказика незамысловат. Юноша, ухаживающий за девицей из «хорошей» семьи, приглашен ею на день рождения. Ему не в чем идти, и приятель его достает через слугу одного профессора на время господский фрак. Расфранченный юноша является к девице с букетом цветов и… о ужас! Профессор оказывается отцом девицы и узнает свой фрак…
С точки зрения властей, «Нада» была не совсем безобидным кружком. Там увлекались демократическими идеями Светозара Марковича, заражались панславистским и славянофильскими идеями. В 1880 году кружок запретили. В гимназии завели строгие порядки. Гимназисты подняли настоящий бунт и расклеили по городу отпечатанные листовки — «Террор в белградской гимназии». Зачинщиками бунта были гимназисты класса, в котором учился поэт Воислав Илич. Именно к тому времени и относится знакомство Бранислава Нушича с Воиславом Иличем, переросшее в крепкую дружбу, продолжавшуюся до самой смерти поэта.
Поскольку мы заговорили о политике, придется, пожалуй, дать кое-какие пояснения, что само по себе дело очень и очень нелегкое. У сербов существовала поговорка: «Когда сходятся двое русских — это уже хор, а когда сходятся два серба — это уже три политические партии»…
22 февраля 1882 года в Белграде послышались пушечные выстрелы. Сербия была провозглашена королевством. Князь Милан IV превратился в сербского короля Милана I.
Король был на десять лет старше Алкивиада Нуши, учившегося в то время в последнем классе «реалки». Довольно красивые черты лица короля портила тонкая, как бы втянутая верхняя губа и массивный подбородок, выдававшие несносный характер. В юности Милан любил оружие и жестокие игры. Подростков из своего окружения заставлял выпрыгивать в окна и бывал предоволен, если кто-нибудь вывихивал ногу. Своих опекунов-регентов ненавидел. Одного из них подозревал в претензиях на княжеский престол. Хладнокровие и вельможность другого, либерала Йована Ристича, так раздражали его, что он схватил того за бакенбарды и крикнул: «Эй, ты! Не забывайся, что я государь, а ты мой слуга…»
В восемнадцать лет Милан взял власть в свои руки и… стал развлекаться как мог. Часто сменявшиеся фаворитки помыкали министрами. Так продолжалось до тех пор, пока в Белграде не побывал проездом со своей красавицей дочерью Натальей полковник русской службы, богач бессарабец Кешко. Они получили приглашение явиться ко двору. Наталья была блистательна, молодой князь танцевал с ней весь вечер. Тотчас из Белграда была выслана хорошенькая француженка-актриса мадемуазель Риго. Милан обвенчался с Натальей, и через год она родила ему наследника, получившего имя кума — русского царя Александра.
Князь женился на двадцать первом году жизни. В Боснии и Герцеговине в то время было в разгаре восстание против турок. Воинственно настроенные сербы иронизировали, повторяя шутку, напечатанную в «Панчевце»: «Милан больше любит Наталию, чем баталию».
Во время войны с Турцией генерал Черняев провозгласил Милана королем. Великие державы, наверное, согласились бы с этим провозглашением, если бы Милан победил в войне. Но крохотному княжеству было не по силам бороться с Турецкой империей. Милан послал телеграмму императору Александру II, умоляя спасти Сербию. Ультиматум русского посла в Константинополе генерала Игнатьева подействовал на турок отрезвляюще.
В 1877 году Россия вступает в войну. Шипка… После Плевны прокламация Милана: «Сербы! Мы тоже беремся сегодня за оружие и встаем за святое народное и христианское дело. Вперед, герои, следом за победоносными знаменами Царя-освободителя, с верой в Бога, всемогущего защитника правды, и во имя освобождения всех порабощенных братьев, во имя Независимости нашего дорогого Отечества Сербии». У Сливницы сербы соединились с русскими.
Петербург и Белград ликовали и обменивались изъявлениями любви и дружбы. Но вскоре все переменилось.
Россия пошла на уступки Австро-Венгрии. По Берлинскому трактату Сербию обделили. Боснию и Герцеговину оккупировали австрийские войска. Сербы сразу заметно охладели к России.
После войны Милан решил управлять Сербией самовластно, подобно своим предшественникам, один из которых начертал на проекте конституции: «А в общем все будет так, как государь решит», а другой сравнивал Сербию со стаканом родниковой воды и преследовал всякую оппозицию, боясь, как бы она не замутила эту чистую воду.
Однако времена были уже не те, да и сам Милан не очень годился на роль абсолютного монарха. Он предпочитал занятиям делами в Белграде бурные похождения в Вене. Содержание его обходилось в три тысячи дукатов ежемесячно. Костюмы, выписываемые из европейских столиц, он надевал только дважды. Вскоре Милан заложил дедовскую саблю, усыпанную драгоценными камнями, и попросил у Австрии заем в 60 тысяч дукатов. Сербский король оказался в зависимости от венских банкиров, которым приходилось платить проценты, а следовательно, и от собственного парламента — скупщины, которая платила княжеские долги. Скупщину к тому времени заполняли представители трех партий.
Вот эти партии.
Консерваторы во главе с Николой Христичем, «феноменальным полицейским», считавшим для себя и своих сторонников законом верное служение династии. Он был министром еще до рождения Алкивиада Нуши, и предшественник Милана князь Михаил говаривал, что с таким, как Христич, он «мог бы управлять Сербией даже из Америки».
Либералы во главе с Йованом Ристичем, программа которого укладывалась в слова: «Династия Обреновичей и конституционность». Поскольку в партии было много бывших последователей «Омладины», либералы любили называть себя знаменосцами сербской свободы, славянофилами и даже русофилами. Они не раз формировали правительства.
Напредняки (прогрессисты), которых Милан, сблизившись с австрийцами и использовав недовольство русской политикой, призвал к власти на смену либералам. Возглавляли партию богачи-торговцы Милан Пирочанац и Милутин Гарашанин.
«Люди этой партии, — писал русский дипломат С. С. Татищев, — воспитанники Запада, воспринявшие в немецких школах зачатки его культуры, усвоившие его идеалы, государственные и общественные, и вполне отрешившиеся от заветов, преданий и верований своего народа. Общее благо Сербии усматривают они в насаждении в ней гражданственности по западноевропейским образцам — тем более что это вполне согласуется с их частными выгодами».
А выгоды были немалые — в руках напредняков была сосредоточена вся торговля свиньями и хлебом, которые они поставляли Австрии.
В 1881 году началось строительство железной дороги. Правительство Пирочанца связалось с французским банком Эжена Бонту; вскоре парижские Ротшильды, скупив его акции и пустив их по низкому курсу, пустили Бонту по миру. В результате этой аферы Сербия осталась должна 100 миллионов франков. Тогда-то пришлось обратиться за милостью к венским… Ротшильдам. Милан заключил с Австрией на двадцать лет тайную военную конвенцию, окончательно оторвавшую Сербию от России.
Русофилов стали преследовать. Эмигранты из Боснии и Герцеговины выдавались австрийским властям. Летучие жандармские отряды подавляли всякое выражение недовольства. Без австрийского посланника графа Кевенгюллера не принималось ни одно решение. Ротшильды и другие денежные бароны затянули Сербию в свои хитрые сети и высасывали из нее все соки. Налоги увеличивались. Немецкий язык слышался всюду — в Белграде появилось множество еврейско-немецких предприятий. В народе напредняков стали называть «назадняками», а их печатный орган «Видело» («Свет») — «мрачилом» и «слепилом».
В свое время Ф. М. Достоевский в своем «Дневнике писателя» внимательно прослеживал процессы, происходившие в политической жизни славянских стран. Он писал:
«Есть две Сербии: Сербия верхняя, горячая и неопытная, еще не жившая и не действовавшая, но зато страстно мечтающая о будущем, и уже с партиями и с интригами, которые доходят иногда до таких пределов (опять-таки вследствие горячей неопытности), что не встретишь подобного ни в одной из долго живших, безмерно больших и самостоятельных, чем Сербия, наций. Но рядом с этой верхнею Сербией, столь спешащей жить политически, есть Сербия народная, считающая лишь русских своими спасителями и братьями… любящая русских и верящая им»[7].
Милан и его правительство опирались на бюрократию, которая образовалась в свое время из представителей партий консерваторов, либералов, напредняков, уже давно забывших о своей партийной принадлежности.
Проблема сербской бюрократии особенно интересна. На ней, можно сказать, вскормлена сербская критическая и реалистическая литература. Ей посвящены многие пьесы Нушича, так остро воспринимающиеся и сегодня.
Турки за время своего пятисотлетнего господства не допускали в Сербии формирования интеллигенции. Аристократию они либо вырезали, либо «потуречили». В новом свободном государстве сербов жили одни крестьяне — равноправные и свободные, но неграмотные. Князья, и Обреновичи, и Карагеоргиевичи, которые тоже выдвинулись «из простых», часто приглашали в чиновники австрийских «письменных» (грамотных) сербов, проникнутых идеалами австрийского государственного строя, основами которого служили централизация и бюрократия. На народ и его обычаи они смотрели с пренебрежением, как на нечто, требовавшее бдительного надзора в попечения со стороны правительства. Народ называл их «швабами».
Уже выросло и собственное чиновничество, но оно сразу ступило на проторенную дорогу. Чиновничье сословие было настолько чуждо народу, что еще при выработке конституции 1869 года народные представители потребовали, чтобы чиновники не могли быть избираемы в скупщину.
Казалось бы, должны были иметь успех лозунги либералов. Например, их лидер Йован Ристич говорил: «Мы можем вступать с Западом в разнообразные отношения, перенимать его культуру, посылать своих сыновей учиться туда, делать займы, но ничего в отношении осуществления своих народных идеалов, объединения и освобождения наших племен, мы не можем сделать без России».
Но народ уже не верил ему, предпочитая идти за новой партией, появившейся в 1881 году, — партией радикалов.
Идея создания такой партии возникла у великого сербского революционного демократа Светозара Марковича. Он умер в 1875 году, но еще задолго до своей смерти писал друзьям: «По моему мнению, надо организовать радикальную партию, и тогда начнется борьба против всего, что устарело… Организовать партию, которая бы опиралась не на какие-нибудь монархические имена, а на народ и его интересы. Пусть в этой партии будет пять человек (если больше не найдется), но пусть она будет партией с самого начала… и будущее за ней».
Светозар Маркович был внуком разбойника-хайдука и сыном полицейского. В юности он входил в «Омладину» и исповедовал идеи национальной самостоятельности. Как и многих других сербов, для получения высшего технического образования его послали в Петербург. Здесь вместе с молодым офицером Саввой Груичем он зачитывался статьями Добролюбова, Писарева и Чернышевского, с восторгом посещал собрания молодых нигилистов. В Сербию он возвратился овеянный идеями «разумного эгоизма», и своим острым пером, по словам знаменитого сербского критика Скерлича, «с разрушительной беззаботностью молодого человека начал бить по идеализму в философии, по романтической сентиментальности в литературе, по пустой и велеречивой „эстетике“, проповедуя истину, трезвость, необходимость серьезной работы без фраз, требуя создания живой, реальной, „прикладной“, „обличительной“, боевой литературы…».
Светозар ставит в пример русских реалистов. Призывает молодую интеллигенцию «идти в народ». В 1869 году, перебравшись в Швейцарию, он зачитывается Луи Кланом, Лассалем, Прудоном, Бакуниным и, разумеется, Марксом и Энгельсом.
Вместе с ним наблюдает за полемикой Маркса и Бакунина молодой студент-архитектор Никола Пашич. Однажды в Цюрихе Бакунин сказал:
— Из всех молодых людей, которых я вижу здесь, наверное, только молчаливый Пашич сыграет большую политическую роль у себя на родине.
Бакунин оказался пророком.
Три молодых человека стояли у колыбели радикальной партии — Никола Пашич, Савва Груич и Пера Тодорович. Они подхватили идеи рано умершего Светозара Марковича.
Пера Тодорович был сыном богатого торговца. Все свое наследство он истратил на создание газеты «Самоуправа» («Самоуправление»), ставшей рупором новой партии. Блестящий журналист, пров ванный впоследствии «сербским Жирарденом», он писал преядовитейшие памфлеты, разоблачая австрофильскую политику Милана, Офицер Савва Груич вел пропаганду в армии.
Но подлинным создателем партии стал Никола Пашич. Он оказался прирожденным организатором, хотя говорил лишь намеками, а то и вовсе молчал. После возвращения из Швейцарии он только раз попробовал применить свои познания в архитектуре. В его родном городе Заечаре гордившиеся Пашичем земляки поручили ему построить двухэтажную больницу. Когда здание почти возвели, рабочие обнаружили, что в чертежах Пашича не предусмотрены лестницы. После этого он навсегда посвятил себя политике.
Первая программа радикалов была проста. Они выступили за уменьшение числа налогов, за рассредоточение власти, за расширение прав местного самоуправления и народных представителей, за освобождение всех сербов из-под власти турок и австрийцев и создание Великой Сербии, за тесный союз с матерью-Россией.
Буквально за год партия стала одной из сильнейших в стране. В нее вступали те, кто больше других общался с простым народом, — учителя и священники. Голоса крестьян были обеспечены, и после ближайших выборов радикальные депутаты появились на трибуне скупщины. Радикальные журналисты во главе с Перой Тодоровичем, разоблачая королевскую политику, не стеснялись в выражениях.
По сербской конституции 1869 года личность короля была неприкосновенна и неответственна, и в то же время провозглашалась свобода печати. В выступлениях депутатов при обсуждении проекта конституции встречается интересное соображение: зло можно сотворить и пером и рукой, но ведь не связывают же руки всем людям подряд во избежание возможного преступления.
Объявив себя в 1882 году королем, Милан и его напредняцкое правительство решили сделать так, чтобы личность короля и в самом деле была неприкосновенна и неответственна. Ровно через двадцать дней после коронации был обнародован закон о печати. Этот закон долго потом опустошал ряды сербских журналистов и литераторов, знакомя их с распорядком в королевских тюрьмах. Поскольку мы еще будем встречаться с толкованием этого закона применительно к деяниям Бранислава Нушича, познакомимся с ним.
Начинался он хорошо. Всякий серб имел право высказывать свои мысли устно или письменно. Всякий совершеннолетний гражданин мог открыть типографию, книжный магазин или основать периодическое издание. Далее надо было известить об этом полицию. Никакое сочинение или повременное издание не могло быть задержано полицией… за исключением тех случаев, когда в них встречались выражения, оскорбительные для короля, королевы, наследника и королевского дома, или призыв граждан к поднятию оружия для ниспровержения существовавшего порядка правления.
Вот тут уж к суду привлекались: 1) автор, 2) ответственный редактор, если автор был вне досягаемости, 3) собственник типографии, если неизвестен ни автор, ни редактор, и 4) тот, кто продает, распространяет или вывешивает на улице какое-нибудь печатное произведение, подлежащее каре закона, если не известны ни автор, ни редактор, ни типография. А кара была весьма существенная — каторжные работы до десяти лет.
Много лет спустя, познакомившись не с одним законом о печати и пройдя не одно судебное чистилище, Бранислав Нушич напишет в повести «Божественная комедия» о попытке издания газеты в раю:
«Ах, это было полезное чтение. Можете представить себе, каков был этот номер, если полиция сразу же запретила его, и в тот же день вышел закон о свободной печати, в котором было всего две статьи:
Ст. 1. Печать в раю совершенно свободна.
Ст. 2. Никто в раю не имеет права издавать газет».
Борьба радикалов с самовластьем и бюрократией захватила и Нушича. Более того, ученик седьмого класса «реалки» стал участником крупнейшей противоправительственной демонстрации, состоявшейся 28 апреля 1882 года, тотчас после помпезной поездки по стране новоиспеченного короля Милана Обреновича.
Демонстрация была организована белградскими студентами и школьниками по поводу постановки на сцене Королевского Народного театра комедии французского драматурга Викторьена Сарду «Рабагас». Это довольно слабая пьеска, высмеивавшая политических карьеристов и выставлявшая в выгодном свете героя-монарха. Французская печать характеризовала комедию как «покушение на достоинство литературы». Считалось, что это памфлет на деятелей типа Гамбетты. Пьеса ставилась по предложению известного в сербской истории напредняцкого журналиста и государственного деятеля доктора Владана Джорджевича, которого оппозиционные газеты того времени называли «доктор Красный нос». Его близкий друг Коста Христич не только перевел, но и внес в сербский текст множество выпадов против деятелей радикальной оппозиции в Сербии.
Поскольку даже последующее полицейское следствие не могло установить истинных организаторов демонстрации, сейчас трудно сказать, как она подготавливалась. Газета напредняков «Видело» утверждала, что ученики получили деньги на билеты в театр от радикалов, которым стало известно содержание предстоящего спектакля. Во всяком случае, студенты Великой школы, семинаристы, гимназисты, реалисты, подмастерья и торговые ученики подготовились превосходно.
Студенты и ученики старших классов запаслись свистками, хлопушками и трещотками. Многие прятали под одеждой палки. Ученики младших классов и подмастерья ожидали начала событий снаружи — по сигналу они должны были перебить окна в театре и кричать «Да здравствует народ!»
Представление началось точно в половине восьмого, что тогда случалось редко. Возможно, точность была соблюдена из-за присутствия на спектакле королевы Натальи со свитой и некоторых министров. Поднялся занавес. Сперва все было чинно. Никто не доставал свистков. Полиция, переодетая в штатское, облегченно вздохнула. Но это было затишье перед бурей.
И вот началось. Знак к обструкции подал редактор радикальной юмористической газеты Владимир Милоевич. Пущен был в ход весь шумовой арсенал. Половина зрителей орала, свистела, мяукала. Полицейские бросились в зал. Занавес был опущен, и шум постепенно затих.
Спектакль продолжался. Главный герой пьесы — князь Монако восклицает: «Этот народ надо давить конницей!» Каждому из юношей эта реплика кажется личным оскорблением. Все словно обезумели. Спектакль был сорван.
Министр внутренних дел Милутин Гарашанин, сидевший в ложе с министром просвещения Стояном Новаковичем, попросил королеву Наталью покинуть королевскую ложу и приказал разогнать публику любыми средствами. Вызванные жандармы ворвались в зал в стали избивать публику. Они били юношей обнаженными саблями плашмя. В руках у молодых людей появились палки.
«Долой полицию! Долой жандармов!» — раздавалось в партере, «Выкиньте собак!» — орали с галерки. Кто-то, надрываясь, произносил речь. Но слов не было слышно. Началась давка. Полиция теснила демонстрантов к сцене. Они бросились бежать через оркестровую яму, где по распоряжению директора театра музыканты изо всех сил выдували бравурный марш. Полицейские хватали юношей и тут же обыскивали. Многие оказались предусмотрительными — свистки их были сделаны из сахара. Разгрызенные леденцы тут же исчезали в молодых желудках.
Алка со своим приятелем Миленко Весничем тоже кричал: «Долой полицию! Долой Гарашанина!», пока не почувствовал острую боль в руке. Лезвие жандармской сабли сорвало кожу на кисти, шрам от этого удара остался на всю жизнь.
Сражение перенеслось на площадь перед театром. Там были свалены камни, приготовленные для возведения большого конного памятника князю Михаилу, стоящего перед театром и в наши дни. Скрывшись за грудой камней, как за баррикадой, молодые люди швыряли булыжники в подоспевшую конную жандармерию. Алка, замотав раненую руку рубашкой, не отставал от других. Многие пали под жандармскими саблями, многие попали в руки полиции. Алка с приятелем благополучно скрылись.
Король Милан был вне Сербии. Узнав о демонстрации, он тотчас послал телеграмму, в которой содержался приказ о строгом наказании виновных. Вместе с другими руководителями учебных заведений директор белградской «реалки» Миловук получил распоряжение провести следствие и выяснить, кто из его учеников был в театре.
Подозреваемые были вызваны к директору, который, однако, добился немногого, о чем свидетельствует его доклад начальству: «…Допрошены ученики реалки: Сима Катич, четвертый класс, Алкивиад Нуша, седьмой класс, и Воислав Цинцаревич, пятый класс». И все.
Но в тот же день директор потребовал, чтобы его учеников допросили в полиции. Выдал Алку ученик шестого класса гимназии Милан Аранджелович, который сознался, что «видел свистки у Божидара Банковича и Миленко Веснича (оба из его класса), а также у Алкивиада Нуши из реалки». Многие были исключены из школ. Директор «реалки» ограничился тем, что посадил Алку на несколько дней в школьный карцер.
Мать Алки, узнав о наказании, проплакала всю ночь, а отец гордо сказал:
— Ничего. Он вел себя как настоящий мужчина. Может, из него и выйдет что-нибудь путное!

* * *

Джордже Нуша давно уже оставил надежду увидеть сына процветающим торговцем. Подрастающая орава жила на его скудный заработок. Стараясь свести концы с концами, он с неодобрением наблюдал за бурной деятельностью своего любимца. Неуспехи в школе часто принимаются родителями за свидетельство отсутствия воли и талантов, а увлечение Алки литературой, по мнению счетовода, тем более дело зряшное. Правда, время было такое, что и сами господа министры баловались журналистикой и изящной словесностью. Но Джордже Нуша слабо верил в то, что путь к министерскому креслу ведет через пописывание стишков в газетах.
А в жизни Алки, упорно приучавшего читающую публику к имени Бранислав Нушич, уже наступила пора стремительного созревания — физического, литературного, политического. Но… экзамены на аттестат зрелости все же надо было сдавать! Нушич угодил в карцер перед самой сдачей экзаменов. К всеобщему удивлению, и главным образом его собственному, испытание, продолжавшееся с 20 мая до 10 июня, было выдержано.
«Если вы спросите меня, каким образом мне удалось сдать экзамены на аттестат зрелости, то знайте, что вы поставите вопрос, на который я не смогу ответить, так же, как если бы спросили меня: каким образом можно научить слона играть на мандолине? На такие вопросы обычно не отвечают. По здравому смыслу, по логике вещей, по моему глубокому убеждению, по всем законам, и божьим и людским, по всем правилам на выпускных экзаменах мне надлежало провалиться, а я не провалился».
Впоследствии Нушич напишет, что аттестат зрелости казался ему документом, на основании которого он имеет право совершать в жизни всевозможные легкомысленные поступки. Впрочем, и отсутствие оного не мешало юнцу напропалую ухаживать за девушками в заниматься проказами, память о которых по сию пору хранится в белградском фольклоре.
Он расцеловал мать, сестру, младшего брата, громко восклицая:
— Я созрел, я созрел!
Если верить Нушичу, он расцеловал даже парикмахера, так как уже после первых проявлений радости и возбуждения вспомнил, что важнейшая обязанность зрелого человека состоит в необходимости побриться.
— Молодой человек желает постричься? — ехидно спросил его парикмахер.
— Нет, побрейте меня! — гордо заявил зрелый человек.
Если не считать отсутствия усов и бороды, все остальное не приносило огорчений. Летом в юмористической радикальной газете «Чоса» («Безусый») были опубликованы два стихотворения, которые уже ничем не напоминали первых сентиментальных творений. Одно называлось «Покойная свободная печать» и было написано под впечатлением принятия в скупщине известного уже нам закона о печати. Оно начиналось словами: «О, спасибо вам за милость!..» А другому — «Как вспомню» — было предпослано уведомление: «Из этого стихотворения выброшено все то, что так или иначе выбросила бы полиция».
Но было бы ошибкой думать, что Бранислав Нушич лишь наслаждался ощущением собственной зрелости, бил баклуши и пописывал ядовитые стишки. Он еще и учился. Впитывал науку в двух необычных учебных заведениях: в известном всем и каждому в Белграде доме Илича и в кафане «Дарданеллы».
«В дом Илича меня ввел Воислав, с которым я был знаком уже в 1880 году, когда мне приходилось встречаться с ним в редакциях некоторых газет, — писал Нушич. — Вначале мое знакомство с Воиславом сводилось к обычным встречам в „Дарданеллах“, знаменитом я остроумном клубе Белграда 80-х годов, а затем мы познакомились поближе, и я стал не только ежедневным гостем Иличей, но иногда и жил у них».
Дом Иличей и кафана «Дарданеллы» — вот та среда, в которой Нушич сложился как художник. И среда прелюбопытная…
По величине и населению Белград был не больше уездного российского городка. Здесь все превосходно знали друг друга. Деятели культуры маленького южнославянского государства, на которое с надеждой смотрели миллионы славян из краев, еще не добившихся самостоятельности, почти все учились в одном и том же десятке средних учебных заведений и в Великой школе, насчитывавшей несколько сотен студентов.
В молодой Сербии, кроме быстро утвердившейся бюрократии, всё находилось в процессе становления. Молодые литераторы занимались политикой. Безусые студенты-техники становились во главе политических течений. Гимназисты основывали газеты и литературно-художественные журналы. Вчерашние школьные товарищи оказывались в разных партиях, воевали друг с другом в газетах, а в кафанах демонстративно рассаживались в разные углы. Политика нередко усаживала литераторов, друзей юности Нушича, в министерские и депутатские кресла. Политические превратности принуждали отставных министров и депутатов браться за перо. И все это варилось в маленьком котле, называемом Белградом.
Жаловаться на свое время стало у людей привычкой. В иные времена жалоб бывает так много… Нередко волей истории именно в такие периоды талантливые люди начинают проявлять себя с особенной силой. На основе недовольства существующим подчас рождается великая литература.
В России время Пушкина, время блестящей плеяды поэтов и писателей, называют «золотым веком русской литературы». Казалось бы, самовластье Николая I, разгул казенщины… «Удивительное время наружного рабства и внутреннего освобождения», — говорил Герцен. Эти всплески духовной жизни нации хранят ее от полной деградации и в годы инородных влияний, тусклых мыслей, застоя или отрадного благополучия.
Во второй половине XIX столетия в Сербии наступил «золотой век литературы». В борьбе за освобождение от иноземного гнета, в непрерывных междоусобицах ковалась оригинальная культура, крепло национальное самосознание.
Браниславу Нушичу повезло — он становился писателем в период сербской истории, когда ее литература пышно поднималась на дрожжах становления национального. С юных лет он оказался в самом центре литературных и политических дискуссий. Бранислав всюду искал поддержки своим литературным начинаниям, и «эта поддержка пришла из дома Иличей, где начинали свой путь многие литературные дарования…».
Через пятьдесят лет Нушич весьма подробно расскажет о том, что значил для Белграда этот гостеприимный дом:
«Поэтический дом Илича в 80-х годах был единственным литературным клубом в столице. Все попытки, предпринимавшиеся до и после этого с целью основать какое-нибудь литературное общество, которое сблизило бы писателей и дало бы новые силы литературе, никогда не играли такой роли, которую в этом отношении сыграл дом Илича.
Через этот дом, двери которого были открыты и днем и ночью, прошло несколько поколений; на пороге его встречались старая, уже умирающая, романтическая литература и новая, сменяющая ее, реалистическая; одним словом, через этот дом прошла вся наша литература 70–80-х годов, начиная от Матие Бана, Любы Ненадовича, Чеды Миятовича, Джорджа Малетича и Йована Дорджевича.
Я сам лично в доме Илича встречал Владана Джорджевича, Лазу Костича, Джуру Якшича, Лазу Лазаревича, Милорада Шапчанина, Змая Качанского, Джуру Янковича (талантливого, но рано умершего поэта), Яшу Томича (в то время очень популярного социалистического поэта), Павла Марковича-Адамова, Милована Глишича, Светислава Вуловича, Владимира Йовановича, Янко Веселиновича, Симу Матавуля, Брзака, Светолика Ранковича, Косту Арсениевича (печатника, поэта-социалиста), Стеву Сремца, Матоша, Домановича, Шантича, Джоровича, Божу Кнежевича, Любу Недича, Николу Дорича, д-ра Милована Савича, Илью Вукичевича, Милорада Петровича, Йована Скерлича, Милорада Митровича и еще многих других, менее известных деятелей культуры и национального движения.
Встречи в доме Илича не могли остаться без последствий, и часто многие новые издания и творческие замыслы появлялись именно как результат этих встреч.
Можно почти с уверенностью сказать, что это литературное собрание — дом Илича — было той средой, в которой развился процесс перехода от романтизма к реализму, что именно из этой среды развилась та сила, которая ликвидировала литературную гегемонию Нового Сада[8] и завоевала Белграду первое место, и, наконец, что эта среда, давшая в лице Воислава поэтического реформатора, дала литературе и многие другие известные имена».
Ввел Бранислава в этот дом, как уже говорилось, поэт Воислав Илич, с которым Нушич познакомился в «Дарданеллах». Попасть в него было давней мечтой юного Нушича. «Издали этот дом казался мне, шестнадцатилетнему юноше, каким-то зачарованным замком или недоступным гнездом, в котором царят старые орлы, в то время как орлята улетают, чтобы посмотреть мир, и вечером возвращаются на ночлег».
Желтый, крытый черепицей, приземистый дом в четыре окна был просторным. Длинное здание с многочисленными службами уходило в глубь двора, за которым начинался большой красивый сад, простиравшийся до самого Дуная. В доме всегда гостили родственники и знакомые, и в иные дни в нем обитало одновременно до пятнадцати человек.
Гостеприимный хозяин дома, старый поэт Йован Илич лет десять с небольшим тому назад был министром юстиции, но теперь от политической жизни отошел, хотя и числился еще членом государственного совета. Жена Смиляна родила ему четырех сыновей — Милутина, Драгутина, Воислава и Жарко, и все они были очень одаренными молодыми людьми.
Драгутин Илич в воспоминаниях о брате писал: «Воислав Илич жил в доме, где первыми воспитателями были народная сказка и восточная поэзия, а первыми книгами — мифология и классика».
Их отец, Йован Илич, увлекался древнегреческой и индусской философиями, а также сочинениями Канта и Гегеля. Он знал много языков и считался выдающимся переводчиком и знатоком Пушкина, Державина, Карамзина, Мицкевича, Гёте, Руссо, Шиллера, Лонгфелло… Особенно интересовался русской литературой и по своим воззрениям был славянофилом, а его сын Драгутин — даже русофилом. Именно славянофильство сблизило либерального Йована Илича с радикалами, в то время активно выступавшими против австрофильской политики правительства. Впрочем, это не мешало Иличу пользоваться уважением деятелей и прочих политических окрасок, принимать их у себя в доме и даже печататься в литературном журнале «Отаджбина» напредняка Владана Джорджевича.
В доме Иличей у всех были ласковые прозвища. Старого Йову (Йована) Илича сыновья называли «татканой» (батей). С феской на голове и с чубуком в руке он любил посиживать на открытой террасе — «диванане» и попивать кофе с рахат-лукумом в окружении молодой и шумной литературной поросли. Маленький худенький Алка, представленный старому, но еще крепкому и бодрому поэту, пришелся Иличу по душе; Алка дневал и ночевал в его доме.
Воислав Илич был старше Нушича на четыре года, но сдружились они быстро. Оба любили кафаны с их веселым обществом, оба любили литературу. Кстати, все братья Иличи не отличались гимназическими успехами — все они бывали второгодниками и неоднократно исключались из гимназии, а Воислав даже просидел в первом классе три года.
Воислав рос хилым, узкоплечим ребенком и поэтому, очевидно, был любимчиком в доме. Ко времени знакомства с Нушичем он уже был довольно известным поэтом, хотя стихи его еще не имели той масштабности, которая позже принесла ему славу. Воислав называл себя учеником Жуковского и Пушкина, о котором он писал, подражая ритму «Евгения Онегина»:

«То было юности начало

И потому в душе моей

Тогда Татьяна трепетала

И романтичный Ленский с ней.


Я с Пушкиным тогда сдружился,

Пленен красою женских чар,

Во сне Онегина страшился,

Подогревая сердца жар».


Высокий, тощий, вечно взлохмаченный, Воислав был любимцем общества. Нушич оставил нам мастерский портрет своего друга.
«Всегда в застегнутом костюме — одна рука в кармане брюк, а в другой сигарета — Воислав ходил размеренными шагами, слегка закинув голову, и всегда с задумчивым взглядом.
Было в нем что-то привлекательное. В обхождении с людьми был очень любезен и к каждому относился сердечно, искренне и доверчиво. Материальные трудности, которые постоянно преследовали его, он переносил с беззаботным равнодушием и был способен даже при самых тяжелых материальных обстоятельствах писать с тем же вдохновением, как и во время душевного подъема. Многие его лучшие стихи написаны именно в такие часы, не благоприятствовавшие работе.
Воислав был художником, что проявлялось не только в его стихах, но и в манере писать их.
Много времени мы провели с ним, а последние годы его жизни мы с ним были в Приштине и жили почти под одной, крышей. На моих глазах создавалась „Страсть на селе“, и я хорошо помню Воислава в момент работы. Перед ним лежали чистые белые листы бумаги, и он четким почерком писал с удовольствием, легко, без напряжения. Стихи лились из-под его пера, как будто он сочинил их уже давно, а если где-нибудь задерживался, то снова перечитывал написанную строку, зачеркивал слово и заменял его более удачным, более сильным. В те минуты он напоминал мне художника, кисть которого легко летает по полотну, вот он на секунду отстраняется от своей картины, вглядывается в нее и снова возвращается к ней, чтобы усилить или еще более оттенить отдельные места. Такая тщательность в работе над стихами была присуща ему всегда, даже тогда, когда в кафе на измятом клочке бумаги или даже на обложке меню он писал стихи для какого-нибудь издателя детской или юмористической газеты, который тут же за столом ждал с гонораром в 5 или 15 динаров в кармане».
Старший из братьев, Милутин, был неудачливым чиновником, часто терявшим службу из-за своих патриотических убеждений и неумения приспособиться к напредняцкому режиму. Ходил он в национальном костюме, с пистолетами, заткнутыми за пояс. Носил длинные усы. Нушичу он казался сбежавшим из музея типажем картины о крестьянском восстании.
Бранислава Нушича привлекал его незлобивый характер и удивительный дар юмориста и сатирика. Рассказы Милутина пользовались успехом у читающей публики.
Второй по старшинству из братьев Иличей, Драгутин, еще на студенческой скамье стал знаменит как литератор. В театре с 1881 года шла его историческая драма «Король Вукашин», за что он особенно был почитаем молодежью. В театре его считали одним из корифеев национальной драматургии. Нушич вспоминает:
«Отец, питавший самые нежные чувства к Воиславу, только с одним Драгутином разговаривал и о политике, и о литературе, и о семейных делах. Однако, являясь истинным представителем дома Илича, Драгутин все же не всегда отдавался ему целиком, он занимался не только поэзией, но и участвовал во всех общественных движениях: политическом, национальном и культурном. И хотя по сравнению со всеми другими Иличами Драгутин прожил самую бурную жизнь, все же он написал больше, чем все другие Иличи. Занимаясь всеми жанрами литературы, он писал лирические и эпические стихи, романы, рассказы, драмы, занимался решением философских и политических проблем, растрачивая свои силы в ежедневных газетах, полемизируя со своими противниками в статьях на политические темы.
Всегда готовый к борьбе, в калабрийской шляпе, с аккуратно расчесанной бородой, неизменно элегантный, до самой старости не изменивший своим взглядам, он особенно нравился нам, молодежи, которая приходила в дом Илича».
Однажды Нушич прочел Драгутину свои стихи и получил чистосердечный совет бросить поэзию и начать писать комедии. Очевидно, он уже тогда немало смешил друзей своим неподражаемым искусством рассказывать жанровые сцены. В этом ему не уступал Жарко, самый младший из Иличей, считавшийся одним из остроумнейших устных рассказчиков своего времени. Стать писателем Жарко помешала неуемная натура озорника. С детства он попал в дурную компанию, а впоследствии вел разгульную жизнь и спился.
Так Нушич подружился с «орлятами», завсегдатаями знаменитой кафаны «Дарданеллы».
Белградские кафаны. Это явление особое, типично южнославянское, неоднократно воспетое Нушичем. С годами многие ветхие домики, в которых ютились эти увеселительные заведения, стали сноситься, уступая место многоэтажным зданиям с роскошными ресторанами, джаз-бандами и дансингами.
Нынешние белградцы восстанавливают кафаны в их прежнем виде и даже вешают на сохранившиеся старые домики таблички: «Охраняется законом», но в 30-е годы нашего века Нушич боялся, что кафаны его молодости исчезнут бесследно. Рестораны, имевшие безлично интернациональный характер, потеснили тогда кафаны на окраину. А сколько было выпито в них сливовицы-ракии прямо из горлышек чоканей — маленьких пятидесяти-стограммовых граненых графинчиков! Сколько съедено ягнят и поросят, которые жарились на вертелах прямо на виду у завсегдатаев! Как вкусно пахли чевапчичи — маленькие удлиненные комочки рубленого мяса, жарящиеся над углями на решетках! Как великолепно было кофе, приготовленное в медных джезвах — узкогорлых сосудах с длинными ручками! Как упоительно и лихо играли цыганские оркестры и как проникновенно исполняли народные песни певички с грудными надтреснутыми голосами!
Нушич опасался, что «пройдет немного времени… и будет стерт с лица земли последний след жизни старого Белграда, исчезнет из нашей памяти та веселая, патриархальная жизнь предвоенной столицы… в которой было что-то сердечное, что-то теплое, что-то такое, на чем воспитывались целые поколения в любви к земле родной…».
Нет, Нушич напрасно тревожился — не исчезли кафаны. Может быть, вспомнили люди слова Нушича о том, что не следует «жестоко разрушать традиции».
Во времена юности Нушича почти вся общественная жизнь протекала в стенах кафан. Это происходило еще и потому, что на заре существования Сербского государства семейная жизнь под влиянием гаремного турецкого быта пряталась за высокими стенами, за которые редко допускались чужие. Мужские дела устраивались в чаршии и в кафанах. Тут собирались торговцы, ремесленники, чиновники, тут вершилась купля-продажа, заключались сделки и браки, заводились знакомства. В кафанах писали письма, жалобы и прошения, клиенты консультировались с адвокатами, отец девицы на выданье встречался со свахой, политики устраивали заговоры…
Появились партии — появились и кафаны либералов, напредняков и радикалов. В кафанах устраивали съезды и собрания, держали казну. Во время выборов кафаны становились штабами. Сюда же сносили раненых в межпартийных драках.
Названия кафан из произведений Нушича можно выписывать сотнями. Недаром его называли «настоящим кафанским человеком». Иные кафаны носили имена хозяев, вроде «Коларца» или «Шишкова». Другие имели забавные названия — «Два попугая», «Три шляпы»… Позже появились «Русский царь», «Греческий король», «Петроград», «Нью-Йорк», «Берлин» и т. д.
В кафане «У вола» молодой Нушич познакомился с первым сербским комиком Джокой Бабичем. Тут приятели заставили будущего актера выступить перед широкой публикой, что прославило его буквально в один день.
Любая инициатива, касающаяся искусства, любое литературное начинание не миновало кафаны. За кафанскими столами основывались газеты и журналы, подбирался состав редакции. Тут же писались статьи и даже стихи.
«Самыми типичными из этих белградских кафан, — писал Нушич, — были, без сомнения, „Гранд-отель“, „Коларц“, „Театральная“, „Дарданеллы“ и „Гушанац…“»
Три из них группировались вокруг Театральной площади. Чаще всего Нушич бывал в кафане «Дарданеллы», здание которой простояло напротив Белградского народного театра до 1901 года.
Сюда стекались актеры театра, а за ними тянулась и литературная братия.
«За старыми обшарпанными столами, — вспоминал историк сербского театра Милан Грол, — писатели, актеры, журналисты, уволенные из полиции писаря, недоучившиеся студенты и, конечно же, экзальтированные любители искусства, имевшие возможность проводить много времени в кафане. За „Дарданеллами“ на Васиной улице было три-четыре лавки, которые давали займы под залог и больше торговали векселями актеров, чем товарами. Название „Дарданеллы“, в том опасном проходе между Бахусом и Шейлоком, было поистине символичным. Через узкий пролив „Дарданеллы“, хочешь не хочешь, а должны были пройти все поколения актеров».
Алкивиад Нуша видел этих актеров на сцене в дешевых французских водевилях, в трагедиях Шекспира «Отелло» и «Гамлет», в мольеровском «Мизантропе», в комедиях Островского и в пьесах отечественных драматургов.
И, разумеется, в «Ревизоре» и «Женитьбе» Гоголя. Эти комедии шли в Народном театре с начала 70-х годов. В Сербии было опубликовано несколько переводов «Ревизора», один из которых сделал радикальный публицист Пера Тодорович. Четыре томика сочинений Гоголя реалист Алкивиад Нуша читал и перечитывал без конца.
Бритые актеры резко выделялись среди всех прочих мужчин, которые, по обычаю того времени, поголовно носили бороду и усы. Театральных чиновников, назначаемых правительством, актеры называли «усатыми».
В «Дарданеллах» царил веселый богемный дух. Посетители кафаны не лезли в карман за словом, здесь рождались шутки и анекдоты, в тот же день становившиеся достоянием всего Белграда. Высокие государственные чиновники и богатые представители чаршии обходили «Дарданеллы» стороной.
Для юного Нушича и других гимназистов и реалистов «Дарданеллы» были («своеобразным народным университетом». Несмотря на строжайшее запрещение школьного начальства, Нушич с приятелями проскальзывали куда-нибудь в дальний угол, заказывали чай с ромом и наслаждались тем, что поджигали ром, плававший на поверхности чая. Свернув и закурив цигарку, Нушич жадно слушал шутки, долетавшие с соседних столов. Интенсивно шло обучение игре в карты и на бильярде.
Но вот сданы экзамены на аттестат зрелости, и бывший реалист или гимназист появляется в «Дарданеллах», гордо подняв голову, и заказывает уже не стакан чая с ромом, а чокань со сливовицей.
Именно здесь и происходила вербовка старшеклассников в статисты. Запах кулис действовал неотразимо. Зараженные «благородной страстью», ученики начинали хватать двойки и пропускать уроки. Тернистый путь очень многих сербских актеров начинался с «Дарданелл».

* * *

«Дарданеллы» были литературным «штабом» Белграда. Порой здесь в полном составе работали редакции журналов и газет. Начинающие литераторы ловили маститых, вроде Драгутина или Воислава Иличей, и читали им свои стихи. Молодые драматурги, возвращаясь из театра с отклоненной рукописью под мышкой, заходили сюда искать утешения. Они угощали всех кофе, и их охотно поддерживали в мнении, что «нынешняя театральная дирекция намеренно душит отечественную драму».
Примостившись на краешке стола, Воислав за десятку тут же сочинял стихотворение для какого-нибудь особенно предприимчивого редактора, проведавшего, что расплачиваться поэту сегодня нечем.
Его младший брат Жарко каждодневно предавался в «Дарданеллах» обильным возлияниям и охотно угощал других, не имея порой ни гроша в кармане. На все у него было «философическое» объяснение.
— Если найдется меценат, который меня выкупит, ему будет все равно, платить ли грошем больше или меньше, а если не найдется и дело дойдет до скандала с хозяином, то гораздо выгоднее претерпеть этот скандал за большую сумму!
Жарко был рассказчиком редкого таланта, хотя ему и не удавалось запечатлеть свои рассказы на бумаге. Он блистал необыкновенной наблюдательностью, нагромождал точнейшие детали, остроумные сравнения, и все общество, собиравшееся вокруг его стола, тряслось от смеха, заражая им всю кафану.
Читатель вправе спросить, а что же поделывал в «Дарданеллах» сам Нушич? К сожалению, никаких конкретных сведений у нас нет. Судя по коротким упоминаниям его современников, он, как и все, заводил здесь знакомства, пристраивал в журналы свои стихи и рассказы, нанимался статистом в театр, рассказывал занятные истории, писал, а позже сам редактировал журналы и газеты.
Впоследствии он написал очерк о нравах, царивших в «Дарданеллах» на протяжении двадцати с лишним лет их существования, но о себе не сказал в нем ни слова. Вот отрывок из этого очерка:
«Из писателей, посещавших „Дарданеллы“, помню я еще Джуру Якшича. Да и Глишич часто переходил улицу, покидая свою маленькую келью драматурга, чтобы выпить чашечку кофе. Постоянными гостями были также Брзак, Влада Йованович, Стеван Сремац, Драгутин Илич, а Янко (Веселинович) и Воислав (Илич), как позже и Митрович с Домановичем, казалось, вообще не выходили оттуда. Их можно было застать там в любое время дня и ночи».
Когда придерживаешься строго документального принципа, приходится сдерживать свое воображение и отказывать себе в удовольствии живописать дарданелльские сценки. Но рассказать хотя бы о трех посетителях кафаны, перечисленных Нушичем, непременно следует. Тем более что все трое стали классиками сербской литературы и друзьями Нушича, и им предстоит еще не раз появляться на страницах этого повествования.
Милована Глишича все называли «дядюшкой», наверное, потому, что он сам всех подряд называл «племянничками». Когда Бранислав познакомился с Глишичем, тому было уже лет тридцать пять, а следовательно, он, с точки зрения юных литераторов, находился «в преклонном возрасте». Небольшого росточка, круглый, с короткими ручками, дремучей бородой и нечеткими чертами благодушного лица, он производил впечатление доброго гнома. Глишич был известным писателем и занимал официальный пост «драматурга» Народного театра. Последователь Светозара Марковича, он уже успел «сходить в народ», посидеть в тюрьме за распространение запрещенных сочинений и крепко досадить правительству короля Милана своими сатирическими сочинениями, написанными в духе Гоголя и Щедрина.
Прославился Глишич и как переводчик русской литературы. «Гроза» и «На всякого мудреца довольно простоты» Островского, «Мертвые души» и «Тарас Бульба» Гоголя, «Война и мир», рассказы Толстого, «Обломов» Гончарова, произведения Пушкина, Шевченко, Марко Вовчка, Щедрина, Чехова, Гаршина — вот далеко не полный список того, что переводил Милован Глишич. Причем переводчик он был на редкость добросовестный. Если он оставался недовольным своими переводами, как это случилось с «Обломовым» и «Тарасом Бульбой», то скупал по лавкам почти все издание и уничтожал его, а после садился и переводил все заново.
Глишич считается одним из первых сербских реалистов. Его рассказы из сельской жизни вдохновили на творчество многих молодых людей, среди которых был завсегдатай «Дарданелл» Янко Веселинович.
Веселиновича все называли просто Янко. Как и многие, окончив учительскую школу, он пошел в народ собирать голоса для радикальной партии. «Молод был, полон энтузиазма; еще в школе прочел несколько статей Светозара Марковича, кое-какие социалистические книги… думая, что этого довольно и что я имею право переустроить государство и осчастливить народ».
Рассказы Веселиновича о деревне произвели громадное впечатление на читателей. Один из его современников писал:
«Как изжаждавшийся путник припадает к роднику, так я схватил эту книгу. Читал и… плакал; все страницы слезами залил… Когда кончил читать, сигара погасла, кофе остыл, а мои глаза покраснели от слез…» В XIX веке читатели были необычайно талантливы… Своей восторженностью они подстегивали писателей, как подстегивает ораторское красноречие внимание и воодушевление слушателей.
Янко был закадычным другом Воислава Илича. Янко иронически называл его «гением», а тот Янко — «пастушьим новеллистом». Они часами играли в карты на деньги и пили в кафанах. Потом оказывалось, что ни у того, ни у другого нет денег для того, чтобы заплатить карточный долг и за выпитое. Однажды Воислав предложил другу продать памятники, которые им поставят после смерти. Янко был в недоумении — кто же купит несуществующие памятники? Да еще живым и не очень славным писателям?
— Продадим их какому-нибудь торговцу, — уверенно объяснил Воислав. — Я бы написал расписку такого содержания: «Я, Воислав Илич, продал за 20 динаров господину H. Н., белградскому торговцу, памятник, который мне поставят после смерти». Торговец соблазнился бы. Представь себе, какая это выгодная сделка — купить памятник, который обойдется во многие тысячи динаров, за две десятки[9].
О Янко его друзья обычно говорили: «За общество, песню, веселье и вино он продал бы душу».
На окраине Белграда находилась кафана «У двух белых коней», которую держал некий Стева. Янко часто заходил к нему с друзьями, пил, но редко платил, и долг его рос. Однажды Стева отказал Янко в кредите, пока тот не заплатит долга. Не переубедив Стеву, Янко с друзьями перебрался в кафану напротив. Насобирав в карманах мелочь, они заказали два литра вина. И Янко запел. Песня его привлекла прохожих. Люди заходили и собирались вокруг стола Янко. Через десять минут кафана была полна, хозяин и официанты сбились с ног, бегая за вином и закусками. И на другой день кафану заполнили люди, пришедшие послушать песни Янко. Стевина же кафана была пуста. В конце концов Стева сдался и обещал поить Янко бесплатно, лишь бы тот не способствовал процветанию конкурента.
Как и Глишич, Яшм любил Россию и русских и не скрывал своей антипатии к австрофилу Милану.
Однажды на каком-то приеме присутствовали один из лидеров радикалов Милованович и русский посланник Жадовский. Король был зол на них, так как знал об их недовольстве своей особой. Он выгнал из дворца и радикала и дипломата. По воспоминаниям современника, Янко три дня не пил, мучился. Успокоился он лишь на третий день, сказав:
— Слушай, чего мне печалиться… Так ему и надо, раз он трус. Этот русский посланник — не настоящий русский, коли позволил перебросить себя, как щенка, через дворцовый порог.
Много позже Бранислав Нушич подружился в «Дарданеллах» со Стеваном Сремцем, замечательным сербским юмористом, известным русскому читателю по книге «Поп Чира и поп Спира» и по многим рассказам. Здесь они подсказывали друг другу сюжеты новых произведений, им внимали восхищенные слушатели.
Сремац был преподавателем гимназии, и его «ужасно нервировало», когда кафану посещали гимназисты. Однажды он подошел к своему ученику, упражнявшемуся на бильярде, и сказал:
— Послушай, Йованович, кто-нибудь из нас двоих должен сменить заведение!
Таковы были «Дарданеллы». Веселое, шумное сборище талантливых людей, воспитавшее многих литераторов из вчерашних школьников.
Ну, и еще один штрих, дорисовывающий картину «Дарданелл». История, которую любил рассказывать Бранислав Нушич.
Среди великого множества газет, издававшихся в Белграде, было и еженедельное издание под громким названием «Зрак» («Луч»). Предпринял его бывший полицейский чиновник Милан Павлович, решивший внести свою лепту в политическую жизнь страны. Ныне уже никто не помнит позиции издателя (если таковая была). Зато название газеты заняло прочное место в анекдотической хронике сербской столицы. И постарался сделать это Бранислав Нушич с его веселыми и талантливыми друзьями.
Настоящей фамилии издателя почти никто не знал. Называли его просто Милан Зрак. По названию газеты. У него не было ни редакции, ни сотрудников. Он считал, что главное для издания политической газеты — это найти ей название и купить цилиндр, который он надевал по воскресеньям и праздникам, ставя в прямую зависимость высоту престижа своего издания от высоты головного убора.
День выхода газеты был непостоянным. Все зависело от того, когда у издателя ее появлялись деньги для выкупа газеты из типографии. И Милан Зрак давным-давно прогорел бы, если бы не столовался в «Дарданеллах», где сотрудником его газеты становился всякий, кому хотелось что-нибудь написать. Редактировал газету либо Нушич, либо кто иной из веселой братии, непрестанно пополнявшей ряды столпов политической и литературной жизни Сербии.
Сам Зрак ничего не писал. По воскресеньям он надевал цилиндр и собирал деньги с подписчиков и продавцов газет. Своим добровольным сотрудникам он не платил, и существует немало анекдотов о том, как удавалось выуживать у Зрака гонорары. Впрочем, денег у него и в самом деле не было — доходов едва хватало на то, чтобы оплачивать счета в «Дарданеллах».
Однажды Зрак оказался на мели и не мог даже выкупить газету в типографии. В ту неделю она не вышла. Нушич и его друзья решили тот же номер выпустить на следующей неделе, добавив столбец свежих новостей. Господин издатель на этот раз проявил инициативу и сказал своим «сотрудникам», сидевшим, как обычно, в «Дарданеллах»:
— Хорошо бы наверху крупным шрифтом напечатать извинение за то, что прошлого номера не было. Надо придумать какой-нибудь предлог.
И предлог был придуман.
На другой день газета разошлась мгновенно. Читатели тряслись от смеха, показывая друг другу строки объявления, занявшего чуть ли не полгазетного листа:
«ПРОШЛЫЙ НОМЕР НАШЕЙ ГАЗЕТЫ НЕ МОГ ВЫЙТИ ПО ТОЙ ПРИЧИНЕ,
ЧТО ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР БЫЛ ПЬЯН КАК СВИНЬЯ»

Сам «главный редактор» своей газеты никогда не читал, и потому был несказанно удивлен, когда на другой день увидел, что все встречные на улицах показывают на него пальцами и смеются. Он тщательно проверял, всюду ли у него застегнуты пуговицы. От непосильного бремени сомнений его разрешил один приятель, который сказал ему с укором:
— Что же ты, брат, напиваешься как свинья?
— Когда это я так напивался?
— Да на прошлой неделе.
— Да бог с тобой!
— А почему у тебя прошлый номер не вышел?
— По техническим причинам.
— Что ты мне голову морочишь! Я собственными глазами прочел в газете, что ты был пьян как свинья.
— В какой газете?
— Да в твоей же!
Нушич с друзьями целую неделю вынуждены были держаться подальше от «Дарданелл», потому что Зрак купил револьвер и дал клятвенное обещание всех их перестрелять.
Последствия этой шутки были самые неожиданные и для Зрака весьма благоприятные. Спрос на газету резко подскочил, она стала известна даже за рубежами Сербии. Сначала об этом случае рассказала новосадская газета, потом — будапештская, следом — венская, а оттуда весть о «балканском журналистском курьезе» перекочевала в американские газеты, где ее сопроводили приблизительно таким комментарием: «Старушка Европа еще поучит нас, американцев, настоящему американизму».

* * *

«Рушились одна за другой кафаны, в которых мы не только провели молодость, но и похоронили ее, и мы набожно снимали шапки и шептали с грустью, будто мимо проносили покойника: „Господи, прости его душу!“»
Эти элегичные строки Нушича родились, вероятно, в тот год, когда снесли кафану «Дарданеллы».


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

БУРНЫЕ ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ

Ах, Сербия, твои поэты… плачут!
Я буду жить, собирать вокруг себя молодежь и рассказывать старые сказки о жизни в наши времена. Я расскажу ей, как у нас за распространение ложных слухов наказывали двумя месяцами заключения, а за высказанную в невинном стихотворении правду — двумя годами тюрьмы; расскажу им, что у нас были писатели, умиравшие от голода, и воры, в честь которых устраивались факельные шествия; я расскажу им, что у нас были смертные, очень смертные академики и бессмертные, очень бессмертные полицейские… Я расскажу им, как у нас любовные стихи писали… офицеры, историческими исследованиями занимались… таможенные стражники, а психологами были… командиры батальонов…
Я буду жить назло, я буду жить из любопытства и, наконец, я буду жить только ради того, чтобы увидеть, сколько еще будет написано рассказов о любви молодой пары из Вероны?

«Листки»

Осенью 1882 года Нушич записался в Великую школу на юридический факультет. Кроме юридического в Великой школе были еще два факультета — философский и технологический. Остается только догадываться, почему Нушич не поступил на философский факультет, который имел историко-филологическое отделение. Скорее всего, сыграли свою роль все те же отцовские соображения, которые в свое время привели его в «реалку». Все-таки правоведение сулило еще возможность выбиться в деловые люди, а выбор факультета непременно должен был обсуждаться на семейном совете.
Первый год учения прошел сравнительно спокойно. Бранислав сдавал немногочисленные экзамены. В одной из справок числятся сданные «энциклопедия права» и «история сербского народа». Казалось, ничто не предвещало последующих бурных лет. Но вот кончились экзамены, и Бранислав решил попробовать свои силы в журналистике, и не просто попробовать, а издавать собственную газету в городе своего детства — Смедереве. В те годы газеты вырастали как грибы. В каждом крупном городе ежегодно начинало издаваться по десятку газет. Правда, большинство из них не переживало и нескольких номеров…
Издавать газету в маленьком городке… Это было смелое решение, если учесть к тому же, что издателю должно было исполниться девятнадцать еще только в октябре. В Великой школе еще жив был культ Светозара Марковича, живы были его идеи, призывавшие интеллигенцию, и прежде всего молодежь, идти в народ.
Нушич мечтал о горячей проповеди… а вот что проповедовать, он еще толком не знал. В голове была каша из народнических и патриотических идей, стремление к познанию реальности сочеталось с романтической восторженностью. Впрочем, самым важным сейчас казалось одно — добыть печатный станок.
И он добыл его. И стал редактором «Смедеревского гласника».
Впоследствии, через несколько десятков лет, этот эпизод предстанет перед ним в юмористическом свете. Нушич напишет рассказ «Политический противник» с подзаголовком «Из жизни провинциального редактора». А немного раньше, 10 марта 1905 года, расскажет о своих приключениях в письме к редактору одного журнала. Можно было бы просто привести полный текст этого письма, если бы мы не знали, что Нушич-выдумщик всегда одерживал верх над Нушичем-летописцем, что в угоду складности сюжета он поступался правдой. Не говоря уже о датах, которые не выдерживают самой элементарной проверки. Нушичу ничего не стоило то или иное событие своей юности сдвинуть на несколько лет в ту или иную сторону.
Он нарисует картину террора, душившего Великую школу (что было правдой), расскажет, как его вышибли на улицу за нарушение университетских порядков (что было, мягко говоря, преувеличением). Истина в другом — Нушичу наскучила юриспруденция, кипучая натура искала поля деятельности. Он упорно думал, как ему жить дальше. «Если бы мне пришло в голову стать бакалейщиком или менялой, я бы сейчас, вероятно, был счастливым человеком и мог бы даже стать благодетелем сербского просвещения. Но вместо этого мне в голову пришло открыть типографию и основать газету в Смедереве».
Он покупает за двенадцать дукатов (в долг) старый облупившийся станок, лет семь ржавевший в каком-то подвале, доставив этим безумную радость его владельцу. Это был ручной «гутенберговский» станок, напоминавший издали машину для прессования сена. За один дукат был нанят крестьянин с подводой, на которую погрузили станок и прочие типографские аксессуары. Несколько десятков километров от Белграда до Смедерева Алка шел рядом с подводой пешком. В Гроцкой сломалось колесо и пришлось заночевать. Впрочем, за дорожные неприятности вознаграждала природа. Дорога на Смедерево проходит вдоль берега широкого Дуная. Почти к самым вербам у воды сбегают с холмов зеленые виноградники.
В Смедереве почти ничего не изменилось. Все так же неторопливо текла жизнь у громадного треугольника старинной крепости. Все так же мирно поторговывали жители, все так же лихо брали взятки чиновники.
Алка разместился со своей типографией на Джурджевой улице, в маленьком домишке, в котором прежде была лавка. И стал выпускать газету. До сих пор исследователи жизни Нушича не нашли ни единого экземпляра этой газеты, хотя она и числится в перечнях газет того времени. Тут уж придется целиком положиться на самого юмориста, благо он оставил обширное и веселое описание того, как издавалась газета.
«…Станок гордо стоял посреди низкой маленькой лавки. В углу, у окна, находился большой ларь, в котором прежде хранились товары; на нем — полный стакан чернил и несколько перьев. Это был редакционный стол… На ларе всегда лежали наготове листы бумаги для передовиц, и на них уже за месяц вперед были написаны заголовки. На стене висело несколько газет на иностранных языках (чтобы всякий, случайно зашедший в редакцию, мог видеть их), а рядом с ними висели мои праздничные брюки.
Надо сразу же сказать, что я был редактором и самым главным сотрудником своей газеты; заодно я был наборщиком в типографии и механиком, а порой и разносчиком газеты. Напишу все, что надо, а после целую неделю потею, пока все это не наберу…»
Нушич все-таки преувеличил. Он выпускал газету не один. Набирал и печатал газету пенсионер по имени Лаза, который страдал запоями и всякий раз «цикл» начинал в пятницу. Однажды он выбился из расписания и напился еще в среду, и в ту неделю еженедельная газета «Смедеревский гласник» не вышла вообще…
Когда наконец скрипящий и бряцающий станок начинал выплевывать газеты, «я аккуратно свертывал номер и сам разносил подписчикам (было у меня семь подписчиков). И не потому что у меня не было разносчика газет. Был. Да только странный это был человек. Он имел обыкновение злиться на самого себя и, чтобы долго не мучиться, ложился спать. Случалось, он и на меня сердился, и все из-за какой-нибудь мелочи. Я не в состоянии заплатить ему жалованье еще за позапрошлый месяц, и это его сердит. И что он делает? Залезет в тот самый ларь, который служит мне письменным столом, подложит под голову старые газеты и мирно захрапит. А номер выходит. Весь в поту, чернилах и типографской краске, я подхожу к ларю и ласково-ласково говорю:
— Манойло, встаньте, пожалуйста, и разнесите газету. В сегодняшнем номере очень важные новости — вы сами увидите это, Манойло, когда прочитаете номер. Встаньте!
А он зло посмотрит на меня из ларя, пошлет меня… самого разносить газету, перевернется на другой бок и снова захрапит. В этом случае я прячу газеты под пальто и делаю вид, что наношу визиты своим подписчикам, а заодно и оставляю газеты…».
В рассказе «Политический противник» Нушич почти слово в слово повторяет то, что когда-то писал другу редактору.
«И если бы вы знали, какая это была газета! Она была поделена на рубрики, в ней были заголовки и подзаголовки. В ней помещались литературные новости, сенсации, телеграммы и все прочее, что полагается иметь серьезной газете. В самой редакции газеты было разделение труда: я писал передовицы, телеграммы составлял я; я же заполнял литературную страничку, „Немного шуток“, так же как и „Торговлю и оборот“ писал я; и, наконец, „Объявления“ тоже писал я. Одним словом, я был самым главным своим сотрудником».
«Смедеревский гласник» был для Нушича первой школой журнализма. В рубрике «Новости дня» он обычно отмечал явления местного характера — прибытие в город различных деятелей, рождения, свадьбы и т. п. Политические телеграммы он перепечатывал из старых газет. Литературную страничку заполнял сентиментальный роман, купленный еще в Белграде. Порой в газете появлялись «мудрые изречения», заимствованные из Священного писания, Катехизиса и других интересных книг.
Для рубрики «Разное» он выдумывал всякие чудеса, якобы происходившие в мире. То выдумает змею длиной в 127 метров, то яйцо, из которого вылупилось четыре цыпленка, то лошадь, умеющую считать до ста… Вот что было написано в одном сообщении:
«Странное явление природы. В Робере, маленьком городке, находящемся в Южной Америке, живет сейчас одна женщина с двумя языками. В детстве это мешало ей говорить, в девичестве она была очень молчалива, зная свой недостаток. После свадьбы она заговорила сразу двумя языками, и самое интересное — это то, что каждый работает самостоятельно. Так, пишут, она одним языком ругает мужа, а другим — одновременно сплетничает о своей соседке…»
Осмелимся ли мы бросить камень в молодого журналиста, стремившегося повысить тираж своего издания?..
Передовицы, набранные крупным шрифтом, кричали о городской грязи и бездействии местных властей «и вообще обо всех общественных делах».
А что это были за общественные дела, нам остается только догадываться, сопоставляя некоторые факты политической жизни того времени. Летом 1883 года всю страну трясла предвыборная лихорадка. Выборы были намечены на 7 сентября. Правительственная партия (напредняки), стремясь остаться у власти, прибегала к самым бессовестным предвыборным махинациям. Молодой Нушич, сочувствовавший оппозиции, не мог остаться в стороне от этой борьбы. Вероятно, и «Смедеревский гласник» активно пропагандировал лозунги радикалов.
Никто в городе не знал, что маленький журналист внимательно приглядывается ко всему происходящему и тайком пишет комедию. Вскоре взаимоотношения с властями достигли такого накала, а финансовые дела такого критического положения, что Нушичу пришлось тайком покинуть Смедерево, оставив на покрытие неоплаченных счетов свой скрипучий печатный станок.
Наступила осень 1883 года, начались занятия в Великой школе, но Бранислав Нушич блистательно отсутствовал. Следуя совету Драгутина Илича, он втайне от всех корпел над рукописью своей первой многоактной комедии. Смедеревский опыт оказался весьма кстати. Комедийная схема обрастала живыми подробностями, удачно подхваченными словечками, фразами.
Поставив точку (не последнюю — в течение последующих пятидесяти лет комедия будет еще не раз переписываться), Нушич аккуратно завернул первенца в бумагу и отправился в дом Иличей.
Первым узнал о комедии его лучший друг, Воислав Илич. Нушич попросил его «организовать форум, перед которым можно было бы прочесть вещь». И Воислав решил, что этот форум лучше всего было бы составить из Милутина Илича, Владимира Йовановича, который уже тогда был признанным сатириком, и Косты Арсениевича, печатника, поэта-социалиста. Драгутина Илича в то время в Белграде не было.
Воислав оставил рукопись у себя, и вскоре «форум», расположившийся в тени орехового дерева в саду Иличей, внимательно слушал молодого драматурга…
Внимание это, смешанное с удивлением, росло от сцены к сцене. Воислав гордился своим другом и немного завидовал ему — всего год назад он тоже написал и представил в Народный театр свою первую драму, но, получив отказ, предал ее кремации.
Этот худенький юноша Алкивиад Нуша неожиданно написал совершенно зрелое произведение…
Первая комедия, «Народный депутат», создана Браниславом Нушичем в девятнадцать лет, последнюю, «Власть», он начал в семьдесят три года. Между этими двумя произведениями пролегла человеческая жизнь, полная тревог и событий. Пятьдесят три года — это целая историческая эпоха, насыщенная социальными потрясениями и кровавыми бойнями. Нушичем написаны за это время десятки и десятки пьес. Но, удивительное дело, уже в первой комедии мы находим все самое характерное для дальнейшего творчества драматурга…
Молодой Нушич как-то сразу цепко ухватился за свою главную тему — тему власти. С этой вершины, решил он, анатомия и психика общества просматриваются лучше всего. Деньги? Богатства в конечном счете тоже наживаются ради власти. Любовь? Как она немощна, каким испытаниям подвержена в могучей игре честолюбий… В лучшем случае это превосходная комедийная закваска, помогающая устроить веселую путаницу.
…Провинциальный городок в преддверии выборов в народную скупщину. Местный торговец Еврем Прокич весь во власти честолюбивых планов — капитал нажит, теперь пора и в депутаты. Он не очень-то грамотен, читает чуть ли не по слогам, но удачлив. А тут еще окружной начальник получил из Белграда «секретное распоряжение найти кандидата посговорчивее». И Еврем начинает «устранять» возможных кандидатов. Проявляя незаурядные демагогические способности, он шантажирует соперников. Правительственная партия опирается на именитых людей города. Но у каждого рыльце в пушку. Тот подделал завещание, тот торговал из-под полы спиртом, тот поставлял в армию гнилое мясо… Предыдущий депутат, используя свое положение, неплохо нагрел руки на всяких махинациях и «насажал в общине всю свою родню на теплые местечки — от протоиерея до живодера».
Предвыборную кампанию проводят полицейский чиновник Секулич и бывший сборщик налогов по кличке Срета Нумер 2436.
— Ты думаешь, мне обидно что меня зовут Срета Нумер 2436,— говорит он Еврему Прокичу. — Это номер судебного дела, по которому я отсидел год в тюрьме. Так знай, уважаемый, в нашем городке именно этот номер оказался счастливым. Вот ты скажи, обошлось без меня хоть какое-нибудь дело? Скажи, скажи! Надо, скажем, распустить ложный слух по городу — подай сюда Срету. Надо сорвать какое-нибудь политическое собрание — опять же подай сюда Срету. Кто фальсифицирует избирательные списки? Срета. Кто опротестовывает неугодные правительству выборы? Опять Срета. Я уж и не считаю таких мелочей, как распространение листовок, свидетельствования в суде, приветственных телеграмм правительству, а также телеграмм с протестом против насилия…
Такое саморазоблачение может показаться наивным приемом молодого драматурга. Но это не совсем так. Власть, политический механизм держится на демагогии и откровенных негодяях. Идеалисты хороши в советах и салонах, но в махинациях, с которыми неизбежно связана политика, они оказываются неповоротливыми и ненадежными. Афишируемое негодяйство — это что-то вроде визитной карточки, свидетельствующей о «призвании» ее обладателя. Чтобы было известно, к кому обращаться в случае нужды. И Нушич неоднократно обыгрывает этот прием в своих комедиях. Опережая события, приведем пример из следующей комедии Нушича, ставший классическим. Начальнику подают визитную карточку: «Алекса Жунич, уездный сыщик». «Да что он, с ума сошел! — восклицает начальник. — Кто же это в открытую говорит, что он сыщик?» И начальнику объясняют: прежде, мол, этот человек скрывал, что он сыщик, и поэтому ничего не знал, а теперь же все ему наговаривают друг на друга.
Срета Нумер 2436 превосходно знает, что он нужен Еврему Прокичу. Он учит его всевозможным способам нажиться в депутатском положении, оговаривая и свою долю. Еврем не столь откровенен. Он бормочет, что «дело не в заработке, а так… доверие народа, почет».
Доверие народа… «Гм!.. Доверие, брат, это такой же товар, как и все остальное. Брось его на весы, посмотри, сколько потянет, вынимай кошелек и плати».
Сербия еще только узнавала вкус демократии, но в свои девятнадцать лет Нушич был уже достаточно зорок, чтобы разглядеть, что за пышным фасадом раззолоченной демагогии прячутся удушливые темные чуланы. Впоследствии Нушичу за его сарказм не раз доставалось не только от правительственных, но и от оппозиционных газет, считавшихся «для своего времени прогрессивными». В «Народном депутате» Нушич как бы предусмотрел это, вложив в уста одного из персонажей ядовитую фразу: «по политическим мотивам у нас кого хочешь можно отругать…» Но пока он считал себя сторонником радикалов, которые взяли на вооружение любимого им гоголевского «Ревизора» в борьбе против беззакония и коррупции.
Для Нушича вся буржуазная демократия — комедия. Вряд ли юный драматург был силен в социальных науках, но чутье художника подсказывает ему, что все это неспроста, что какая-то сила руководит перевоспитанием людей, стараясь убить душу, принципы, творчество, превратить их в искателей материальных благ…
«Прежде, если кто кого ненавидел, то уж ненавидел как собаку — не на жизнь, а на смерть. А теперь все стало куда мягче. Разве ты не видишь, что теперь в любом деле компаньоны из разных партий? На вывеске торгового заведения, например, читаешь: „Симич и Петрович“. Спросишь, кто такие, и оказывается, что Симич — это правительственная партия, а Петрович — оппозиция. Вот и попробуй, обойди их поставками! А то еще… Тесть Павлович за правительство, а зять Янкович за оппозицию. И все идет как по маслу. Тесть — депутат, зять — окружной начальник. Или зять — депутат, а тесть — председатель общины. Наловчились люди!..»
Когда дело касается власти, беспринципность фетишизируется. Бюрократы готовы задушить оппозицию собственными руками. Но попробуй та же оппозиция прийти к власти, и они тотчас станут ее верными псами. Партии уходят и приходят, а бюрократы остаются. Полицейский чиновник Секулич в комедии «Народный депутат» свою беспринципность даже считает достоинством.
«Говорят, Секулич служит всякой партии. Ну, и что? Я человек военный, и воспитан по-военному. До сих пор был в одной части, а теперь перехожу в другую. Не мое дело выяснять, кто таков теперь мой начальник. „Слушаюсь!“ — и всё!»
Почти в одно время с чеховским унтером Пришибеевым (1885) бывший жандарм Секулич, чувствуя себя опорой режима и презирая даже партийных бонз, говорит: «Мы еще посмотрим на этих образованных, когда дело дойдет до такой свалки, как выборы. Тогда они все в кусты, а Секулича вперед! А мне что? Я выйду перед народом и „Смирно! Народ, по порядку рассчитайсь!..“»
Нушич смеется над газетами, общественным мнением, партиями, бюрократией, скупщиной…
Срета Нумер 2436 предлагает Еврему Прокичу представить себе депутатское будущее и попробовать произнести речь, якобы обращенную к скупщине.
«Еврем. Я, братья мои, долго думал над тем, как покончить со всеми этими беспорядками, которые укоренились в нашей стране, и пришел к заключению, что лучше всего отдать этот вопрос на рассмотрение правительства, пусть оно само об этом подумает.
Срета(одним голосом). Правильно! (Другим голосом.) Неправильно! (Одним голосом.) Да, да! (Другим голосом.) Нет, нет! (Одним голосом.) Пока вы были у власти, вы разорили всю страну! (Другим голосом.) Молчите, вы — предатели! (Одним голосом.) Кто предатель? (Другим голосом.) Ты предатель! (Одним голосом.) А ты — вор и подхалим! (Своим голосом.) Раз! Раз! (Бьет по воздуху, размахивает руками, пока наконец не ударяет по щеке Еврема. Затем звонит во всю мочь.) Тихо! Тихо! Успокойтесь, господа! Прошу вас, уважайте достоинство этого дома! Господин депутат, давший пощечину другому депутату, вызывается для того, чтобы взять пощечину обратно… Скупщина принимает пощечину к сведению и переходит к следующему вопросу!
Еврем(все это время удивленно смотрит на Срету). Что с тобой?
Срета. Хочу, чтоб ты, брат, получил полное представление о нашей скупщине. Знаешь, там обычно после всякой значительной речи начинается свалка. Одни кричат: „Правильно!“, другие: „Неправильно!“ А потом одни кричат: „Ты предатель“, другие: „А ты вор“. А потом один депутат бьет по щеке другого, и только после этого переходят к следующему вопросу».

И это не преувеличение, не комический гротеск. Юный Нушич почти энциклопедичен во всем, что касается политической жизни страны. Писатель Бора Глишич, изящно проанализировавший политическую обстановку времен Нушича, предлагает полистать стенограммы заседаний скупщины:
«— Если вы будете продолжать клеветать на нас и называть грабителями, то быть вам битыми!
— Призываю господина министра к порядку и предлагаю воздержаться от непарламентских выражений.
— Министр угрожает кулачной расправой!
— Кто вам угрожал?
— Я вот что вам скажу. Если уж дойдет до драки в скупщине, быть крови…»
В тех же стенограммах господа депутаты обзывают друг друга мерзавцами и пьяницами, затем следует констатация факта… «И между депутатами началась драка. Дрались чем попало…».

Городок бурлит. Подкупы, шантаж, негодование оппозиции… Нушич показывает весь город, не выходя за пределы дома Еврема Прокича. Уже в самой экспозиции комедии содержатся все сюжетные завязки, позволяющие драматургу делать неожиданные повороты и легко сводить концы с концами.
Кандидат оппозиционной партии молодой адвокат Ивкович — квартирант Еврема Прокича. Он влюблен в дочь Прокича Даницу и уже успел посвататься. Дом Еврема Прокича, штаб двух соперничающих партий, становится ареной трагикомической борьбы. Любовь молодых людей путает все карты, помогая Нушичу превратить выборы в откровенный фарс.
Комические герои Нушича обычно простоваты. Таков и Еврем Прокич. И по простоте своей он попадает в самые неловкие положения. Вот он мучается над составлением предвыборной речи, но не может написать ни единого слова. А дочь говорит, что у ее жениха (конкурента Еврема) «дивная» речь. «И такая речь лежит без дела», — говорит Еврем, берет ее у будущего зятя со стола и зачитывает избирателям. Из уст кандидата правительственной партии толпа слышит подстрекательскую речь:
— …Мы, братья, должны вести упорную и решительную борьбу против существующего правительства, не желающего прислушиваться к желаниям народа… Наша страна погрязла в долгах и разорена, законы не соблюдаются, народ голый и босый… А поэтому позвольте мне вместе с вами воскликнуть: «Долой правительство!»
Пройдохи объедают его, выманивают деньги. Его вынуждают пустить клевету, будто его будущий зять — развратник, лавку обкрадывают. И в довершение всего Прокича прокатывают на выборах…
Выборы в Сербии обычно проходили очень бурно. Сообщения газет напоминают реляции с поля битвы. В ход пускалось всевозможное горячее и холодное оружие. Ежедневно сообщалось о числе убитых по избирательным округам.
«Бог ты мой, — восклицает Еврем, — ведь вот что бывает, когда народ просыпается!»
Вероятнее всего, что Нушич все-таки был в Смедереве во время общесербских выборов, состоявшихся 7 сентября 1883 года. Именно на этих выборах победила оппозиция — радикальная партия. Во время выборов напредняки прибегали к самым изощренным махинациям. Процветали подкупы избирателей и подделки списков. Многие услужливые чиновники внезапно получили повышение.
Но и радикалы не сидели сложа руки. Газета оппозиции «Самоуправа» (от 20 августа 1883 года), обращаясь к крестьянам, писала: «…появится начальник — гоните его. Но он может привести с собой солдат — гоните и солдат…»
Король Милан, проигрывавший целые состояния на немецких курортах, вернулся в Белград. Правительство напредняков подало в отставку. Новое правительство было поручено составить консервативному генералу Николе Христичу, прозванному в народе «мясником». «На сербскую конституционность надета красная жандармская фуражка», — писала «Самоуправа».
И все же 21 сентября собралась новая скупщина. И выбрала председателя. Но на другой день министр Пантелич прочитал ей два королевских указа. Первым скупщина объявлялась открытой, а вторым — закрытой. Насовсем. И даже двери здания были заколочены.
Не прошло и месяца, как в Восточной Сербии вспыхнуло крестьянское восстание, втайне подготавливавшееся радикалами. Поводом его был приказ короля изъять у крестьян оружие, розданное им перед войной с турками.
«Мясник» Христич залил страну кровью. Вожди радикалов сами испугались восстания и не пошли до конца. При первых же тревожных известиях Никола Пашич эмигрировал, а Пера Тодорович и другие лидеры были приговорены к смертной казни, замененной впоследствии длительным тюремным заключением. Оппозиционные газеты были закрыты окончательно. Приостановлено действие конституции. Сербия была «умиротворена» на несколько лет.

* * *

Судьба «Народного депутата» хорошо известна по рассказу самого драматурга. В тот осенний день «форум» под ореховым деревом похвалил юного драматурга, а поэт-социалист Коста Арсениевич был даже в восторге.
Сценой тогда правили романтики Джордже Милетич, Матия Бан, Милош Цветич и Милорад Шапчанин. Их напыщенные произведения до отказа забивали репертуар Народного театра. Они расхваливали друг друга, а Бана даже называли «сербским Шекспиром». Но уже появился Милован Глишич с первой реалистической пьесой «Обман», и театр ждал Нушича.
А девятнадцатилетний комедиограф просто-напросто боялся явиться пред грозные очи важного директора Народного театра. Он боялся, что Милорад Шапчанин, «типичный бюрократ, увидев безусого юнца, заранее проникнется недоверием к пьесе». И Нушич передал ему рукопись через приятеля, актера театра.
«Следует упомянуть, что моя рукопись, озаглавленная „Народный депутат“, а по сюжету представлявшая собой осмеяние политической борьбы, выборов и депутата правительственной партии, попала на стол директора театра как раз в тот момент, когда политические страсти в стране достигли кульминационного пункта, нашедшего свое выражение в открытом восстании, которое как раз в то время жестоко подавлялось в Восточной Сербии. И вот такая рукопись попала к директору, воплощению лояльности и лицемерному стороннику существующего порядка и правительства. При таких обстоятельствах пьеса, явившаяся для того времени настоящей революцией, должна была отправиться в архив непрочитанной. И только благодаря одному обстоятельству она все же была отдана рецензентам для оценки. В то время в общественных кругах развернулась острая кампания против политики, проводимой управлением театра, которое не только не поддерживало отечественные драматические произведения, но и оттесняло их на второй план. Шапчанин, как никто, обращавший внимание на общественное мнение, хотел, конечно, оградить себя от нападок и забаррикадироваться рецензиями специалистов, и поэтому моя пьеса попала в руки Милована Глишича и Лазы Лазаревича, которые должны были дать о ней свои отзывы. В совете и в театральных кругах заговорили о пьесе, появившейся в период, когда на сцене безраздельно господствовал романтизм, и уже одним этим представлявшей собой революционное, а если учесть политическое положение в стране, то почти нигилистическое явление».

О пьесе говорили даже известные политики и литераторы, собравшиеся однажды у рецензента пьесы Лазы Лазаревича — знаменитого писателя, полковника медицинской службы и личного врача короля Милана. Доктор Владан Джорджевич, бойкий литератор и будущий глава правительства, спросил хозяина дома:
— Ты прочитал, Лаза, этого самого «Депутата»?
— Прочитал.
— И что скажешь?
— Хорошая домашняя фасоль, но без приправы, — ответил Лазаревич.
— Ну, уж если она хорошо приготовлена, заправить ее нетрудно.
Вскоре на титульном листе комедии появились и официальные заключения. Мнение Милована Глишича было изложено коротко: «Хорошо. Кое-что сократить и смягчить, а язык исправить». Лазаревич написал более пространно: «Первая юношеская вещь, но заслуживает всяческого внимания. После некоторой редактуры и переработки будет ценной новинкой отечественной драматургии. Предлагаю совету театра отнестись с должным вниманием к молодому автору, который обещает будущего комедиографа».
Шапчанин отнесся к Нушичу «с должным вниманием». Но о постановке пьесы не было и речи. Директор не жалел ни советов, ни поучений. Долгие отеческие наставления завершались всякий раз одинаково. Бранислав уносил рукопись домой, «смягчал», исправлял, выбрасывал куски и… снова приходил за наставлениями.
Мытарства начинающих драматургов, видимо, одинаковы во всех странах и во все эпохи.
«Наконец, когда были исправлены последние „где“ и „как“, Шапчанин заявил мне, что пьеса определенно включается в репертуар, но только надо потерпеть, так как „временные“ политические обстоятельства не позволяют поставить ее теперь же. Между тем эти „временные“ политические обстоятельства тянулись годами, как и вообще тянутся у нас „временные“ трудности».
Шапчанин хитрил. Осторожный театральный бюрократ решил заручиться еще одной «рецензией». Под секретным номером пакет с пьесой был доставлен в министерство полиции. В сопроводительной бумаге содержалась просьба сообщить:
«…как министерство расценило бы показ подобной пьесы на государственной сцене… не находит ли министерство, что в пьесе есть элементы, которые могли бы оказаться провокационными и послужить поводом для различных антигосударственных манифестаций».
Нушич надолго потерял из виду свою комедию. Можно только догадываться, как она кочевала из одной полицейской канцелярии в другую, обрастая «входящими и исходящими», и совсем бы затерялась, если бы не попала в руки полицейскому Тасе Миленковичу, который сам пописывал в неслужебное время, а посему счел себя обязанным тоже отнестись к комедии «с должным вниманием» и вернул ее в театр.
Но тем временем прошли годы.
Весь конец 1883 года и начало 1884 года Нушич вел довольно рассеянный образ жизни, без конца правил «Народного депутата», кропал иногда вирши и ухаживал за девицами. Остроумец пользовался успехом, несмотря на малый рост. На фотографиях он предстает перед нами этаким богемным львом с роскошной гривой волнистых волос, отросших по самые плечи, умными насмешливыми глазами, крупным носом, ямкой на мощном подбородке и изысканно повязанным громадным бантом на шее. Вскоре над его верхней губой появилась черная щеточка усов, с которой он уже не расставался до конца жизни.
Он проводит много времени в «Дарданеллах», расширяя круг знакомых, редактирует иллюстрированную газету «Српче», помещая в ней не очень удачные стихи и притчи… Но уже в начале октября 1884 года Нушич просит ректорат Великой школы выдать ему «свидетельство» о том, что он «слушал в течение двух лет лекции на юридическом отделении Великой школы». Справка ему была тотчас выдана, он уехал в австрийский город Грац и записался в тамошний университет.
Причины его отъезда, как и пребывание в Граце, полны неясностей. Родственники Нушича предполагают, что он поехал по настоянию отца, пожелавшего, чтобы его любимец «получил европейское воспитание и образование». Однако это маловероятно, хотя бы по той причине, что Нуша еле сводил концы с концами и не мог обеспечить сына.
В далеком Граце Бранислав Нушич тосковал и бедствовал, о чем свидетельствует стихотворение «Горькая слеза», в котором он выразил тоску по Сербии и жаловался, что у чужбины «ледяная грудь».
Есть и еще одно свидетельство бедственного положения нашего студента — история, рассказанная в старости Милорадом Павловичем-Крпой, который много лет был приятелем Нушича:
«Уезжая за границу, Бранислав Нушич захватил с собой скрипку. В Граце он разыскал своего приятеля Недельковича, который его на первое время поселил у себя. Но хозяйка квартиры противилась, пока Нушич не пообещал ей платить двадцать крон в месяц. Обещание-то он дал легко, но выполнял его нерегулярно. Возмещать убытки был принужден товарищ, поскольку Нушич был его гостем. Чтобы вернуть товарищу долг, Нушич в один прекрасный вечер появился со скрипкой во дворике небольшой пивной по соседству и сыграл посетителям ее сербскую мелодию. Аплодисменты воодушевили его еще на несколько вещей, а хозяин Карло угостил его ужином и выдал в качестве гонорара одну крону. Так Нушич всю осень 1884 года, играя на скрипке, подрабатывал себе на квартиру и кормился».

Мне удалось выяснить, что Нушич действительно немного играл на скрипке.
Предположение, что Нушич оставил Великую школу из-за неприятностей, которые причиняло ему начальство вследствие его политической деятельности, остается пока предположением.
Достоверно известно, что будущий дипломат научился довольно сносно говорить по-немецки и в качестве признанного писателя был избран секретарем студенческого литературно-научного общества «Србадия», объединявшего студентов-сербов. Это обществе уже существовало лет десять, на его заседаниях читали свои первые труды многие впоследствии именитые сербы, получавшие образование в Граце. В 1876 году здесь прочел свою работу «О капиллярных сосудах» Никола Тесла, ставший всемирно известным инженером и ученым.
Нушич тоже читал свои сочинения, и наибольший успех имел цикл стихов «Под струны Леля». Цикл назывался у Нушича довольно претенциозно: «букетом», который состоял из «цветов». «Цветы» были сатирические, юмористические, любовные, социальные и даже разукрашенные восточным орнаментом. По форме это было подражание сербским народным лирическим песням. По совету товарищей Нушич предложил «букет» только что возникшему журналу «Стражилово», где он и был опубликован в июле 1885 года. Через год Нушич послал в журнал и второй «букет», но уже из Белграда, в который вернулся после пятимесячного пребывания в Граце.
Судя по формуляру Нушича (Nuscha Alcibiades Bronislaus), в Граце он жил на Найденгассе, 5, и слушал лекции на немецком языке профессора Августа Тевеса (римское право), доктора фон: Майнонга (практическая философия) и доктора Франца Кронеса (австрийская история). Экзаменов никаких не сдавал.

* * *

Чтобы напомнить читателю, что нашему «признанному» литератору нет еще и двадцати, расскажем комический эпизод, случившийся с ним тотчас по возвращении из Граца. Мать положила спать только что приехавшего сына в «зале», парадной комнате, в которой принимали гостей. Там стояла банка с вареньем. Бранислав взял банку, чтобы полакомиться. Но тут вдруг послышались шаги возвращавшейся матери, и юноша нырнул вместе с банкой под одеяло. Вскоре его сморил молодой сон. Ворочаясь, он раздавил банку, и утром мать застала его спящего и всего облепленного вареньем.
В феврале 1885 года Нушич вернулся на юридический факультет Великой школы. Пора было бы уже подумать и о подготовке к экзаменам, но тут подвернулось старое увлечение. Театр. Поразительно, какая энергия просыпалась в Нушиче во все поры его деятельности, если представлялась возможность взяться за какое-либо театральное начинание. Уже через месяц после приезда из Граца он организовал студенческую любительскую труппу, а 20 апреля выступил с ней в шиллеровском «Дон Карлосе» на сцене Народного театра. И получил новый удар. На этот раз слева.
Студенческая труппа подготовила три спектакля. Руководил студентами известный актер и режиссер Народного театра Тоша Йованович. Мужественно красивый, с великолепным голосом, он совершил молниеносную карьеру — за два года из ученика парикмахера вышел на главные роли в театре. Публика наслаждалась игрой этого самородка в пьесах Гёте, Гюго и Шекспира.
Нушич было прорвался в первые любовники, но Йованович быстро осадил его. Пришлось перейти в комики. 1 мая Нушич играл слугу Йована в комедии Трифковича «Любовное письмо», а потом — Герика в «Докторе Робине» Премаре.
Впрочем, «Дон Карлос» с Нушичем в главной роли имел успех.
Публика устроила дилетантам овацию. Но уже на другой день социалист Мита Ценич выступил в своей газете «Час» со статьей «Новый дебют нашей молодежи», раскритиковав любительское начинание Нушича и его товарищей. Он строго осудил молодежь, которая увлекается театром в ущерб ученью. «Разве у молодежи после бильярда и кафан остается так много времени, чтобы еще появляться перед публикой в качестве актеров?» — саркастически спрашивал Ценич.
В газете завязалась полемика. Цитируя афишу, в которой говорилось, что студенты ставят «Дон Карлоса», «вдохновленные любовью к родине и искусству», Ценич ссылался на авторитет Светозара Марковича. «Как забава, театр — вещь хорошая, но для просвещения — это нуль». Он отрицал полезность театра для нации, ставя его в один ряд с «хождением по канату и цыганской музыкой».
Нушич ему ответил (номер газеты, к сожалению, не сохранился). Ценичу пришлось признаться в ошибке, пересмотреть свои взгляды на увлечение театром. Однако он не преминул поддеть Нушича, напомнив ему, что когда-то отверг одно из его «сочинений»…
Юмористическая газета «Брка» («Усач») извлекла максимум из этой перепалки, поместив два анекдота и шутливую телеграмму. Вот один из анекдотов:
«В Великой школе.
Профессор(входя). Что это? Почему все бритые?
Ассистент. Это актеры.
Профессор. А что им надо?
Ассистент. Передислокация.
Профессор. Говорите яснее, не понимаю.
Ассистент. Так уж получилось. Студенты заменили актеров, а актеры пришли учиться…»

Такая реакция общественности требует пояснения.
Впоследствии Нушич писал:
«Из русских писателей — Чернышевского, Тургенева и Гоголя, которые тогда были самыми популярными, — первый был любимым писателем новых людей, последователей Светозара Марковича; Тургенев стал любимцем читающей интеллигентной публики… а Гоголь был писателем всей тогдашней молодежи, которую вдохновляла его острая сатира, особенно та, что была направлена против русской бюрократии. В гоголевских типах молодежь видела нашу бюрократию…»

Называя себя, подобно русским собратьям, «новыми людьми», молодые сторонники радикалов считали обязательным знать русский язык и читать русские книги. Под влиянием русской литературы создавалась сербская реалистическая литература. Однако проповедь рационализма, взгляды русских публицистов, перенесенные на сербскую почву Светозаром Марковичем, получили в студенческой среде, опекаемой официально преследуемыми и тем более сильными в духовном отношении радикалами, какое-то сверхрационалистическое звучание.
Политика и естественные науки возводились «новыми людьми» на пьедестал, искусство презиралось, если оно не было средством пропаганды. Причем эти веяния без всякой зримой границы смыкались с обывательским мнением о человеке искусства, как о прощелыге.
Радикальный лидер Пера Тодорович в свое время, вторя Писареву, даже написал статью под названием «Уничтожение искусства». Дело дошло до того, что некоторые «новые люди» стали вообще презирать литературу как бесполезную буржуазную роскошь. А для самого Перы Тодоровича две сосиски, возможно, и в самом деле были ценнее целого Шекспира, а пара сапог полезнее всех произведений Пушкина.
В 1932 году, выступая перед спектаклем студенческой труппы, Нушич вспоминал об обстановке, царившей в университете пятьдесят лет назад:
«…Подули какие-то странные, ультрареалистические ветры, проповедовалось уничтожение эстетики, а поэзия была выброшена на улицу как ненужная безделка. В то время посвящать себя искусству казалось зазорным, считалось профанацией, на нас показывали пальцем, нас считали еретиками. Поговаривали, не выбросить ли нас из университета, как недостойных. В университете состоялись митинги, на которых призывали отречься от нас, оградиться от нашего губительного влияния, а наши матери озабоченно плакали — боялись, что их дети пропадут, став комедиантами…»

Опасения матерей были напрасны. Актеры-любители впоследствии вырастали в профессоров университета, дипломатов. А Павлу Маринковичу, новому другу Нушича, даже предстояло стать министром.

* * *

Срок службы в армии, по сербским законам, для студентов был сокращен до одного года, отбывать его разрешалось по частям, в каникулярное время. Однако летом 1885 года король приказал призвать всех студентов старше двадцати лет.
Бранислав Нушич прошел медицинскую комиссию и поступил вместе с другими студентами под начало капрала Любы. Юмориста всегда удивляла логика военных медицинских комиссий: «неспособных жить она объявляет неспособными умереть, а способных жить она признает способными умереть».
Так или иначе, Браниславу пришлось расстаться со своей живописной шевелюрой. Его обрядили в необъятные штаны, рукава мундира болтались, как у Арлекина. Настоящий «Флоридор из оперетты „Мадемуазель Нитуш“», — вспоминал Нушич.
«Первую неделю служения отечеству мы не испытывали ностальгии. Мы легко переносили боль разлуки с домом, но не с кафаной и белградскими улицами. Каждый из нас хотел появиться на улице в военном одеянии. У меня тогда был небольшой флирт с барабанщицей из чешского оркестра, который играл в „Коларце“, и я представлял себе, как импонировало бы этой маленькой толстенькой барабанщице братской славянской народности, если бы я появился в мундире сербского солдата…».

Но в город новобранцев стали пускать не раньше, чем капрал Люба обучил их строевому шагу и умению отдавать честь. После принятия присяги стали увольнять в город. Однажды Нушич засиделся в «Коларце» и не поспел вовремя в казарму. Пришлось с товарищем пролезать «в какую-то дыру в крепостной стене за башней Нейбоши…».
Строевые и прочие занятия проводились каждодневно в широком рву на Калемегдане, под самыми стенами крепости. Капрал Люба упорно добивался единообразия, необходимым условием которого было искоренение дурной привычки… думать.
— Солдату думать не положено! — объяснял капрал. — Что бы делал господин майор, если бы мы все думали?! Солдат должен слушать и исполнять, а не думать!
«Как только ты надел форму и перестал думать, ты уже не человек, а солдат, тебя ставят в строй и прежде всего учат равняться. Цель равнения, которому в армии уделяется особое внимание, состоит в том, чтобы всех подравнять по ниточке и приучить не вылезать вперед. Воинские начальники тратят очень много сил времени на привитие этих полезных навыков, так что в конце концов стремление к равнению входит в привычку. Но все же, стоит только человеку расстаться с армией, как он сразу же утрачивает эту замечательную привычку. Вероятно, это происходит потому, что в жизни гораздо больше ценится стремление вылезти вперед».

Капрал Люба был философ.
— Солдат состоит из теории и практики, — говорил он.
Он научил новобранцев стрелять из винтовки, разъяснил, что такое государство и что такое скребница…
Видимо, Нушич был неплохим солдатом, потому что вскоре его самого произвели в капралы. Событие, послужившее причиной такого возвышения, никого не порадовало. Военному сбору пора было уже кончиться, но распустить студентов и не подумали, а в сентябре военный министр приказал призвать даже тех, кто вообще отслужил свой срок. Занятия в Великой школе так и не начались.
Началась война…
6 сентября 1885 года гарнизон города Филипполя (ныне Пловдив) восстал против власти султана, а 8 сентября болгарский князь Александр I Баттенберг присоединил Восточную Румелию, объявив себя князем Северной и Южной Болгарии. Население страны увеличилось на восемьсот тысяч человек. Это считалось нарушением Берлинского договора.
Король Милан покинул венские кабаки, срочно прибыл в Белград и в тот же день объявил чрезвычайное положение. Подстрекаемый Австрией, он заявлял, что нарушено «политическое равновесие» на Балканах. Царское правительство повелело вернуться в Россию всем русским офицерам и унтер-офицерам, обучавшим болгарскую армию. А турки и не думали наказывать своего непокорного вассала, собираясь таскать каштаны из огня руками сербов.
И сербский король двинул свои войска к восточной границе.
Бранислава отпустили попрощаться с родными. Всюду на улицах он видел возбужденных людей, обсуждавших тревожную весть. Знакомые останавливали его, и каждый говорил о своих делах, но всем эта война была непонятна и не нужна.
Прощание было тягостным. На рассвете ранец на плечи — и в дорогу, на фронт.
Мать крестится, бросая взгляды на икону.
— Господи! Возложи грехи на нас, стариков! Господи, прости детей!
Она поднимается, зажигает лампадку и опять крестится на икону святого Георгия, покровителя дома Нушей.
«Посреди нашей низкой комнатки стоит маленький стол. Мерцает пламя свечи, и тени сидящих за столом пляшут по стенам. На столе очищенные яблоки, печеные каштаны и другие лакомства, — все, все, что я люблю, — как будто я могу съесть это сразу. Во главе стола — отец. Седой, нахмуренный, он молча барабанит пальцами по табакерке и что-то вычерчивает на ней ногтем. Около него — мать. Она угощает меня то тем, то другим; голос ее дрожит, и она старается сдержаться, чтобы глаза и рот не выдали ее чувств. Тут же сидит сестра, глаза ее полны слез. Рядом с ней младший брат, веселый и любопытный мальчуган. В то время как старшие сосредоточенно молчат или говорят о вещах, не имеющих отношения ни ко мне, ни к моему отъезду, ему не терпится расспросить о самом страшном.
— А что, на войне каждый должен погибнуть, да? А как вы стреляете? Лежа? А правда, что убитых хоронят с почестями?
Напрасно его одергивают, просят помолчать, напрасно пытаются отвлечь разговорами на другую тему, он, не получив ответа на свои вопросы, повторяет их снова и снова.
Но страшнее всего, когда все вдруг замолкают. По пяти минут длится жуткая тишина, нарушаемая лишь частым, прерывистым дыханием матери. Отец торопливо затягивается и пускает дым; мать делает вид, что увлечена каким-то делом: чистит яблоко или снимает нагар со свечи; часы в соседней комнате размеренно отсчитывают время; на озабоченных лицах играют бледно-желтые отблески пламени; на стенах вздрагивают неясные тени. Иногда вдруг на оконной занавеске мелькнет какая-то тень, и у самого дома послышатся тяжелые шаги прохожего.
Странно, что при таких обстоятельствах никому не удается найти тему для беседы. Разговаривают сердца и души, а когда разговаривают они — нужна тишина.
— Ты будешь нам писать? — спрашивает сестра и берет мою руку.
— Буду! Конечно, буду!
— Пиши! — поддерживает ее маленький братишка. — Пиши! Если кого-нибудь убьют, ты обязательно сообщи…
Чем дальше по кругу двигалась стрелка часов, тем заметнее менялись лица моих родных. Мать не сводила с меня мокрых от слез глаз и никак не могла насмотреться. Мне становилось не по себе от этого пристального взгляда, постоянно обращенного в мою сторону.
Надо было прилечь, хотя бы на часок. Когда я проснулся, на улице еще стояла темная ночь. На столе догорала свеча, а за столом сидел отец, так и не вставший с места. Перед ним возвышалась гора окурков и пепла. Дым, заполнивший комнатку, колыхался в воздухе, словно облако.
Утренняя заря теснила ночь, пламя свечи становилось все бледнее и бледнее. Между занавесками с улицы пробился тонкий луч света; лампадка под иконой начала потрескивать, и в нее подлили масла…
Когда настало время уходить, у отца вдруг задрожал подбородок. Он хотел мне что-то сказать, но не смог. Я почувствовал, как он прикоснулся холодными губами к моему лбу, к щекам… Это как первый укол ножа, когда его вонзают в тело: сначала больно, а потом режь сколько хочешь…
…Больше я ничего не помню!.. Знаю только, что брат помог мне надеть ранец. С трудом я вырвался из объятий матери и, не оглядываясь, пошел быстро-быстро…».

Дождь лил как из ведра. В намокших палатках солдаты резались в карты, усевшись по-турецки и прилепив к солдатскому ботинку грязную самодельную свечку. Над одним из солдат палатка протекала. Он поставил себе на живот котелок и лежал не двигаясь. Капли булькали в котелке, а солдат курил и посмеивался… Капрал Нушич записывал солдатские рассказы. Через несколько дней против записей появлялись пометки — убит, убит, убит…
Когда часть вышла из города Пирота, солдатам объявили, что началась война… Это было второго ноября.
Сербские войска пересекли болгарскую границу и вошли в Цариброд.
«…B кривой улочке стоит одинокая хибара без трубы, — писал Нушич в своих „Рассказах капрала“. — В ее соломенную крышу, завалившуюся одним краем на землю, воткнут прутик, к нему привязан кусок грязной тряпки — белый флаг, знак сдачи…
Двери открылись сами, и сквозь полутьму, царившую в этой лачуге, я сначала увидел только тревожные светлые глаза, а уж потом дрожащего пожилого мужчину, который сидел на рогоже и прижимал к себе детей. Он тотчас вскочил, подбежал к нам и стал целовать руки и колени. Стены внутри были покрыты толстым слоем сажи. В уголке свалены небольшое корыто, кусок рядна и еще какая-то утварь; в другом углу видна лужица, рядом вязанка камыша и топор. Тяжелый запах, смрад, сырость.
Хозяин был бос, в грязной изодранной одежде. Глубоко запавшие глаза его слезились и покорно молили; покаянное лицо напоминало икону; большие жилистые руки обнимали детей. Девочка со смуглой кожей и красивыми влажными глазами была совсем голая, второй ребенок был завернут в какую-то тряпку. Оба дрожали от холода и страха.
Мы спросили, кем приходятся ему эти малыши. Хозяин тупо, с ужасом посмотрел на нас и еще крепче обнял детей. На глазах у него снова появились слезы, нижняя челюсть задрожала, и он сипло проговорил:
— Я сдаюсь!
Он выставил белый флаг в знак сдачи. Бедняга! Неужели он думал, что есть враги более страшные, чем его судьба. Несчастный!..»

До Сливницы сербы везде имели успех. Победа над болгарами казалась легкой и несомненной. У Сливницы сербов ждало девятнадцатитысячное болгарское войско. Не выдержали прежде всего… нервы короля Милана. Он бежал, увлекая за собой штаб и армию. Первый же серьезный бой показал непопулярность этой войны в народе. Король сообщал в Белград фиктивные сведения о своих победах, но болгары уже ступили на сербскую землю. На сцене появился австрийский посланник граф Кевенгюллер, который от имени Европы предложил болгарам прекратить военные действия. 16 ноября было заключено перемирие. Война продолжалась тринадцать дней.
Нушич жестоко простудился и попал в нишский госпиталь. Он продолжал делать записи. У него не было записной книжки, я поэтому приходилось писать на клочках бумаги, на рецептах, на обратной стороне отцовских писем.

* * *

«27 ноября
Не так угнетает меня болезнь, как мертвая госпитальная тишина. Даже если кто-нибудь из больных говорит, то совсем тихо, почти шепчет. После первых же слов раскашляется, и этот сухой кашель громко раздается в высокой и просторной госпитальной палате. Послышится голос или заскрипят двери, проедет под окном телега или застонет больной — вот и все звуки. А время тянется медленно, очень медленно. Ох, сколько пройдет времени, пока большая стрелка часов один раз проползет по кругу… Вечность, целая вечность.
А больничный запах! А изможденные лица, виднеющиеся из-под одеял, и желтые, как воск, костлявые руки, протянутые из-под простыни к стакану с водой или к лекарству на тумбочке, что стоит возле каждой кровати! Лица больных бледные, одинаковые, глаза у всех ввалились, взгляд сумрачный, губы сухие…
Над моей постелью, на черной дощечке, написан мелом номер 23. Иными словами, я не существую. Есть просто номер 23, который страдает такой-то болезнью. Санитар и не знает моего имени….
28 ноября.
Возмущает меня, именно возмущает и нервирует то, что меня нет, а есть только номер 23. Сначала я не замечал этого, теперь же все очень хорошо вижу. Но что толку возмущаться сейчас? Разве я не привык к тому, что я не существую?!
Пока ты в отделении, тебя там знают по имени. Знают даже твоих родственников. Когда отделения образуют взвод, тебя уже меньше видят, но все-таки тебя знают. Взводы собираются в роту, ты начинаешь чувствовать себя потерянным, растворившимся. Твое я — это только частица чего-то общего, большого. А вот когда роты объединяются в батальон, тогда уже совершенно ясно чувствуешь, что тебя больше нет, а существует только номер. Тебе кричат: „Ты! Ты! Четвертый с левого фланга! Стать смирно!“ Это и есть ты. И ты становишься смирно. А когда батальоны составляют полк, а полки — дивизии, массы, огромные массы, выстраиваются друг за другом и сплошной стеной встает серая толпа… где тогда ты? У этих масс одно имя, шагают они в ногу по одной команде… Где тогда ты? С зеленого дубового листка упадет капелька в горный ручей, ручей унесет ее в речку, а речка — в реку, а река — в море… разве капельку в море заметишь?!..
4 декабря.
Сегодня утром санитар сказал мне, что умер номер 47. Кто это?
Боже мой! Если бы и я вдруг умер, то для доктора, для начальника госпиталя, для санитара умер бы не я, а просто номер 23. Но мне, слава богу, сегодня совсем хорошо, и доктор сказал, что меня завтра уже выпишут из госпиталя».

* * *

Капрала Нушича откомандировали в город Ягодину, где стоял Пятнадцатый пехотный полк, которым командовал майор Радомир Путник, будущий знаменитый полководец, герой первой мировой войны.
Капрал доложил о своем прибытии командиру роты поручику Богдановичу. Тот как-то странно заулыбался и сказал:
— Очень хорошо, что это именно ты. У меня тут пятнадцать добровольцев из Белграда… Не знаю, право, что с ними делать. Сформировал из них отдельный взвод, чтобы они мне не портили других солдат. Принимай их под свое командование и выпутывайся как сам знаешь!
Недоумевающий Нушич стоял навытяжку. На всякий случай он ответил по уставу:
— Слушаюсь!
Встреча со взводом состоялась на плацу. Маленький капрал, напустив на себя строгий вид, двинулся было вдоль строя и тут же остановился как вкопанный. На правом фланге стоял высокий, тощий, в истрепанной шинели… Воислав Илич. Выпучив глаза, он ел ими командира. Нушич не мог удержаться от смеха. Забыв свое «высокое положение», он подбежал к Воиславу и расцеловал друга.
Но это было только начало. Рядом с Иличем стоял приятель Нушича, актер-комик Джока Бабич, а дальше один за другим — веселая братия, завсегдатаи «Дарданелл». Капрал перецеловал весь взвод.
Выслушав рапорт капрала, командир роты Богданович расхохотался и сказал:
— Видел, видел, взвод принят в точном соответствии с уставом.
— Простите, господин поручик, но, понимаете ли, друзья это все мои… — оправдывался капрал.
— Потому-то я и дал тебе их, — сказал Богданович и участливо добавил: — И что ты будешь с ними делать!
Отношение начальства к белградской богеме было весьма и весьма либеральным. Это признавал и сам Нушич.
«Видно было по всему, что командир махнул рукой на этот взвод… Либо я не был очень строгим капралом, либо мои солдаты не прониклись воинским духом, но только строевая подготовка превращалась у нас в настоящую комедию. Офицеры других рот специально собирались группками и наблюдали за моим взводом во время строевой подготовки. Кричу я, например:
— Смирно! Нале-во! — а половина взвода нарочно поворачивается направо.
Для поддержания собственного авторитета я подхожу к Воиславу, который повернулся направо.
— Рядовой Илич, — говорю ему, — ты грамотный?
— Так точно, господин капрал, — браво отвечает Воислав.
— Хорошо, а разве ты не знаешь, где у тебя левая рука?
— Знаю, господин капрал!
— Почему же ты повернулся направо, когда я скомандовал „налево“?
— Из вежливости, господин капрал. Не хотел поворачиваться спиной к господину Джоке Бабичу, — отвечает Воислав.
И дальше все было в том же духе. А уж когда занимались теорией, можете представить себе, что происходило. Я изо всех сил стараюсь объяснить им, как устроена винтовка, а они меня засыпают дарданелльскими шуточками, да так орут, что дом трясется. До того дошло, что пришлось у дома, где мы занимались, выставлять часового, чтобы предупредил, если нагрянет начальство… Впрочем, это была лишняя мера, так как начальство давно махнуло на нас рукой и не являлось даже на теорию.
Однажды идем мы с Воиславом переулком к кафане „Красный петух“, и вдруг откуда ни возьмись майор Радомир Путник. Он знал нас лично, и к тому же до него доходили рассказы о нашем взводе. Увидев нас, он заулыбался.
— Капрал Нушич! — сказал будущий славный маршал.
Я щелкнул каблуками, повернулся и отдал честь.
— Слышал я, у нового взвода прекрасные успехи!
— Стараемся, господин майор! — гордо чеканю я.
— Ну, ну, старайтесь. Хорошие солдаты нам нужны!
Мы понимали, что Путник потешается, а все-таки было приятно. На другой день я сообщил взводу похвалу командира полка.
Тут же, в Ягодине, и застало нас заключение мира. По демобилизации мы вернулись в Белград и перед „Дарданеллами“ рассказывали о своих ратных подвигах.
В Ягодине Воислав ничего не написал, кроме эпиграмм.
— Не могу писать, — сказал он мне однажды. — Когда беру перо, одно на уме — кого бы изругать. Видишь, какая здесь атмосфера.
Кстати, я тогда начал набрасывать свои „Рассказы капрала“ и кое-что читал Воиславу».

Атмосфера и в самом деле была отвратительная. Мерзкое настроение не могли скрасить даже шутки дарданелльских друзей. Тем более что на Воислава навалилось тяжелое горе.
Воислав был женат на Тияне, дочери знаменитого поэта Джуры Яншича. Нушич вспоминал о ней как о хорошей хозяйке и матери, тихой и ласковой женщине. Она родила Воиславу двух детей. 7 октября 1885 года умирает сын Момчило. 22 ноября скончалась Тияна. Тотчас после ее смерти Воислав уходит в армию и там уже узнает, что 11 декабря угасла его маленькая дочка Зорька.
Воислав пил и скандалил. Нушич старался не отходить от него ни на шаг. В ссорах, которые затевал Воислав, ему приходилось становиться на сторону друга. За драку в том же «Красном петухе» оба просидели трое суток под арестом.
Стояли пасмурные, сырые дни.
«Сырость преследовала нас всюду. Почти каждый день перед госпиталем толпились простуженные, изможденные солдаты.
Вчера умерли двое. Сегодня тоже двое».
Чтобы не идти на учение, Илич с Нушичем отпросились якобы на похороны «хорошего друга». Решили было сразу направиться в кабак, но оказались все-таки в госпитале. Похоронная процессия во главе со злым, ругающимся попом шла на кладбище под проливным дождем. Никто, даже поп, не знал имени солдата, которого хоронили.
Убогие похороны надолго остались в памяти Илича и Нушича. Воислав под этим впечатлением написал грустные стихи «Серое мрачное небо…», а Бранислав рассказ «Похороны», один из лучших в «Рассказах капрала», которые очень скоро появились в газетах и вышли отдельным выпуском. Они сразу сделали Нушича знаменитым. Ему стали подражать.
Интерес читателей к «Рассказам капрала» не упал и через десять лет, и Бранислав в 1895 году собрал их в одну книгу, заново переписав каждую вещь. До Нушича о войне так правдиво и жестоко писал, пожалуй, только Гаршин. Это книга о трагедии двух народов — сербского и болгарского. Великий юморист на этот раз серьезен. Зато драматург виден в каждой строчке диалогов.
Среди рукописных заметок, оставшихся после смерти писателя и изучающихся лишь в последнее время, есть и такая:
«„Рассказы капрала“ ни в коем случае не „рассказы“. Это неоконченные наброски чего-то задуманного гораздо шире. Это по ним видно. Возможно, я думал написать роман. Материал мне казался очень благодарным. Два братских народа, которым предназначено трудиться совместно и поддерживать братские чувства, столкнулись лицом к лицу в кровавой войне. Политика — не важно какая, высокая или низкая, — политика их столкнула, и они дерутся из-за этой политики, о которой не имеют никакого представления; дерутся, но не ненавидят друг друга».

20 февраля 1886 года королевским указом была проведена демобилизация. Помня восстание 1883 года, король Милан боялся, что солдаты не вернут оружия. Он отправился в Ниш и лично присутствовал при разоружении демобилизованных частей.
Демобилизовали и Бранислава.
«Я очень тороплюсь. Осталось пройти вот эту улицу, еще одну маленькую, потом — налево, четвертый дом.
Но какие же длинные эти улицы! Когда-то я, бывало, и не замечал, как пробегал их…
Быстро прохожу мимо соседских домов, даже не останавливаюсь при встрече со знакомыми: только бы скорее поцеловать руку матери, отцу, обнять братьев… Все они думают сейчас обо мне и не знают, что я уже здесь, что я так близко от них.
Мама сидит у очага, подогревает на маленькой жаровне ужин. Задумавшись, она быстро вяжет, а белый кот, найденный мною в этом доме, когда мы сюда переехали, греется около очага и время от времени сладко потягивается. Помню я и трехногие табуретки, и старые потрепанные сапоги, висящие у трубы, и общипанного хромого ворона, которого младший брат хотел научить говорить и даже подрезал ему что-то под языком. Ясно вижу, как ворон ходит по кухне и клюет оставшиеся крошки.
Вспоминаются мне и наше старое зеркало в комнате на комоде (его подарил маме деверь, когда она выходила замуж), за шкафом — „дедушкин стул“, сидя на котором дедушка и умер. Мне уже кажется, что я дома и слушаю, как длинный маятник наших круглых часов отбивает свое „тик-так“…
Вот висит в углу в старой золотой раме икона св. Георгия, под ней маленькая красная лампадка. Здесь мама молила бога, чтобы он сохранил мне жизнь…
Скорей, скорей! Вон большое строение, рядом — мой домик. Вот и разбитое стекло, а в нем — засохший стебель когда-то душистого левкоя. У нас тоже горит свеча, и на окнах задернуты занавески.
Тук, тук, тук!
— Мама, открывай!..»

8 ноября 1886 года в Белграде состоялось многолюдное собрание молодежи. Попали на него не все желавшие, так как небольшой зал был забит до отказа. Воислав Илич и Бранислав Нушич находились среди тех, на кого было обращено внимание собравшихся молодых людей.
Ровно двадцать лет назад была создана «Омладина». Но романтика борьбы за освобождение, мечты о «всеславянском братстве» были развеяны жестким рационализмом радикалов, захваченных политической борьбой внутри только что народившейся независимой Сербии. Война с Болгарией породила иные умонастроения. Оказалось, что рационалистические идеи исповедовали далеко не все. Повеяло «неоромантикой». К чему враждовать и проливать кровь славянским народам, которых стравливала Австрия, когда миллионы братьев еще угнетаются той же Австрией и турками?
Правительство старалось завлечь молодежь в псевдопатриотическое общество «Святого Саввы»[10], которое разжигало антиболгарские настроения. Оно было чуждо тем, кто пришел с непопулярной войны. Все, кто не хотел идти «под скипетр и крест» общества «Святого Саввы», собрались, чтобы создать свое патриотическое общество — «Уединену омладину» («Объединенная молодежь»). Среди собравшихся было много радикалов и социалистов.
Братислава Нушича считают одним из основателей новой «Омладины», он вошел в ее первое правление. Председателем избрали журналиста Николича, заместителем его — рабочего Радича, библиотекарем — поэта Воислава Илича, а секретарем — студента Нушича. Всего правление насчитывало десять членов и пять их заместителей.
Тут же приняли и устав общества, который требовал практической деятельности по «распространению просвещения и поддержке национальных чувств в сербском народе». Решено было «делом участвовать в борьбе против несербских элементов, которые хотят разрушить алтарь народности „изнутри“».
Утвердить статут общества оказалось не так-то просто. Драгутин Илич в газете «Нови белградски дневник» вскоре писал: «В министерстве просвещения говорили, что „общество имеет совсем другие цели“. Поэтому министр не одобрял статута „Уединеной омладины“, пока не доложил его на заседании совета министров. В провинции отдельных организаторов общества запугивали».
Орган напредняков «Видело» призывал «сорвать новый флаг», так как существует уже знамя, под которое «могут стать все».
В общем, правительство различало, где патриотизм «свой», а где «чужой». Через год общество начало выпускать научный, литературный и общественно-политический журнал «Омладина». Идеологами общества стали братья Иличи — Воислав, Драгутин и Милутин. В своих воззрениях они не расходились с Марковичем, который призывал к борьбе за политически свободную и экономически развитую Сербию, способную сыграть роль «Пьемонта» в освобождении всех сербов.
22 апреля 1877 года Воислав выступил с речью перед большим собранием молодежи. Он говорил:
«Необходимо прежде всего работать над тем, чтобы в политически свободной стране, откуда исходит инициатива этой борьбы, создались такие условия, которые дали бы возможность народу посвящать все свои мысли не только ежедневным жизненным потребностям…»
Воислав призывал к тому, чтобы народ жил «не хлебом единым», и воспитывать его должна была «Омладина», выдвигая «непосредственных носителей этих мыслей». Только в Белграде было больше ста членов этой организации. Большое отделение было в Смедереве, куда специально выезжал Бранислав Нушич.
В то время в Смедереве уездным начальником был некий Иван Джурич по прозвищу Белый Медведь, бюрократ, невежественный и ревностный. Одна из газет писала, что «для него всякий молодой человек — подозрительная личность, бунтовщик или вор». Немало молодых радикалов и «омладинцев» пересидело у него в «кутузке» до выяснения личности.
Неизвестно, попал ли Нушич под горячую руку Белому Медведю, но то, что молодой драматург был знаком с повадками ретивого администратора, известно достоверно. И такое знакомство пригодилось ему очень скоро. Он уже писал новую комедию. И уже придумал ей название: «Подозрительная личность».
А что же было с «Народным депутатом», которого Нушич так долго «смягчал» и перекраивал под надзором бдительного Шапчанина? К тому времени, когда комедия вернулась, из странствий по полицейским канцеляриям, многое уже переменилось. С возрождением патриотического движения началось наступление на театр. Появляются статьи в газетах, в которых дирекция Народного театра обвиняется в том, что она препятствует обновлению репертуара за счет отечественных пьес. Разумеется, Нушич и другие молодые драматурги были не только «невинными читателями этой критики». Милутин Илич, а за ним и Воислав в феврале и марте 1887 года не жалели ни времени, ни чернил на публичное поругание Шапчанина.
Нушичу еще «повезло», к нему отнеслись «с должным вниманием». Журнал «Гусли» живописал мытарства сербского драматурга…
Вот он приносит свое детище в театр. «Если у вас нет шапокляка, по моде сшитой фрачной пары и известного покровителя… едва живы останетесь. Ваша гордость и самолюбие сильно пойдут на убыль, когда вы поймете, что пьеса не пойдет даже по обычным канцелярским каналам, не будет записана в книгу, не получит номера… Вы не будете уверены, что она не пропадет, не затеряется. Пройдет года два, а вы так ничего и не узнаете о своем произведении. Ни один литературный совет за два этих года не прочел его…»
Кампания против Шапчанина приняла настолько бурный характер, что директору пришлось оправдываться публично. На заседании совета театра, состоявшемся прямо на сцене, перед залом, заполненным литераторами и журналистами, он сказал:
— «Народный депутат» прошел через два чистилища, но и в третьей редакции, с которой автор согласился, его пришлось отложить, так как к этому времени подоспели выборы депутатов, сопровождавшиеся различными эпизодами, которые стали поводом для препирательств в печати. Из-за этого поставить «Народного депутата» было невозможно. В пьесе много такого, что оскорбляет и депутатов и членов правительства. Народный депутат, главный герой пьесы, показан глупцом. Разве это понравилось бы депутатам?.. И еще этот депутат говорит, что в скупщине будет выступать по подсказке министров…
— Какое правительство, какие мудрые государственные деятели могут позволить такое в театре, о котором они соизволят проявлять неустанную заботу?..
В который уже раз слышал Нушич эти доводы из уст Шапчанина. Директор давно уговаривал его написать другую, «более подходящую» пьесу, которую можно было бы показать, пока «Народный депутат» дождется благоприятных обстоятельств.
Казалось бы, наученный горьким опытом, молодой драматург должен был написать и в самом деле «более подходящую пьесу», не затрагивающую достоинства преисполненных лучших намерений господ депутатов, министров и прочих сильных мира сего. Но, увы… в черновых набросках стало мелькать слово «династия», и оно «всякий раз звучало недостаточно почтительно и не произносилось тем лояльным тоном, которым подобало произносить это слово в то время, когда писалась комедия и когда династичность возводилась всеми режимами до уровня культа».
Олицетворением династии был король Милан, его называли «демоном Сербии». Памфлет, отпечатанный под таким названием за границей, ходил по стране в десятках тысяч экземпляров. Король опустошил казну. Государственный долг вырос до 277 миллионов франков. Налоги росли, а король продолжал проигрывать в карты целые состояния.
Он вступил в откровенную связь с гречанкой, женой крупного сановника Артемизой Христич. Она была красива и, кроме того, обладала бесценным качеством — умела слушать, не перебивая, пространную похвальбу Милана. В результате этих бесед она родила королю сына.
Королева Наталья, как писали в романах, «не умела безмолвно нести свое горе». Семейные скандалы короля мгновенно становились достоянием всей страны. Король, казалось, бравировал кутежами и празднествами, которые устраивал в честь фаворитки. Королева, как и он, любила роскошь, празднества и туалеты. Громадное личное состояние ее, оберегаемое от непрерывных посягательств короля, пошатнулось. Стараясь досадить королю, она поддерживала любую оппозицию и тоже запускала руку в государственную казну, пополнявшуюся под громадные проценты венскими банкирам. Сербия фактически становилась провинцией Австрии.
В конце концов, сказавшись больной, Наталья была вынуждена выехать из Сербии с наследником Александром, которого воспитывала в ненависти к королю. Борьба за сына между королем и королевой давала обильную пищу европейским газетам.
В стране ненависть к королю стала всеобщей. Король поссорился даже с напредняками, отстранил их от власти и призвал либералов. После неудачной войны с Болгарией австрофильство Милана вызывало раздражение, росли прорусские симпатии. С либералами он тоже не поладил. На выборах народ по-прежнему отдавал предпочтение радикальной партии.
Король был позер и циник. Приглядевшись повнимательнее к радикалам, он решил, что их лучше приручить, чем иметь своими врагами. Буржуазные партии обладают свойством со временем перерождаться, особенно если почувствуют вкус власти. Милан посетил в тюрьме лидера радикалов Перу Тодоровича. Король появился в камере, закутанный в темный плащ; распахнувшись, он сверкнул регалиями и высокопарно сказал:
— Меня вы не надеялись увидеть…
Король и радикал долго беседовали.
Вскоре радикалы заявили:
«Радикальная партия приложит все усилия, чтобы, в согласии с королем, вывести свою страну из нынешнего тяжелого положения».
А Пера Тодорович, ставший наркоманом, продал свое лихое перо королю, вызвав к себе омерзение даже у товарищей по партии.
Когда создавался «Народный депутат», Нушич сочувствовал радикальной партии, но художник в нем был сильнее политика. Недаром в комедии кандидат оппозиции адвокат Ивкович — фигура бледная, а по своему поведению и взглядам явно соглашательская.

* * *

Это было время, когда почти каждую неделю появлялись новые газеты и тут же закрывались полицией, так как «закон о свободе печати» нарушался непрерывно. Драгутину Иличу за сатиру «Черный колдун» предъявили обвинение в измене родине и изгнали в Новый Сад. Спасаясь от преследования полиции, он тайком уехал в Румынию, и в Турн-Северине добывал себе пропитание, работая официантом.
В истории многих стран бывали периоды, когда люди переставали бояться тюрьмы, преследований, потери благополучия. Это бывало похоже на эпидемию. Молодежь, охваченная жаждой гражданского подвига, хваталась за самые разные идеалы, неистово сражалась с властью и друг с другом. Гонения, тюрьма — все это считалось почетным и служило отличием, не только не препятствующим, но даже помогающим дальнейшей карьере.
Через много десятков лет Бранислав Нушич вспоминал о годах своей юности в предисловии к комедии «Подозрительная личность»:
«В конце семидесятых и в начале восьмидесятых годов прошлого века у нас, можно сказать, шел последний и отчаянный бой двух эпох — той, которая умирала, и той, которая наступала. Бой велся по всем линиям и на всех фронтах, и в политике, и в литературе, и в жизни. Это было поистине время стычек, схваток, потрясений — в общем, всего того, что характерно для периода становления любого народа и общества. Прошлое упорно держало оборону; новая жизнь, новые люди, новые взгляды и новые тенденции дерзко теснили прошлое, и темперамента в это дело вкладывалось столько, что в те годы температура нашей общественной жизни целое десятилетие не только не опускалась до нормальной, но очень часто поднималась и до сорока одного градуса, а порой и пересекала эту черту. В частности, политика приняла эпидемический характер, и так как ею был заражен весь народ, то не было ничего странного, что она часто вторгалась в литературу, или, вернее, литераторы вторгались в политику. И даже самый нежный лирик того времени, писавший о вздохах и „ее очах“, не упускал случая написать политическое стихотворение или по крайней мере эпиграмму».

Вот и лучший друг Нушича, Воислав, «нежный лирик», переходит от довольно прозрачных иносказаний к откровенной сатире. 13 января 1887 года король устроил маскарад, где блистал с прекрасной Артемизой, а уже 22 января ему доложили, что некий поэтишка под псевдонимом «Черное домино» изволил высмеять его в оппозиционной газете «Новый белградский дневник». При расследовании Воислав решил не подводить редактора под монастырь и назвался.
Суд оправдал Воислава. Спасла басенная форма.
И в том же «Новом белградском дневнике», в ехидной рубрике «Крупно-мелкие вещи», в которой помещались под псевдонимами басни и эпиграммы, 6 мая появилось еще одно стихотворение, подписанное «Пиратом».
Стихотворение называлось «Похороны двух рабов» («Два раба»). Прочитав его, король Милан пришел в бешенство и повелел «пирату» пощады не давать.
В апреле Бранислав Нушич был свидетелем двух похорон.
На одних, чрезвычайно пышных, присутствовал весь двор, генералитет, министры. Хоронили мать полковника Драгутина Франасовича, придворного офицера и любимца короля. Милан I прибыл на кладбище собственной персоной.
Через несколько дней Бранислав увидел еще одну похоронную процессию. За гробом по апрельской грязи шагали белградские жители и лишь несколько офицеров. Маленькое воинское подразделение и оркестр даже не дошли до кладбища. Последние воинские почести были отданы где-то на полпути.
Человека, которого хоронили в тот день, знала вся Сербия. Это был майор Михаил Катанич, скончавшийся от ран, полученных в последнюю войну.
Катанич был человеком фантастической храбрости. С войны 1877–1878 годов он вернулся с множеством наград, среди которых был и русский орден Станислава. Во время сербско-болгарской войны командир батальона капитан Катанич прорвался к захваченному противником знамени своего полка, получив три пулевых и пять штыковых ран. На виду у набегавших на него болгарских солдат он сорвал отбитое знамя с древка и, поцеловав, сунул его за пазуху.
Болгарский князь Александр Баттенберг, наблюдавший за этой сценой со своего командного пункта, тотчас послал к плененному герою одного из своих офицеров и личного врача. Затем он посетил Катанича в госпитале, вернул ему саблю и наградил медалью. Это была дань уважения храбрости противника. Сербское командование присвоило находившемуся в плену офицеру чин майора, и это тоже редкий случай в истории войн.
И вот теперь уходившему в последний путь герою не были отданы даже самые элементарные воинские почести. Королем, министрами и генералами, отсутствовавшими на похоронах героя, возмущались все.
«Какой это пример для армии!» — написал Бранислав на другой день. Он видел Катанича на войне и теперь кипел от негодования.
Похороны Катанича состоялись 28 апреля, а буквально на другой день в редакцию «Нового белградского дневника» было доставлено стихотворение Бранислава Нушича «Похороны двух рабов».

                        I

Божий раб скончался на неделе,

Хоронили с почестью и славой.

Вы читали да не углядели:

Божий раб-то оказался… бабой.


А колокола не умолкали;

Все букеты из цветочных лавок

Были здесь; мундиры шли полками;

Высились султаны среди шляпок.


Тощие майоры, с животами —

Офицеров было тут несметно:

Без «орлов» полковники, с «орлами»…

И еще был кто-то, но… секретно…


Все в порядке… Что же лясы точат,

Негодуют, злобою исполнясь?

Все в порядке… Это ли не почесть

До могилы провожать покойниц?!

                II

И совсем без почести и славы

Хоронили мы раба сегодня.

О, как сожалели наши «бабы»,

Что не баба — этот раб господен.


И за ним букеты не валили

И не шли мундиры… А немногих,

Что дойти хотели до могилы,

Взяли повернули с полдороги.


И колокола со всех предместий

Глухо били с горем и тоскою…

Для большого звона много чести:

Ведь хоронят сербского героя.


И теперь вам, сербские ребята,

Выводы такие сделать надо:

В Сербии мы этого не скроем —

Слава бабам и позор героям!


И не мучайтесь и не стыдитесь,

Бабами, ребята, становитесь!


Когда был отдан приказ об аресте Бранислава, в Белграде его не нашли. К тому времени появилось более десятка рассказов из «капральской» серии, и Нушич становился все более популярен. В числе других гостей он был приглашен в Новый Сад на празднование двадцать пятой годовщины местного театра. Гостей разбирали по квартирам местные жители. Нушич с Драгутином Иличем попали к редактору журнала «Явор» Илье Огняновичу-Абуказему. Абуказем просил Бранислава написать для журнала какой-нибудь рассказ, но программа празднеств была так разнообразна, а новых знакомых так много, что все попытки уговорить «модного» рассказчика были напрасными. Тогда Абуказем прибегнул к хитрости. В последний день пребывания Нушича в Новом Саде он будто бы по рассеянности запер Бранислава в комнате, а слуге не велел откликаться, сколько бы гость ни стучал. И в этой импровизированной тюрьме Нушич написал свой знаменитый рассказ «Похороны», включенный потом в «капральскую» серию.
В Белграде Бранислава Нушича ждала настоящая тюрьма. Король распорядился примерно наказать стихотворца.
Суд первой инстанции под председательством К. Христича (того самого, который в свое время перевел злополучного «Рабагаса») обвинил подсудимого в том, что в его стихотворении содержится оскорбительный намек на короля («И еще был кто-то, но секретно…») и, согласно «закону о свободе печати», приговорил Нушича к двухмесячному тюремному заключению.
Бранислав мог бы спрятаться за псевдоним «Пират», но в таком случае, по закону, пришлось бы пострадать редактору. Как и Воислав, Нушич не захотел подводить редактора «Нового белградского дневника».
Председатель суда Коста Христич, видимо, пожалел молодого коллегу-литератора и пренебрег «рекомендациями двора». Король остался недоволен приговором. Запахло каторгой, обычно ее отбывали в государственной тюрьме города Пожаревац.
Но пока подобострастная Фемида пересматривала дело, провинившийся стихотворец решил бежать за границу и скрылся в загородном доме торговцев Трзибашичей.
Привели туда Бранислава не столько поиски убежища, сколько… любовь. Да, Нушич был влюблен, и на этот раз самым серьезным образом. И шестнадцатилетняя Милица Трзибашич тоже влюблена в него. Бранислав помышляет о женитьбе. Кажется, и родители Милицы, видная в городе семья, охотно принимают у себя молодого литератора. Если бы не история со стихотворением, Белград, судя по всему, был бы в ближайшее время оповещен о помолвке.
Бранислав поселился в загородном доме Трзибашичей на правах товарища родного брата Милицы. Место было укромное. От дома к самой реке спускается виноградник. А за рекой — город Земун. Это австрийские владения. Стоит переплыть реку в лодке, и не страшны уже никакие казематы. Можно было поехать в Новый Сад, где у Бранислава много друзей. Но только что он будет делать там, сможет ли он заработать себе на жизнь? Он посылает письмо:
«Меня сразу отдали под суд за оскорбление Его Величества Короля и на днях отправят в ссылку. Веришь ли, во время всего процесса я был в неуверенности, так как процесс был долгим и запутанным (ты, наверно, читал то стихотворение, за которое меня осудили). Кстати, Воислав освобожден высшим судом, который не нашел состава преступления. Вот так обстоят дела. Может быть, я и перебежал бы к вам, но я знаю, какова эмигрантская жизнь, ничего не заработаешь. Если бы нашлась работа — перебежал бы, а так — в Пожаревац»[11].

На получение ответа нужна примерно неделя. И Бранислав проводит это время, как уже догадывается читатель, самым приятным образом. У прелестной Милицы были пышные светлые волосы и блестящие черные глаза. «Она любила меня всей душой и даже требовала, чтобы я поклялся ей в верности, и сама поклялась мне в том же».
Не обходится и без смешных приключений. Неожиданно в гости приезжает родственник Трзибашичей, полицейский чиновник. Браниславу пришлось выдать себя за другого. Комедия, в которой принимает участие весь дом, чуть не закончилась разоблачением. Какая великолепная ситуация! Она еще пригодится комедиографу.
Очевидно, вести из Нового Сада пришли неутешительные. Нушич остается в Белграде и решает не терять времени даром. В мае и июне он сдает в Великой школе много предметов и получает прекрасные оценки. Любовь к Милице, желание жениться подстегивают его. Он знает, что за недоучку, за человека, не определившегося в жизни, Милицу не отдадут. После длительного заключения сдавать экзамены было бы гораздо труднее. Бранислав решает получить диплом до отъезда к месту заключения.
Политические события откладывали окончательное вынесение приговора. 1 июля 1887 года к власти пришли радикалы вкупе с либералами. Милан, нуждаясь в деньгах и желая получить от скупщины увеличение цивильного листа, идет на любые политические сделки.
Лишь 2 декабря апелляционный суд выносит решение, по которому Нушич приговаривается «за оскорбление Его Величества короля путем печати» к двум годам тюремного заключения и выплате 25 динаров судебных издержек.
В маленьком Белграде все знают друг друга. Семьи там — могучие кланы, патриархальное кумовство всеобъемлюще. Нашлись заступники, и Браниславу выхлопотали разрешение сдавать экзамены. Он налегает на учебники и уже в сентябре успешно сдает один за другим все предметы, значащиеся в программе юридического факультета. Правда, к профессорам он является в сопровождении громадного усатого полицейского.
В один прекрасный день Бранислав Нушич оказался обладателем университетского диплома. Теперь он мог стать чиновником, адвокатом, журналистом… Покидая канцелярию ректора, он раздумывал о преимуществах и недостатках этих профессий. Впрочем, времени на такие размышления ему хватит.
«Государство как родная мать: оно может поступить с тобой несправедливо, но зато и приласкает потом, чтобы загладить свою вину перед тобой. Так было и со мной. Увидев, что я задумался о своей дальнейшей судьбе, и предполагая, что я еще долго буду раздумывать над этим вопросом, государство поспешило мне на помощь. Чтобы дать мне возможность обдумать, чего же я хочу, оно отправило меня в пожаревацкую тюрьму, объявив приговор, по которому мне предоставлялась возможность два года размышлять, сидя в четырех тюремных стенах.
Поистине редкая забота со стороны государства».

Официальная газета «Дневны лист» 12 января 1888 года поместила сообщение: «Г. Бранислав Дж. Нушич, выпускник юридического факультета, отправлен вчера, 11 сего месяца, железной дорогой в Пожаревац отбывать двухгодичный срок заключения, согласно приговору Кассационного суда, за стихотворение „Похороны двух рабов“, которое помещено в 98 номере „Нового Белградского дневника“ за прошлый год».
Беда никогда не приходит одна. Прелестная Милица вдруг заболела. Бранислав бросился к своему приятелю Джоке Йовановичу, молодому врачу, только что приехавшему из Парижа, где он совершенствовался в своем ремесле. «Эскулап» Джока осмотрел хорошенькую Милицу и охотно согласился не отходить от ее постели, пока не поставит больную на ноги. Доверчивый Бранислав рассыпался в благодарностях и, сжимая в руке букетик цветов, полученный на прощание от Милицы, отправился в тюрьму.
Так с букетом в руке Бранислав и оказался в камере № 7. Теперь его «горизонт — четыре стены» и масса времени на размышления. «Ох, как тяжело размышлять, будучи втиснутым меж четырех узких стен». Он был готов запеть псалмы, как Давид, перебирая вместо струн арфы прутья тюремной решетки: «Неужто я уподобился тем, кого в могилу кладут, и неужто иссякли силы мои!»
Его утешал один из заключенных: «Не убивайтесь понапрасну, сударь. Я тоже думал, что без меня все остановится, но вот уже два года я сижу в тюрьме, а недавно получил письмо, в котором мне сообщают, что моя жена родила. Все в божьей власти. Бог даст, сударь, и без вас обойдутся!»
Бранислав запомнил эти слова, а может быть, и сам их придумал, как и разговор с базарным воришкой, который якобы никак не хотел поверить, что за какое-то стихотворение можно получить два года тюрьмы, и посоветовал позабыть об университетском образовании и заняться «настоящим делом» — срезать кошельки. «Думаешь, так и прошагаешь по жизни с университетом да со стихами. А ну, давай, ты пиши стихи, а я буду воровать, а лет этак через двадцать встретимся. Запомни, встретимся! И если я к тому времени не буду депутатом скупщины, то уж по крайней мере буду председателем правления или контрольного совета какого-нибудь банка. Ты пройдешь мимо меня в истертых брюках и с истертым умом и, скинув передо мной шапку, поклонишься, выразишь мне свое почтение и предложишь за пятьдесят динаров написать поздравление в стихах ко дню моего рождения. Выйдет, вероятно, к тому времени одна или две книжки стихов за твоей подписью, но к тому времени появятся уже сотни тысяч акций с моей подписью. С каждым днем цена на твои книжки будет падать, а цена на мои акции будет расти; твою книгу оценят по достоинству двое-трое таких же, как ты, а мои акции будут цениться даже на бирже. Над тобой станут смеяться, когда будешь проходить через чаршию, а обо мне будут говорить с уважением. Верно?»
Бранислав Нушич серьезно уверял, что через двадцать лет он и в самом деле встретил этого жулика, который к тому времени разбогател и стал уважаемым членом общества.
На другой день его перевели в одиночную камеру № 11, «для политических». Но предварительно жандарм отвел его к начальнику тюрьмы, который должен был завести дело на нового заключенного. Начальник задавал вопросы, а Бранислав отвечал на них, и в памяти его всплывали «личные приметы» возлюбленной.
«— Веры православной?
— Да, конечно! (Ведь и она той же веры.)
— Вам двадцать три года?
— Ах, а ей всего только шестнадцать, ее лицо еще покрыто тем сладким пушком, который с яблока сдувает первый ветерок, а с девичьего лица первый поцелуй. Шестнадцать лет! Мюссе, вспоминая этот возраст, вероятно, воскликнул бы: „О, Ромео! Это же возраст Джульетты!.. В этом возрасте девушка является во всей красе невинности и во всем великолепии красоты!“
— Глаза карие.
— Нет, нет, господин начальник, у нее черные глаза. Они усыпляют, они пробуждают, они обжигают, они сами лечат нанесенные ими раны.
Но… не буду больше думать о ней. Ведь, может быть, как раз в эту минуту она положила свою очаровательную головку на пуховую подушку и размышляет, в кого бы ей влюбиться, пока меня нет».

Так отвечал Нушич, но до ушей начальника доносились только короткие фразы, которые тому и полагалось услышать. А в голове Нушича зрел новый литературный замысел, шли поиски формы, причудливой и смешной.
Наступили дни полного одиночества. Лишь за час до полудня Бранислава выпускали на короткую прогулку. Письма разрешалось писать только в определенный день, раз в неделю, да и то эти письма отправлялись только в том случае, если их просматривал начальник тюрьмы. На письмах, которые доходили до Бранислава, тоже стояла подпись начальника.
В первое время главным чтением Нушича было Священное писание. По нему Нушич учился хорошему сербскому языку, а кроме того, он запомнил великое множество библейских изречений и сюжетов, которые великолепно знал до конца своей жизни и удачно использовал. Вскоре он был «полностью подготовлен к произнесению церковных проповедей».
Однако в церковь он попадал не часто. Каждую неделю надзиратели водили в городскую церковь двадцать очередных заключенных. По улицам они шли попарно в сопровождении вооруженных конвоиров.
«Не могу утверждать, что строгий режим по отношению ко мне применен по специальному приказу из Белграда. Скорее всего, это была инициатива самого начальника каторги, а надо знать, что этим начальником тогда был пользовавшийся дурной славой бывший уездный начальник из либералов Илья Влах. Белый Медведь, Илья Влах и еще несколько уездных начальников тогда были знаменитыми сатрапами режима, от которых стонал целый уезд, попавший им в лапы, и о них в редакции оппозиционных газет письма шли сплошным потоком. Так как пожаревацкая каторга была всегда полна оппозиционеров, то туда начальником специально послали Илью Влаха, чтобы он им и в тюрьме отравлял настроение.
Разумеется, такой человек, увидев из сопроводительных бумаг, что я осужден за оскорбление Его Величества — а это считалось самым большим преступлением, которое только можно было себе представить, — должно быть, по собственной инициативе применил ко мне тюремные порядки со всей строгостью.
Не имея возможности писать, читать, разговаривать с кем бы то ни было, я убивал время тем, что целыми днями молол кофе, варил его и пил; а еще набивал сигареты и возился со старым пальто, которое я без надобности укорачивал, лишь бы чем-нибудь заняться».

Однако из других источников мы узнаем, что в первый же месяц своего пребывания в тюрьме Бранислав много работает и ведет обширную переписку. Уже через десять дней после прибытия в Пожаревац, 23 января, он пишет Илье Огняновичу-Абуказему, редактору новосадского «Явора»: «У меня есть несколько стихотворений, которые я мог бы послать вам сразу, да знаю, что стихов у вас обилие — щебет доносится со всех сторон, а потому дайте мне еще немного времени, и я напишу для вас рассказик из тех, капральских… Если попадет в руки какая-нибудь новая книжка, сделаю и критическую заметку…»
Очевидно, у Нушича сразу же появились каналы связи с волей, о которых не было известно начальнику тюрьмы. По этим каналам шли газеты, книги, письма, известия о хлопотах друзей, старавшихся добиться освобождения Бранислава. Это видно из ответного письма Абуказема, сообщавшего, что «обстоятельства скоро переменятся», и обещавшего посылать книги «по тому же адресу, по которому высылается газета».
Нушич шлет стихи и извиняется: «Мне бы уже следовало рассказ закончить, но не получается, я и это пишу ночью, да и то осторожно — боюсь, заметит часовой, который ходит под окном…»
Вскоре все изменилось.
По одной версии, смягчение режима выхлопотали друзья Нушича. Его собственная версия куда более красочна.

* * *

Начальник тюрьмы, Илья Влах, личность была вполне реальная. Он и в самом деле подвергался критике органа радикалов «Одъек», обвинявшего его в «служебных злоупотреблениях, взяточничестве и протекции». Он привык преследовать «смутьянов» — радикалов и был сбит с толку событиями, которые произошли перед самым появлением Нушича во вверенной ему тюрьме.
Радикалам предложили сформировать правительство. И главой правительства стал Савва Груич, который еще молодым офицером вместе со Светозаром Марковичем жадно читал в Петербурге сочинения революционных демократов и посещал собрания нигилистов. Теперь он был спешно произведен из полковников в генералы и заседал в одном правительстве с министром иностранных дел полковником Драгутином Франасовичем, матери которого были устроены пышные похороны, описанные в «Двух рабах».
Начальник тюрьмы Илья Влах ожидал, что из Белграда последует амнистия политическим заключенным. Но этого не произошло. Радикалы, хлебнув власти, тотчас усвоили программу либералов и постарались избавиться от «нигилистических и анархических элементов». Вот уж поистине, хочешь сделать человека благонамеренным — дай ему власть. Невольно вспоминается Мирабо, который утверждал, что якобинец на посту министра — уже не якобинский министр ибо уста, прежде требовавшие крови, теперь источают примирительный елей.
Трансформации, происходившие с радикалами, в тюрьме были как-то особенно ощутимы. Впоследствии Нушич сравнивал глазок тюремной камеры с волшебным биноклем.
«Посмотришь, например, на какого-нибудь политика с одной стороны — и видишь политического деятеля, великого государственного мужа, чье каждое слово означает эпоху в развитии государства, чей каждый шаг — это шаг истории; толпы людей преклоняются перед его мудростью. Такие деятели заменяют олимпийских богов, живших когда-то среди людей. А повернешь бинокль, посмотришь с другой стороны — и увидишь жалкого государственного чиновника, увидишь себялюбца, каждое слово которого пропитано расчетом и лицемерием, каждый шаг которого — это очередная попытка ограбить. Толпы платных агентов кланяются ему, превозносят его, а он, как меняла из Ветхого завета, зашел в храм господний в надежде поторговать».

Порядок вещей и отношений в государстве нисколько не изменился, но Илья Влах, поразмыслив месяц-другой, на всякий случай стал допускать некоторое благодушие по отношению к политическим заключенным. Бог его знает, как еще повернется и кем они станут!
Почувствовав новое умонастроение начальника, Бранислав на одной из поверок попросил разрешения писать. Это была уже вторая попытка — в первый раз Илья Влах наорал на него. Теперь же он лишь по-отечески посоветовал:
— Не пиши, юноша. Тебе же лучше будет. Ведь это тебя до тюрьмы довело. Был бы ты необразованный, и посейчас оставался бы честным и достойным человеком. И в жизни, может быть, чего-нибудь добился бы. А так ты, словно мошенник, пошел по тюрьмам…
Поскольку и эта попытка не удалась, Бранислав пошел на хитрость. В кабинете Саввы Груича министром юстиции стал Гига Гершич. Человек это был весьма примечательный. Ученый юрист и профессор университета, он был остроумен и всесторонне одарен. До сих пор в Югославии шутки его публикуются в сборниках исторических анекдотов. Бранислав еще в школе читал его переводы «Гамлета» и «Отелло». Гершич был и неплохим художником. Говорят, что в юморе Нушича прослеживается влияние Гиги Гершича.
Так вот как Нушич описывал свою борьбу за смягчение тюремного режима:
«Покойный Гершич, как известно, был женат на госпоже Марине, которая вышла за него, будучи вдовой. Госпожа Марина прежде была женой какого-то моего дяди, и по сей причине я сделал открытие, что Гига Гершич приходится мне… дядей. То есть никакого открытия я не делал, а так как министр юстиции Гига Гершич был непосредственным и высшим начальством начальника тюрьмы, то мне пришло в голову провозгласить Гершича дядей и добиться этим самым улучшения своего положения и, что самое главное, может быть, получить разрешение писать».

В тот день, когда разрешалось писать письма родным, Бранислав сел и написал такое письмо:
«Дорогой дядя!
Вы вправе сердиться на меня, что я до сих пор ничего не писал Вам, но мне просто не хотелось беспокоить Вас. Я знаю, что Вас интересует, как я себя чувствую здесь, в этом необычном доме. Не могу сказать, что мне так же удобно, как в родном доме, но и жаловаться не на что. Одно мне досаждает — время течет очень медленно.
Если бы мне разрешили писать, поверьте, я бы терпеливо пережил свое двухлетнее заключение. Мне кажется, это можно разрешить, так как я не думаю, что стал бы писать что-либо политическое.
Когда моя мать зайдет к Вам, прошу Вас передать ей поклон и сказать, чтобы она ни о чем не беспокоилась. Кланяюсь много раз и тете Марине.
Ваш племянник Бранислав Нушич».

Министр, разумеется, рассвирепел бы, получив такое письмо, но самозваный племянник рассчитывал, что дальше начальника тюрьмы оно не уйдет.
И в самом деле, на другой день часов в восемь утра загремел засов, дверь отворилась, и вошел начальник Илья Влах.
— Добрый день, юноша! — сказал он вежливо, и по его вежливости и дружелюбному выражению лица заключенный отчетливо почувствовал, что письмо уже прочтено.
— Ну, как ты? Как тебе здесь нравится? — продолжал тем же тоном Илья Влах, разглядывая камеру, в которую прежде никогда не заходил, так как избегал какого бы то ни было общения с политическими преступниками. — Говорят, Нушич готовит хороший кофе… вот я и подумал: схожу-ка, выпью чашечку писательского кофе. Можешь приготовить?
— Выучился…
— Ну, вот и хорошо! Нет худа без добра. Не попал бы в тюрьму, так бы и не научился кофе готовить. А ну-ка, ну-ка, приготовь две чашечки!
Бранислав намолол кофе и налил воды в джезву.
— Это самое… что я хотел тебя спросить? Ах вот, тебе, наверно, скучно сидеть так вот целый день? Ты же читать хочешь, писать…
— Конечно! — восторженно откликнулся Нушич, уже наверняка зная, что начальник прочитал письмо.
— Видишь ли, какое дело, — продолжал Влах, — если бы я был уверен, что ты не станешь писать всякие там политические статьи, корреспонденции.
— Ей-богу, не буду! — божился Бранислав.
— И если бы я знал, что ты не станешь писать стихи…
— Никогда в жизни. Решил вообще больше не писать стихов.
— Эх, братец, — сказал начальник с таким видом, будто все это для него было совершеннейшей неожиданностью, — да если б я это знал, да если б ты мне все сказал с самого начала, разве ж я не позволил бы тебе писать? Пиши себе на здоровье, лишь бы время побыстрее проходило.
— Спасибо, господин начальник! — поблагодарил его Бранислав как можно быстрее, чтобы поймать на слове.
— Слушай, не за что меня благодарить. Я б тебе с самого начала позволил, если б знал…
Кофе уже был готов, и начальник с видимым наслаждением прихлебывал из чашечки.
— Смотри ты на него! Он и в самом деле варит добрый кофе. Это самое… что я тебе хотел сказать… тепло у тебя в камере?
— Ничего, господин начальник.
— Дров получаешь достаточно?
— Три полена в день… Как положено.
— Слушай, что значит «положено»! Три полена! Это же черт знает что такое! Три полена хватит тому, кто укроется одеялом с головой и лежит целый день. А если писать… Нет, раз ты пишешь, нужно, чтоб в камере было немного потеплее. Я прикажу давать тебе по пять поленьев в день.
— Спасибо, господин начальник!
— Хороший у тебя кофе! Каждое утро буду приходить к тебе на кофе, поговорим. Ведь если не с тобой, то с кем же еще разговаривать? Не с ворами же да поджигателями… Я приду!
Похоже было, что разговор на этом кончился — Илья Влах встал, пожал Нушичу руку и пошел к двери. Он было уже взялся за ручку, как вдруг обернулся и небрежно, как бы между прочим спросил:
— Это самое… что я тебя хотел спросить… а, да… скажи, господин министр Гершич не родственник тебе будет какой-нибудь?
— Это кто, дядя Гига? — с удивленным видом переспросил Бранислав. — О да, он мой дядя… Как раз вчера я черкнул ему несколько слов, чтобы он не очень сердился на меня за то, что не пишу.
— Точно, — подтвердил начальник, — я только что прочитал твое письмо. Слушай, я тебе это письмо верну, напиши как-нибудь по-другому.
Бранислав просиял от радости, так как боялся, что письмо уйдет к Гершичу, который рассердился бы, если б увидел, что его называют «дорогим дядей».
— Да, да, я и сам так подумал после того, как вы мне разрешили писать! — радостно согласился Бранислав на предложение начальника.
— Вот, вот! — добавил тот. — Напиши ему по-свойски. Скажи: хорошо мне здесь, заботятся обо мне и… все такое прочее. Ты же умеешь писать — в тюрьму за эту самую писанину попал. Так ему и напиши, а писать я тебе разрешаю сколько угодно, и не нужна тебе никакая протекция!
Сказав это, он переступил через порог и закрыл за собой дверь.
«Я слышал его воркотню, доносившуюся из коридора, — продолжал Нушич, — и мне все казалось, что он повторяет и повторяет одно слово протекция, протекция. И когда мне немного погодя по его распоряжению принесли из канцелярии бумагу, чернила и перо и когда я сел за стол, думая, с чего бы начать писать, в ушах у меня все еще звенело последнее слово начальника: „протекция“. И первым словом, которое я написал на чистом листе бумаги, было: „протекция“. И под этим словом в тюрьме я написал целую пьесу, и название ее так и не изменилось: „Протекция“».

В диалоге с начальником тюрьмы, который приведен почти дословно из предисловия к комедии «Протекция», ощущается твердая рука комедиографа. Нушич с наслаждением выписывает характер Ильи Влаха спустя почти пятьдесят лет после того, как видел его в последний раз. Он уже вряд ли помнил хотя бы единое слово из того, что было сказано между ними. И тем не менее мы верим Нушичу. Верим искусству…
Диалогу нужна эффектная концовка, и Нушич играючи преподносит ее. Ритмичное повторение слова «протекция» требует окончания на более высокой ноте, почти героического. И рассказ завершается сообщением о подвиге: «в тюрьме я написал целую пьесу».
Кроме того, на титуле знаменитых нушичевских «Листков» и поныне во всех изданиях повторяется фраза, свидетельствующая о том, что они тоже «написаны в Пожаревацкой тюрьме в 1888 году». А это книга в сотню страниц. И какая книга!
Неужели все это написано в тюрьме? Вряд ли. Но мы поговорим о комедии «Протекция» и «Листках» потом. Сперва выпустим Нушича из тюрьмы. Хотя бы в интересах исторической правды.
Тем временем, пока Бранислав с разрешения начальства открыто исписывал листок за листком, старый Джордже Нуша хлопотал в Белграде за своего любимца. Король Милан, стремясь оправдаться, утверждал, что он не знал о смерти и похоронах майора Катанича. Истинное мнение короля о Нушиче мы еще узнаем, но пока дворцовая челядь поставила помилование Бранислава в зависимость от «доброй воли» полковника Франасовича.
И Франасович, став в позу оскорбленного сына и верноподданного, отчитывает старика, а заодно и Бранислава.
«Белград. 3 апреля 1888.
Господ. Нуша,
Вы обратились ко мне с просьбой простить Вашему сыну Браниславу оскорбление, которое он мне нанес, оскорбив память пок. матери в связи с ее похоронами непристойным стихотворением, опубликованным в какой-то газете. Ваш сын осужден не потому, что оскорбил меня, а потому, что своим стихотворением он оскорбил особу Его Величества короля, который из уважения к покойнице исполнил ее последнее пожелание и проводил ее к тому месту, где она будет спать вечным сном.
Я не буду здесь давать оценку делу Вашего сына, но думаю, если у него есть хоть какое-нибудь представление о чести, то позднее он будет краснеть от стыда всякий раз, когда вспомнит, какие обстоятельства он использовал для оскорбления высокой особы Государя и памяти покойницы, пользовавшейся всеобщим уважением.
Как я уже говорил, Бранислав осужден не из-за меня, но если это повлияет на вопрос о его помиловании, я лично его прощаю.
Ваш Драг. Франасович, полковник».

Это письмо Джордже Нуша приложил к прошению, написанному каллиграфическим писарским почерком.
«Его Величеству
Королю Милану I.
Ваше Величество, благородный Государь,
Уста немы, а слова неспособны выразить то, что чувствует сердце несчастного отца, который припадает к ногам Вашего Величества и молит о милости к своему осужденному сыну.
Из моей груди в это мгновенье рвется только одно слово:
Милости, Благородный Король!
Молодость склонна к ошибкам и заблуждениям; мой сын ошибся и провинился, ошибка наказана, он уже три месяца сидит в тюрьме, но настоящее наказание для него в том, что он сам признает теперь свою ошибку и искренне раскаивается, а я, Ваше Величество, могу дать самое торжественное обещание, что мой сын никогда больше не сделает подобной ошибки.
Седой, старый, немощный, жестоко раненный под старость роковой ошибкой моего сына, вот я лью слезы и молю Ваше Величество о милости к моему сыну, возлагая все надежды на известное великодушие сердца Королевского и прилагая к моей покорнейшей просьбе великодушно прощающее письмо Господина Франасовича.
Вашего Величества наинижайший и наипреданнейший
Джордже Нуша, отец Бранислава Дж. Нушича.
16 апреля 1888 года. Белград».

Это прошение, оснащенное всеми прописями, соблюдавшимися при составлении «слезных челобитных», уже само по себе рисует образ отставного чиновника, чернильную крысу и самозваного ходатая по делам, которого подрядил старый Джордже в какой-нибудь кафане. Сам Бранислав, безусловно, никогда не видел этого прошения. Иначе оно бы его очень позабавило.
Двадцать второго апреля Бранислав был освобожден по представлению министра внутренних дел и, как говорили, благодаря заступничеству родственницы короля Милана некоей Катарины Богичевич. Это постарались друзья Нушича. Больше всех радовался Джордже Нуша, конторщик мясоторговца Косты Панджела.
В дневнике одного из современников Нушича есть запись: «Сегодня король помиловал Бранислава Нушича. Он и раньше бы это сделал, да, говорят, Франасович не хотел прощать…»
Бранислав Нушич пробыл в тюрьме три месяца и десять дней.
Петр Нушич, сын Гераса, некогда усыновившего Джордже Нушу и давшего ему свое имя, до того как случилась беда, был дружен с Браниславом. Но теперь, популярный наездник и победитель на всех конных состязаниях, офицер и ординарец короля Милана, он считал, что королевская неприязнь к однофамильцу может отразиться на его карьере. Он хлопотал о перемене фамилии, и в официальных «Сербских новинах» появилось объявление: «Г. Петр Нушич, офицер, может переменить свою фамилию Нушич, взяв фамилию Джорджевич».
Это была не последняя измена, о которой узнал Бранислав по выходе из тюрьмы.

* * *

«Листки» — лирический дневник, в котором иронические размышления перебиваются великолепной сатирой. Опубликованные через два года после выхода из тюрьмы, «Листки» имели шумный и заслуженный успех. Часть этой книги, безусловно, была написана в тюрьме.
Заключение словно подхлестнуло Бранислава, замыслы рождались один за другим. Сперва он делал записи «для себя» и поэтому писал раскованно. Тюремная жизнь бедна событиями, но способствует осмыслению того, что происходит вне стен тюрьмы. Неожиданно «прорезался» нушический стиль — вся юмористическая проза Бранислава Нушича вышла из непринужденных и лукавых «Листков».
Когда-нибудь кто-нибудь напишет книгу о «благотворном» влиянии тюремного заключения на литературу. Вспомнит Сервантеса, Аввакума, Чернышевского…
Впоследствии Бранислав Нушич вспоминал о своем тюремном заключении по самым разным поводам. И писал об этом даже с какой-то теплотой и гордостью. Эта гордость понятна. Человек пострадал за свои убеждения, за стихи, а не за постыдный поступок. И чем больше Нушич рассказывал, тем подробнее он описывал тюремную обстановку. Казалось, он помнил все свои разговоры в то время, все мысли… Постепенно художник снова заслонил летописца. Тюрьма стала казаться веселым пиршеством мысли, которое не могло уместиться в срок, действительно проведенный в камере. И этот срок тоже стал растягиваться. У самого Нушича, да и у всех пишущих о нем, мы читаем, что пребывание в застенке продолжалось почти год, что суровый режим, во время которого ему приходилось пробавляться одним лишь Священным писанием, растянулся на целых три месяца и был изменен в связи с отречением короля Милана, будто бы имевшим место 22 февраля 1888 года. Напомним, что Нушич отправился в тюрьму 11 января 1888 года.
Можно начать с того, что отречение короля произошло ровно годом позже, а заключение было совсем не столь длительным, и, убедившись на примере еще десятка ошибок в полной исторической несостоятельности Нушича, подвергнуть сомнению и все остальное. А стоит ли это делать? Может быть, лихая выдумка юмориста важнее приземленной правды? Может быть, она точнее расскажет нам об его неунывающем характере, о неистощимом остроумии и невероятной находчивости? Исторические же неточности можно исправить, а связанные с ними наиболее фантастические подробности — опустить.
Бранислав просидел в тюрьме сравнительно недолго, Милица Трзибашич оправилась от своей болезни еще быстрее и тотчас… вышла замуж за своего исцелителя. Нушич даже не застал ее в Белграде, господин и госпожа Йовановичи отправились к этому времени в свадебное путешествие.
Долго не мог забыть Нушич свою маленькую Милицу. Пройдет время, и он будет читать одну из своих юмористических лекций… на тему: «Что такое любовь?»
Популярного писателя собрались послушать многие белградцы. Они встретили его, радостного, улыбающегося, бурными аплодисментами.
И вдруг взгляд лектора, упавший на первый ряд, стал серьезным, улыбка сползла с его лица. Там сидела неверная Милица со своим мужем.
Но лектор быстро пришел в себя.
— …Поверьте, Маркони было легче изобрести беспроволочный телеграф, Эдисону — телефон, а новосадскому актеру Душановичу — машину для насильственного откармливания гусаков, чем всем нам найти ясный и точный ответ на поставленный вопрос: что такое любовь?..
Нушич в тот предрождественский вечер превзошел себя. Под хохот зала он придумывает, что бы сказали о любви люди различных профессий — аптекарь, коммивояжер, актер, портной, офицер («Любовь — это осада города, который надо брать штурмом, однако чаще всего осаждающие берут его, сдавшись в плен»)…
И, наконец:
— Народ говорит, что любовь — это болезнь…
А где болезнь, там и врачи. Нушич пускается в клиническое описание болезни, он рисует портреты ученых мужей, якобы нашедших любовную бациллу, придумывает клинику, в которой есть «отделение легких любовных недомоганий» и «отделение для влюбленных по уши», пересыпает речь учеными терминами, изображая врачей, ставящих диагнозы, и, наконец, с серьезным видом рассказывает историю изобретения противолюбовной сыворотки.
Публика охотно приняла участие в игре. Известные писатели, находившиеся в зале, писали записки со своим определением любви, и Нушич их тут же зачитывал.
Однако вечер кончился неловко. Нушич подошел к краю сцены и уже серьезно сказал:
— Хотите слышать еще одно мнение о любви?
Поскольку публика в очередной раз разразилась аплодисментами, Нушич продолжал:
— Ладно. По моему скромному мнению, любовь — это когда она (Бранислав протянул руку в сторону «неверной») любит одного (он ткнул себя пальцем в грудь), а выходит замуж за другого (теперь рука указывала на «ее мужа»)!
Супруги Йовановичи встали и демонстративно вышли из зала. Публика кричала Нушичу «Браво!», но удовлетворения от такой мести не было…

* * *

В «Листках» возвращение в Белград отмечено такими словами:
«О, Белград?! Он прекрасен, как всегда! Тут жизнь, тут вечное движение; парки, музыка, черные глаза, судебные исполнители, концерты, театры, опротестованные векселя, казино, лекции, украденные на почте посылки… и вообще жизнь, жизнь, жизнь, вечная жизнь и вечное движение!
И вот я возвращаюсь в этот самый Белград. Он совершенно не изменился, он такой же, каким я оставил его.
Старый, старый Белград!
Тут все та же старая мерзкая мостовая и все та же мерзкая политика; в нем по-прежнему все еще 50 учителей и 400 жандармов; 10 школ и 12 казарм…»
Черные глаза были далеко, а «мерзкая политика» совсем рядом. Отец Бранислава уже не мог содержать своего великовозрастного сына. Да и нелепо было бы, имея диплом, вернуться в нахлебники. Дипломированный юрист обратился в министерство юстиции, и министр (к этому времени уже не «дядя» Гига Гершич, а другой, так как в апреле радикалов снова удалили от власти) отнесся к Нушичу благосклонно и собирался предоставить ему должность младшего судейского чиновника. Но король собственноручно вычеркнул имя Нушича из списка кандидатов на государственные должности.
Это была первая и последняя попытка воспользоваться дипломом юридического факультета. Отныне Нушич будет общаться с Фемидой только в роли подсудимого.
Но в глубине души Бранислав и не жалел, что не стал канцелярской крысой, к которой он тогда же обратился с сочувственной тирадой:
«И вот как проходит твоя жизнь: проснулся утром, выпил кофе, почитал сегодняшние газеты, потом пошел в канцелярию, порылся там, как крот, в бумагах, а в полдень пришел обедать, пообедал, потом, как всякий порядочный человек, прилег немножко подремать, потом проснулся и опять отправился в канцелярию. До ужина работал, а потом зашел выпить кружку пива, хороший человек; поужинал, слегка поругался с женой, а не ругался, так говорил о базаре, о квартплате и, наконец, крякнув, вычеркнул еще один день из жизни, задул свечку и лег спать, хороший человек!
А на следующее утро опять проснулся, и опять ждал тебя твой кофе, и опять ты делал все то же, что и вчера, все то же, что делал и позавчера, все то же, что делаешь уже годами. Но в один прекрасный день ты умер, хороший человек, и тебя похоронили, а в тот же день родился другой и пошел по твоей стезе, чтобы пройти ее так же, как ты, чтобы проползти по жизни, как улитка по садовой тропинке, не оставив за собой никакого следа.
Так же будет жить и твой сын».

Бранислав был молод, обладал отменным здоровьем, завидной энергией, блестящими литературными способностями и вынашивал грандиозные планы. Любовную невзгоду помогла перенести неистребимая ирония. Не было только места, которое бы его кормило. На литературные заработки в те времена в Сербии не мог еще прожить ни один писатель.
И Нушич решил стать профессиональным журналистом. Этому помог случай. Владельцы типографии Кимпанович и Медициан пригласили Нушича под акацию, осенявшую «Дарданеллы», и спросили его:
— Согласны быть редактором ежедневной газеты?
Нушич удивился и спросил в свою очередь:
— А кто ее собирается издавать?
— Типография наша, редакцию организуете вы…
— А пойдет она у нас?
Удивление Нушича было понятным. В Белграде еще никогда не издавалась ежедневная газета.
— В Париже идет, пойдет и у нас! — ответили в один голос типографщики и стали излагать свои планы. — Но мы не хотим никаких передовиц. Надоели они, эти передовицы. Писать эту рубрику труднее всего, а читать ее никто не читает…
— А как вы думаете, что сейчас публика читает охотнее всего? — прощупывал своих издателей Нушич.
— А что вы, Нушич, думаете сами? — в свою очередь осторожничали типографщики.
— Мне кажется, охотнее всего будут читаться белградские новости…
Профессиональная журналистика представлялась заманчивым занятием.
«Слова, которые у нас так дешевы, что их даже не пытаются экономить, швыряют на ветер, разбрасывают, раскидывают, ты превращаешь в один из видов товара и продаешь по самой высокой цене».
Однако это было лишь иллюзией. Издатели и редактор не могли столковаться о пустяке — постоянном редакторском жалованье. Прижимистые типографщики обещали платить гонорары… если газета станет давать прибыль.
Новому органу дали название «Мале новине» («Малая газета»), и Нушич тут же в «Дарданеллах» подобрал редакцию, в которую вошли старые друзья по студенческой труппе Евта Угричич и Павел Маринкович. Позже к ним присоединился Янко Веселинович.
Главной заботой «Малой газеты» были белградские новости, которые подбирали таким образом: «Каждый из нас четверых… должен был одну новость узнать и еще одну выдумать. Это уже было восемь новостей, а если что подвертывалось со стороны — то и больше».
Но вскоре выход из положения был найден. На доске объявлений университета Нушич вывесил объявление, в котором обещал платить по полдинара за весть. Для бедных студентов это были большие деньги, и «сообщения из первых рук» наводнили страницы «Малой газеты».
Новости эти никто не проверял, и есть сильное подозрение, что студенты, как и редакторы, многое выдумывали сами. Газета расходилась превосходно. Особый успех имели сообщения о якобы падавших близ Белграда метеоритах и некрологи. Впрочем, не все сходило с рук.
«Меня целую неделю, — рассказывал впоследствии Нушич, — преследовали родственники одного человека, задавшиеся целью намять мне бока за то, что я поместил сообщение о его смерти, в то время как он был здоровехонек».
Нушич освещал в своей газете работу различных патриотических обществ, коих он продолжал быть непременным членом. Он сближается со Стеваном Качанским, которого называли «Старым бардом». Качанский участвовал во всех войнах в качестве добровольца, считался вождем националистически настроенной молодежи, а в 1888 году основал газету «Великая Сербия», где опубликовал фельетон «Баба и парень». Высмеяв австрофильскую политику короля Милана (баба — Австрия, парень — Сербия), он угодил в пожаревацкую тюрьму, и причем в камеру № 11, ту самую, в которой сидел Бранислав Нушич.
Но и в тюрьме он продолжал писать патриотические и антидинастические стихи. Одна из его песен, ставшая популярной, была опубликована под псевдонимом «Бранислав», и многие считали, что ее сочинил Нушич.
С особенным увлечением Бранислав и его друзья вели рубрику «Литература — искусство — наука». Прежде всего, они снова пошли в атаку на театр и его руководителя Милорада Шапчанина. В пику директору театра они из номера в номер печатают отвергнутого им ибсеновского «Врага народа».
Несмотря на антагонизм, появившийся между газетой и театром, редакция в полном составе посещает почти все спектакли, не говоря уже о ежедневных встречах с актерами в «Дарданеллах».
К этому времени уже окрепло знаменитое поколение доморощенных сербских актеров, среди которых были Милорад Гаврилович, внук французского писателя Мериме — Люба Станоевич, Илья Станоевич, Светислав Динулович. В Сербию приехали и стали любимцами публики Велика Нигринова, Эмилия Попович и Зорька Тодосич.
Настоящей школы у этих актеров не было, однако публику подкупала страстность их игры и несомненный, хотя и неотшлифованный, талант.
Бранислав подружился с легендарным сербским актером Ильей Станоевичем, которого все, даже в печати, называли Дядюшкой Ильей. На сцене его нельзя было представить себе в какой-нибудь салонной пьесе, во фраке и с прочим великосветским реквизитом. Простое лицо его со слегка вздернутым кокленовским носом зрители знали по спектаклям отечественных драматургов Стерии Поповича и Косты Трифковича, по роли городничего в гоголевском «Ревизоре», по шекспировскому Фальстафу… Все белградские писатели, журналисты и актеры были его друзьями, и как только в «Дарданеллах» появлялся Дядюшка Илья, не было лица, которое бы не расплывалось в улыбке.
Бранислав Нушич написал немало ролей для Ильи Станоевича. Этот актер сам был человеком белградской улицы и неподражаемо смешно играл знакомых ему героев. Обаяние его распространялось не только на зрительный зал.
Беспутный талант, Дядюшка Илья очень любил веселое общество, кафаны. И тут, в кафанском дыму, он расцветал — рассказывал невероятные истории в лицах, ежеминутно менял маски.
Правда, Дядюшка Илья пил только пиво и никогда не напивался допьяна, что помогло ему сохранить здоровье до преклонных лет. Он и тогда, вспоминая буйную юность, сдирал металлические крышечки с пивных бутылок великолепно сохранившимися белыми зубами.
Историк сербского театра пишет: «При полной свободе творчества, без дисциплины сцены и тисков текста, актер и писатель в Илье Станоевиче брали верх; это было похоже на импровизации Бранислава Нушича, чей юмор в обществе за чашей вина превосходил его писаное слово».
О невероятном простодушии Дядюшки Ильи, его оптимизме, щедрости и остроумии ходило множество анекдотов.
У «старейшины белградской богемы» Ильи Станоевича была приятельница по имени Мими. Вернувшись однажды домой после полуночи, актер обнаружил у двери своей комнаты пару громадных фельдфебельских сапог. Разгневанный Дядюшка Илья бросился в комнату и в самом деле обнаружил в собственной постели фельдфебеля. Актер отправился искать утешения в кафану, откуда не выходил три дня. На четвертый день ему подали записку от Мими. «Дорогой дядюшка Илья, то, что ты видел, неправда…» — писала она.
Бедная Мими была очень огорчена случившимся. Дядюшка тоже — не выбрасывать же Мими на улицу. Выход из положения нашел Нушич. Тут же, в кафане, устроили сбор денег на приданое Мими и вскоре выдали ее за фельдфебеля. Говорят, собрали 50 динаров — для фельдфебеля это были приличные деньги.
Впрочем, в те времена, когда Нушич редактировал «Мале новине», Илья Станоевич был еще достаточно молод, чтобы не делить своих Мими с фельдфебелями.
Зато от рецензентов газеты ему досталось. Досталось многим актерам. Особенно ядовит был Павел Маринкович. Во время одного спектакля актеры даже отклонились от текста, чтобы отомстить ему. Дядюшка Илья спросил по ходу действия пьесы актера Динуловича, чем тот занимается. И Динулович, подражая голосу Маринковича, ответил: «Повторяю философию (Маринкович все не мог никак закончить философский факультет), перевожу с: французского и пишу рецензии в малых газетах».
И напрасно «Мале новине» от 7 сентября 1888 года возмущалась «безобразием в театральном зале»…
В конце концов разразился скандал.
Однажды в редакцию влетела рассерженная Вела Нигринова. Прославленная актриса уже не раз подвергалась нападкам Павла, почему-то невзлюбившего ее. Она держала вчерашний номер газеты, где Маринкович уничтожающе говорил о ее игре в «Деборе».
Любезный Нушич был польщен «вниманием» красивой актрисы, но вместе с тем стал отстаивать право критика на свободное суждение…
— Все врет ваш Павел. Не был он на представлении вчера, — сказала, расплакавшись, актриса.
— На каком основании вы это утверждаете? — вступился за честь мундира Нушич.
— Я вчера не играла, — сказала Нигринова. — «Дебору» отменили из-за болезни Йовановича… Позор вам и вашей газете!..
Несмотря на популярность газеты, издатели ее не выполнили обещания, данного Нушичу. Все служащие редакции получали гроши. Нушич расстался со скупцами, а те поторопились продать с выгодой «Мале новине» Пере Тодоровичу, трибуну радикальной партии, который выпускал ее до самого 1903 года.
Нушич снова оказался не у дел и без средств к существованию.
К этому времени относится начало его романа с одной известной белградской молодой актрисой, веселой, красивой и доступной. Нушич робел перед ней и поэтому находился в состоянии платонической влюбленности. Роман получил бы свое естественное развитие, если бы этому не помешала незавидная роль, в которой оказались молодая актриса и молодой драматург. Это случилось в доме богатого белградского мясника Панджела, праздновавшего «славу», день святого покровителя семьи. В такие дни, по старинному сербскому обычаю, собираются вместе попить, поесть и повеселиться все родственники. Нушич и актриса были приглашены за плату забавлять гостей. Несмотря на стесненное положение, Бранислав никогда не принимал подобных предложений, считая их оскорбительными. Но на этот раз его упросил старый Джордже Нуша, который служил у этого самого Панджела и боялся потерять место. Бранислав должен был произнести речь. Актрису тоже вынудили прийти, потому что она снимала квартиру в доме, принадлежавшем богачу, и давно за нее не платила. Увидев друг друга в роли «наемников», они оба испытали неловкое чувство и уже больше никогда не встречались. Рассказывая этот случай, обычно называют актрису Народного театра Ольгу Илич, но такое утверждение было бы верным, если бы, судя по биографическим справочникам, Ольге Илич к тому времени не исполнилось всего… десять лет. Впрочем, с подлинной Ольгой Илич мы еще встретимся.
Бранислав снова стал хлопотать о месте на государственной службе. На этот раз в министерстве иностранных дел. Нушич ссылался на то, что владеет греческим и немецким языками, а также немного французским. Министр Чеда Миятович, сам человек пишущий («благословенна земля сербская, где редко встретишь человека, который хоть раз в жизни не был бы министром или журналистом…»), охотно зачислил Бранислава в штат министерства, но король и на этот раз не утвердил назначения.
И тогда министр Миятович посоветовал Нушичу получить аудиенцию у короля Милана и просить о прощении. Бранислав согласился. А что еще было делать? Став силой, радикалы открестились не от одного молодого бунтаря. Бывшие приятели, вознесенные в министерства, пороги которых обивал Нушич, только разводили руками. Браниславу не давали даже места учителя. «Из-за поганого языка и еще более поганого пера» — как выразился один тогдашний министр.
У короля Милана I было много забот. Только что завершился его бракоразводный процесс с королевой Натальей. Он забрал сына и заставил ее уехать из Сербии. Это не прибавило ему популярности в народе. Оппозиция обступила его со всех сторон. Особенно радикалы, которые при поддержке мелких собственников деревни и города по-прежнему были могучей парламентской силой. Пришлось пожаловать народу новую конституцию — правительство стало ответственным перед скупщиной, гарантировалась свобода слова… Конституция 1888 года считалась едва ли не самой либеральной в Европе. Однако любопытное дело — уступки властителей обычно лишь разжигают аппетиты подданных, начинающих входить во вкус политических свобод. Теперь от короля требовали отречения от престола.
Король принял Бранислава в своем кабинете, увешанном оружием, коллекционирование которого было страстью Милана. Монарх стоял, опершись на каминную доску, а неподалеку от него на медвежьей шкуре возлежал громадный дог-далматинец по кличке Виго, верный телохранитель августейшей персоны. У короля было полное круглое лицо с раздвоенным подбородком, безупречный косой пробор и пшютоватый вид.
— Так вы и есть, значит, тот самый Нушич? — строго спросил король провинившегося поэта.
— Да, ваше величество, — подтвердил оробевший Бранислав.
— А я-то представлял себе вас бог знает каким, — насмешливо продолжал Милан, оглядывая маленькую фигурку Бранислава. — Стихи пишете! Знайте же, что вы были так строго наказаны не потому, что нанесли мне тяжелое оскорбление, а потому, что вам в самом начале вашей деятельности необходимо было дать крепкий подзатыльник. Ведь вы только вчера закончили школу, сделали первый шаг в жизни и уже замахнулись не на стражника, не на министра, а на самого короля? Кого же вы будете в своей жизни бить потом, если начали с короля?! И что вам теперь от меня надо?
Король стал ходить по кабинету. Нушич молча поворачивался ему вслед. Впоследствии он признавал за королем большие ораторские и актерские способности. Теперь Милан, казалось, демонстрировал их.
— Кто вы такой и что вы такое, чтобы обсуждать поступки короля, которому старая женщина заменяла мать! Своим присутствием на похоронах я хотел выразить ей свою признательность! Кто вы такой, скажите, кто!
Милан I, известный своим сквернословием, замысловато выругался.
— Ваше величество, — решился вставить Нушич, — я пришел просить у вас разрешения поступить на государственную службу.
Король помолчал, потом смерил его взглядом и решительно сказал:
— Пока слово мое еще что-то значит в этой стране, места на государственной службе вы не получите!
Милан уже знал, что скоро ему придется отказаться от престола. Нушич этого еще не знал.
— Ваше величество, но вы же меня простили…
— Я не прощал вас!
— А я истолковал помилование как прощение, — продолжал настаивать Бранислав, как бы закрываясь этими словами от чувства безысходности, захлестнувшего все его существо.
— Помилование — это политический акт и больше ничего… Вы были случайно помилованы в числе других, — ледяным тоном отрезал король, дав понять, что аудиенция окончена.
Разумеется, смелому читателю хотелось бы, чтобы Бранислав, презрев заботу о хлебе насущном и собственной безопасности, бросил в лицо королю какие-нибудь дерзкие слова, которые окончательно закрепили бы его имя на скрижалях истории. Увы! Будем реалистами, каким был Нушич, неоднократно рассказывавший об этой аудиенции. А ведь разговор велся с глазу на глаз и прибавить что-нибудь от себя юмористу было легче легкого…
Приятели говорили Нушичу, что, по этикету, выходить надо пятясь и кланяясь. Поворачивавшийся за расхаживающим по кабинету королем Бранислав потерял ориентировку и, уклонившись от прямого пути к двери, наступил на дремавшего дога-телохранителя. Он очнулся под вскочившим псом, который разъяренно щелкал зубами. Король отогнал пса и помог Нушичу подняться. Происшествие развеселило Милана, и он стал расхваливать воспитанность и прочие достоинства своей собаки. Напряженность сняло как рукой. И на прощание король смилостивился:
— Скажите господину Чеде Миятовичу, что он может дать вам место, но не в Сербии, а за границей. Проведите-ка там несколько лет… может быть, отучитесь от политики.
Нушич получил место в министерстве иностранных дел. Но это было уже после отречения Милана I. В своей прокламации от 22 февраля 1889 года король жаловался на то, что силы его иссякли в борьбе с партиями. Оставив своим бывшим подданным новую конституцию и тринадцатилетнего наследника, за которого должны были управлять три регента — Протич, Белимаркович и все тот же Йован Ристич, — Милан под именем «графа Таковы» начал беззаботную жизнь в европейских столицах, время от времени наезжая в Сербию, чтобы вырвать очередную «субсидию».
А Браниславу Нушичу тоже предстояло надолго покинуть Сербское королевство.
И начать совершенно иную жизнь…

* * *

В Народном театре уже шли репетиции новой комедии «Протекция».
Нушич много пишет. Менее чем за два бурных года — «Листки», стихи, статьи и, наконец, две комедии. Казалось, неприятности и волнения только подстегивают его. Начатая в тюрьме «Протекция» завершена в блистательно короткий срок и вручена все тому же Шапчанину. Правительства приходили и уходили, а директор Народного театра оставался. Он был ловким политиком и вовремя повернул руль влево. Отечественные и реалистические пьесы хлынули на сцену, и с ними вошла в репертуар комедия Бранислава Нушича «Протекция». Премьера была назначена на 30 марта 1889 года.
Актерам комедия понравилась.
Провинциальный судья Аким Кукич с женой Саветой и дочерью Юлкой приезжает в Белград. Он хочет получить должность в столице, а Юлка — выйти замуж. Желательно «за гвардейского офицера в красных рейтузах». Провинциальный жених, еще только сдающий адвокатский экзамен, ее не устраивает. Она прелестна и глупа. (Ах, Милица Трзибашич, не ты ли причина едких нападок молодого драматурга на кокетливых и легкомысленных барышень, только и мечтающих поскорее выскочить замуж?)
У Акима Кукича есть и сын Светислав. Столичный журналист, он редактирует оппозиционную газету «Друг народа» и в каждом номере ее критикует министра, от которого зависит судьба Акима Кукича. Старый судья приходит в ужас, узнав, что его сын «коммунар». («Это Савета виновата… если мать ругает меня, председателя суда, то сын будет ругать министра».) Светислав пишет и передовицы, и фельетоны, и политические обзоры (приятные воспоминания о «Смедеревском гласнике») и бичует тех, кто «свои личные интересы ставит выше народного блага, кто бездушно черпает из бездны народных мук свое личное благополучие».
Это чистая риторика. Нушич узнал цену громким словам оппозиции. Политические схватки превращаются в фиктивные дуэли. Вроде тех, что бывали у буршей. Царапинам на лице не дают заживать — украшение! К тому же Светислав влюблен в дочь министра Драгиню.
Аким Кукич останавливается в Белграде у своего брата Манойлы, типичного белградца, который так и сыплет белградскими словечками и шутками. Оба они запирают Светислава в комнате, боясь появления в печати очередной громоподобной статьи «Торговля званиями и должностями», и Аким отправляется к министру за новой должностью, запасшись «протекцией», письмами родственников министра.
А далее… Далее все в том духе, который стал впоследствии нушичевской традицией. В доме министра Аким Кукич встречает сестру министра старую деву Перейду. Та, приняв его за холостяка, идет в атаку… Аким робеет, и его невразумительные речи принимаются за обещание жениться. Но тотчас Персиде подвертывается новый жених, более молодой. Она посылает письмо с отказом Акиму, но оно попадает в руки его жене Савете. Разъяренная Савета устраивает скандал министру. Никто ничего не понимает, и все окончательно запутывается.
Светислав, неподкупный «друг народа», просит у министра руки его дочери. Министр резонно спрашивает жениха, как это согласуется с его писаниями («Вы бесчестны, вы разорили страну»). Но у оппозиционера все очень просто: «Политические противники могут быть личными друзьями, могут уважать друг друга». Фарс семейный превращается в фарс политический.
Министр соглашается на брак своей дочери с политическим противником и улаживает все недоразумения.
Комедия эта гораздо слабее «Народного депутата», который продолжает лежать в театральном архиве, но она первая появляется на сцене, и Бранислав очень волнуется. В день премьеры, 30 марта 1889 года, он прячется от публики, ходит по коридору, нервно трет лицо. И только когда в зале раздаются аплодисменты, приоткрывает дверь и высовывает голову в зрительный зал.
Уже первое действие «разогрело» публику. На сцене лучшие актеры театра. Дядюшка Илья играет Манойла, бывший режиссер нушичевской студенческой труппы Тоша Йованович — министра, Милорад Гаврилович — Светислава… С первых же реплик Дядюшки Ильи в зале вспыхивает смех. Актеры играют с удовольствием. Герои знакомы им до тонкости. Актеры удивляются Нушичу. Как этот мальчик быстро ухватил секрет сценичности? В каждой реплике даже при чтении уже был виден жест.
А сам автор… «В сущности, я не видел представления, так как все время смотрел на публику, чувствуя себя как на скамье подсудимых». На это сравнение он имеет полное право.
После каждого действия Нушича вызывали, успех был большой. Театр бывал полон на всех представлениях. Но критика была недовольна. Говорили, что автор ухватился сразу за много тем, что комедия растянута, что юмор «тяжелый, банальный и тривиальный». И критики во многом были правы. Однако критика, зорко углядевшая разочарование Нушича в политической игре, которая для большинства рецензентов была делом жизни, не пожелала заметить реакции зрителей.
Нушич становится любимцем публики и мишенью для критики. В зрелом возрасте он скажет: «Разве мальчишки станут трясти дерево или бросать в него камни, если на этом дереве нет плодов?»

* * *

Ободренный приемом «Протекции», Нушич старается не думать о судьбе «Народного депутата» и спешно заканчивает «Подозрительную личность». «Воспитательный» подтекст тирад Милана I пропал даром. Комедия получилась преядовитейшая. И к тому же в ней встречалось роковое слово «династия», звучавшее недостаточно почтительно и лояльно.
Милорада Шапчанина, «лояльность к династии для которого была своеобразной религиозной догмой», комедия перепугала до чрезвычайности. Через несколько десятков лет Нушич писал:
«Когда я ему отдавал рукопись, он принял ее с доверием, так как в репертуаре театра уже была одна моя пьеса. Он обещал мне быстро ее просмотреть, и в самом деле — не прошло и нескольких дней, как я получил приглашение к господину директору.
Читателю не могут быть известны чувства молодого писателя, когда он отправляется в путь, дабы услышать судьбу своей вещи. Наверное, что-то вроде этого чувствует молодая девушка перед смотринами, где впервые увидится с тем, кто просит ее руки. Разумеется, я говорю о прошлом, когда этим смотринам не предшествовали многочисленные свидания и обширная переписка. Какое-то неопределенное, неясное возбуждение возносило меня на многочисленные ступени лестницы Народного театра, которая вела к кабинету директора, в свое время находившемуся под крышей, за нынешним третьим ярусом. Перескакивая через три ступеньки, я уже видел, как делят роли, видел уже репетиции, много репетиций, генеральную репетицию; видел публику в ложах и партере и с трепетом ожидал, когда подадут знак и поднимется занавес. Все это я пережил, одолевая сто двадцать семь ступенек, сколько их и в самом деле было снизу и до дверей кабинета директора. Это точное число ступеней было установлено совместными усилиями молодых и потерявших надежду писателей.
Шапчанин встретил меня с той любезностью и предупредительностью, которыми всегда отличался, и все же я чувствовал себя перед ним, как обвиняемый, которому председатель суда сообщает приговор.
— Прочитал вашу пьесу и могу вам сказать — нравится! — сказал Шапчанин. — Грубовато местами, кое-что надо смягчить, но в основном — это хорошая вещь и мне нравится. Мне кажется, она имела бы успех и на сцене.
От такого предисловия по лицу моему разлилось выражение удовольствия, и снова перед глазами прошли репетиции, многочисленные репетиции, генеральная репетиция, публика, и зазвенел в ушах звоночек, которым подают знак к поднятию занавеса.
— Но, — продолжал Шапчанин, засовывая руку в ящик стола и доставая оттуда рукопись, — но я вам, молодой человек, советую — возьмите эту рукопись и сожгите ее в печке.
Шапчанин еще только сказал слово „но“, а меня уже как холодной водой окатило — я почувствовал, что за этим „но“ надвигается нечто неприятное, отвратительное, грубое, жестокое. И Шапчанин закатил многословную речь, имевшую характер отеческого совета. Он говорил о том, что династия — святыня, которой нельзя касаться; объяснял необходимость лояльности по отношению к державе, которая создана по инициативе и усилиями династии; говорил затем о моей молодости и будущности, основы которой надо закладывать другим пониманием обстоятельств. Наконец он кончил говорить, повторив:
— И я вам, молодой человек, советую эту пьесу сжечь!
Если, поднимаясь, я перескакивал через три ступеньки, то теперь уже я перескакивал через пять, и за секунду спустился с третьего яруса в партер… с рукописью за пазухой.
Разумеется, я не послушал совета Шапчанина. Тяжко свое родное дитя предавать огню и смотреть, как пламя пожирает страницы, исписанные юношеской волей и благородной амбицией. Положил я рукопись в ящик стола, на дно, под другие бумаги, и достал чистый лист, чтобы начать писать новую вещь».

Возможно, пора уже рассказать о комедии, которая повергла в ужас директора театра и заслуживала, по его мнению, аутодафе.
Но предварим наш рассказ одним ценным признанием Нушича.
«Пьеса „Подозрительная личность“, написанная более сорока лет тому назад, несет на себе отчетливый отпечаток влияний, которые преобладали в те годы и под которыми в нашей литературе совершался процесс перехода от романтизма к реализму… Милован Глишич, самый непосредственный ученик Гоголя и самый характерный представитель реалистического направления, был вместе с тем и самым популярным писателем, а „Ревизор“ Гоголя — самым любимым чтением молодежи. Освободиться от такого сильного влияния было трудно, а тем более комедиографу, ибо тогдашнее наше общество, особенно бюрократия, было так похоже на то, которое изображено в „Ревизоре“, что Гоголя вполне можно было считать нашим отечественным писателем. Под большим влиянием Гоголя написаны все мои пьесы 80-х годов, „Народный депутат“, „Протекция“ и, в первую очередь, „Подозрительная личность“, которая так во многом похожа на „Ревизора“. В моей рукописи стояло не „комедия в двух действиях“, как позже значилось в афишах, а „гоголиада в двух действиях“.
Спешу констатировать этот факт, пока критика не выдала его за свое открытие».

И в самом деле, даже в замысле комедии лежит идея «инкогнито проклятого». В гостинице городка остановился молодой человек, а сказываться, кто он есть, не хочет.
Уездный начальник Еротие Пантич перехватывает письмо, которое присылают его дочери, и говорит при этом: «Есть люди, которые любят чужих цыплят, есть такие, что любят чужих жен, а я люблю чужие письма. Оно в моих руках: смотреть и не знать, что в нем написано? Нет, этого нельзя вынести!» Ну, чем не почтмейстер Иван Кузьмич Шпекин?
Из письма явствует, что у дочери роман с неким помощником аптекаря Джокой, а Еротие прочит ее за своего помощника Вичу, великого пройдоху, который наловчился вымогать деньги у почтенных горожан, сажая их в кутузку по ложному обвинению «в оскорблении династии».
А тут как раз приходит шифрованная депеша из министерства внутренних дел. Странная депеша. Господин Вича расшифровывает ее и приносит начальнику.
«Еротие (читает вслух)… „Голубая рыба, откормленная династия…“ С нами крестная сила! Что же это, господин Вича, а? (Читает дальше.) „Паровоз, округ, пук, пук, пук…“ (Бросает взгляд на Вичу и продолжает.) „…заря, приклад, владыка, фонарь, бедро свояченицы…“»
Оказалось, не тем шифром расшифровывали. На самом деле надо читать: «Чрезвычайно секретно. Согласно имеющимся сведениям… в указанном уезде в настоящее время находится известная подозрительная личность, которая имеет при себе революционные и антидинастические письма…» В общем, приказано подозрительную личность задержать и доставить.
Какие прекрасные перспективы открываются перед администраторами! Можно переарестовать половину уезда, можно чин вне очереди получить. У Еротие расправа короткая: «двадцать пять горячих в закрытом помещении и без свидетелей!»
А тут кстати местный сыщик докладывает, что в гостинице остановился подозрительный молодой человек. Составляется план «окружения» гостиницы, привлекаются все чиновники, личности одна другой колоритнее. Да только дело это непростое, а вдруг он слесарь-механик или бывший русский офицер и при нем бомба? Все отчаянно трусят, и больше всех начальник Еротие.
Взяли «подозрительную личность». И сделала это горничная в гостинице, остальные попрятались. Начальник уже и депешу о «победе» послал.
Стали допрашивать. Молодой человек говорит, что он аптекарский помощник Джока. Бумаги у него изъяли. На одной — стишки.
«Еротие. Ага, стихотворение! Оружие, кровь, революция, свобода…».
Стишки оказались любовными.
На другой бумажке написано: «Против запоров». Что это, протест против тюрем, против действий администрации? Опять неудача. Это рецепты. Против запоров хорошо помогают английская соль и касторка.
Наконец нашли у молодого человека письмо и, как он ни сопротивлялся, стали читать. И дальше сцена, в точности повторяющая сцену из «Ревизора», когда чиновники читают письмо Хлестакова.
В «Подозрительной личности» письмо написано аптекарскому помощнику Джоке дочерью начальника. Господин Бича читает его: «Мой отец, хотя и уездный начальник, человек старомодный, а если уж говорить искренне, глупый и ограниченный. Прежде он был почтмейстером, но что-то там натворил, так что его прогнали со службы, и потом он перешел в полицию…»
— Эй, вы, — кричит начальник, — не слушайте всякую ерунду!.. Это письмо, господин Вича, читать не будем!
Все настаивают на том, чтобы письмо читали дальше.
«Так вот, он и мать пристали ко мне, чтобы я вышла замуж за одного уездного писаря, тощего верзилу, похожего на петуха, а кроме того, пройдоху и перворазрядного жулика, от которого стонет весь уезд…».
И так они читают, вырывая письмо друг у друга, пока не появляется дочка начальника и не объявляет, что она любит своего Джоку, что он и в самом деле аптекарский помощник.
Прощайте чины и награды. А тут еще вместо гоголевского жандарма появляется на сцене депеша о том, что подозрительная личность поймана в другом уезде, но и эту, с документами вместе, предписывается препроводить в Белград.
Директор театра Шапчанин не зря так опасался комедии молодого драматурга. Нушич высмеял в ней всю бюрократическую систему Сербии. Намеки на династию были лишь удобным предлогом для отказа.
Комедиограф каламбурит, нагромождает остроту на остроту, не стесняясь отпускать порой и соленые шутки. Но все к месту, все сатирически заострено, все направлено в одну цель. А каковы типы!
Начальник Еротие, жадный, наглый, трусливый, надевающий на себя десятки личин.
Мелкий полицейский чиновник Шика, вечно пьяный и издевающийся над просителями. «Закон — это мои весы, — вещает он. — Положу на весы твою просьбу или жалобу, а с другой стороны — параграф. Мало будет, еще один подброшу… суну смягчающее обстоятельство, а если стрелка качнется в другую сторону, подкину отягчающее обстоятельство».
Всякий из чиновников уверен, что уезд дан им на откуп. Каждому хочется выколотить из народа побольше.
Что же касается прав самого народа, то общее чиновничье мнение выразил тот же Жика, позвавший одного из горожан присутствовать в качестве понятого при допросе подозрительной личности.
— Я думал… — хотел сказать что-то горожанин.
— А что тебе думать. — оборвал его Жика. — Я позвал тебя сюда как гражданина, а раз ты гражданин — тебе думать нечего!


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДИПЛОМАТ

Господин поэт… Бросьте перо или употребите его на то, чтобы получить от своего министра новый чин…

«Листки»

Обширно небо, под которым правоверные молятся Аллаху; велико царство, которым Аллах наделил падишаха… И в том царстве есть и исполинские горы и пленительные озера; мудрые дервиши и прекрасные женщины; роскошные фонтаны и прохладные сады; просторные бахчи и тесные улицы; высокие минареты и низкие башни; таинственные гаремы и жаркие бани; расписные наргиле и серебро с чернью; кунжутная халва и румяные померанцы; жирный плов и сизые маслины.

«Рамазанские вечера»

Как ни радовали Бранислава литературные успехи, служить все-таки было необходимо.
Захваченный патриотическим движением, он решил посвятить себя делу освобождения сербов из-под турецкого ига и вести среди них пропагандистско-просветительскую работу, развивать в них чувство национального достоинства, готовить к борьбе, которая, как он верил, была еще впереди.
И он знал, что ему придется тяжело. После русско-турецкой войны турки особенно жестоко расправлялись с любым проявлением недовольства. Из турецких владений в Сербию бежало около ста тысяч человек.
Он едет в Македонию, собираясь на свой страх и риск основать там сербскую типографию. Но, видимо, это оказалось непростым делом, и Бранислав потерпел неудачу, причины которой, наверное, так и останутся невыясненными.
Король по-прежнему отказывался подписать указ о предоставлении ему места на государственной службе, хотя Нушич, дипломированный юрист, добивался в министерстве иностранных дел, чтобы его послали хотя бы простым учителем в какое-нибудь село Старой Сербии или Македонии.
Бранислав все-таки поехал в Старую Сербию, но это произошло уже после отречения короля Милана. Он сознательно готовил себя к работе за границей. Грац дал ему знание немецкого языка. Отец научил Бранислава говорить по-гречески и по-македонски, а также немного по-албански. Теперь Нушич упорно учил болгарский и турецкий. Он даже нештатно исполнял обязанности переводчика с болгарского языка.
В министерстве иностранных дел, очевидно, остались им довольны, и вскоре указом регентов молодого короля Александра Обреновича его назначают государственным чиновником — писарем четвертого класса. В декабре 1889 года повышают в звании и собираются отправить в сербское консульство в Скопле. Но получилось так, что сербский дипломат в Приштине, имевший ранг вице-консула, получил отпуск, и Нушичу решили доверить исполнение его обязанностей.
Как ни жестоко поступило с ним государство, проявившее «редкую заботу» и упрятавшее его в тюрьму, в государственной службе за границей он видел возможность помочь своему народу делом.

* * *

На приштинской станции железной дороги Бранислава уже ждал с экипажем сербский вице-консул Лука Маринкович. От станции до города больше десятка километров. Подводить железную дорогу к самому городу, как объяснил консул, запретили приштинские турки, боявшиеся, что это мгновенно поднимет цены на продукты питания.
Почти все биографы Нушича считают его дальнейшее десятилетнее служение на дипломатическом поприще чуть ли не ссылкой, в которую его отправило правительство, желавшее избавиться от неугодного писателя. Кроме слов короля, сказанных во время памятной аудиенции, это ничем не подтверждается. Мы уже знаем, сколь точен бывал юморист в своих воспоминаниях. Иное дело — документы. Они упрямо твердят, что Нушич сам напрашивался на работу в те гибельные края, куда посылались опальные писатели, возводимые в консульские и иные дипломатические чины.
Нушич радел о славянском деле. Из своих переделок он вынес стойкое отвращение к возне, поднимавшейся вокруг власти всеми четырьмя политическими партиями Сербии. Руководители радикалов, некогда манившие его под свое красное знамя, оказались такими же беспринципными и продажными, как и остальные, и бюрократы из них получались не менее тупые и угодливые… Именно это подразумевал Нушич, когда писал в «Листках», что «красный цвет одинаково не нравится быкам, монахам и индюкам», что «это же цвет республиканского знамени и жандармского мундира». И не прав советский исследователь М. Богданов[12], не видящий «ясности» в нушичевском каламбуре. Стремление к буржуазной республике, к царству торгашей прикрывалось фразеологией и атрибутами французской революции. Но этим можно было обмануть кого угодно, только не Нушича. Таково было его отношение к буржуазным партиям, но не к стране, к родине, к лишь недавно завоеванной славянской государственности.
Дорога пролегала по знаменитому Косовскому полю, на котором сербы пятьсот лет назад потерпели поражение от турок. Поле, летом красное от пионов, в этот январский день было занесено снегом.
Издали Приштина показалась Браниславу сказочным замком. Белый город пронзал небо тонкими минаретами мечетей. Вблизи все выглядело иначе — грязные кривые улочки вились меж глухих стен домов. Изредка попадалось крохотное, забранное темной деревянной решеткой оконце. Вся жизнь мусульманской семьи протекала в покоях, окна которых были обращены во внутренний дворик. Так же жили и местные христиане: женщины их тоже скрывали лица за густым яшмаком, а дома делились на мужскую часть — селямлык и женскую — гаремлык.
Маринкович вводил Нушича в курс дела. В самом городе восемнадцать тысяч жителей, из них всего лишь две тысячи сербов-христиан и едва ли больше тысячи турок. Остальные — албанцы, сербы-магометане, черкесы, цыгане… Обстановка сложная. Мусульмане нетерпимы к «гяурам». Нушичу предстоит по мере сил и возможностей защищать сербов-христиан.
Маринкович вдруг со злобой заговорил об албанцах.
— Это негодяи, разбойники настоящие. Стреляют возле консульства. Уже несколько раз убить грозились!
Заметив на улице албанца в феске, Маринкович выкрикнул турецкое ругательство. Албанец схватился за нож и проводил серба ненавидящим взглядом. Горячность вице-консула Браниславу не понравилась.
Двадцать четвертого января сербские дипломаты посетили местного турецкого начальника — мутешерифа Хафиз-пашу, и Маринкович уехал. Через несколько дней мутешериф нанес ответный визит — уже новому консулу. Красноречие и остроумие молодого человека произвели на турка благоприятное впечатление, и он обещал всяческую помощь.
Нушич стал присматриваться к жизни в городе, объезжал соседние селения.
Турецкая империя приходила в упадок. Уже давно турки-османы утратили свою национальную жизненную силу. Да и не осталось уже чистых турок, перемешались они с покоренными народами, и даже правителями были по янычарским традициям не турки. Всякий, принявший ислам, свободен и теоретически имеет равные возможности. В Приштине всем заправляли энергичные албанцы. Типичного турка можно было узнать по удивительно неподвижному лицу, по умению впадать в состояние абсолютного безразличия к чему бы то ни было, называемое кейфом, когда искусственным напряжением воли из головы изгоняется всякая мысль. Изнеженность и пассивность, а в конце концов и гибель от руки народов, сумевших сохранить свою национальную целостность, чистоту, энергию, — такова судьба властителей империй.
Бранислав увидел, что турецкие власти бессильны навести какой бы то ни было порядок. Убийства и грабежи были обычным явлением. Турки даже поощряли национальную и религиозную рознь, особенно между сербами и албанцами. Единоверцам они покровительствовали. В сербской общине была невыносимая обстановка. Нушич сообщал в министерство, что все боятся шпионов, брат готов донести на брата, отец — на сына.
Нушич посетил старинный сербский монастырь Грачаницу, построенный сербскими королями еще в XII веке, и нашел этот памятник в ужасном состоянии. Какой-то турок собрал во дворе монастыря могильные плиты и построил из них водяную мельницу. «Душа болит, когда видишь, как старый мрамор, который позже рассказал бы о нашей истории, ныне равнодушно мелет кукурузу», — сообщает Нушич.
Он вроде бы неплохо ладил с местными властями, как вдруг ему запретили поездки. Вскоре он догадался, в чем дело. Удар был нанесен из Белграда.
Буквально через несколько дней после приезда Бранислава в Приштину в белградской «Малой газете» (той самой, которую Нушич создал и выпестовал) появилась статья «Политика это или комедия». И написана она была новым владельцем газеты Перой Тодоровичем, который находился в оппозиции к правительству и придрался к своему долголетнему коллеге по радикальной партии министру иностранных дел Савве Груичу. Под псевдонимом «Старый учитель из Старой Сербии» Пера писал:
«Горе, горе, сто раз горе нам! Бедный, несчастный Савва, как ты будешь выглядеть, как мы все будем выглядеть, когда наш представитель г. Нуша впервые пойдет представлять нас перед турецкими вали[13] и перед любопытными сербами приштинскими, которые побегут смотреть на нового представителя Королевства Сербии, нового консула сербского… Бедняга Савва! Знаешь ли ты этого Алкивиада Нушу, которому доверил защищать интересы Сербии? Знаешь ли ты, на что он способен?.. Знаешь ли ты, что это самый обычный белградский студентик, у которого нет ни необходимых теоретических знаний, ни владения каким-либо иностранным языком, ни опыта, ни достоинств, благодаря которым он мог бы претендовать на столь высокое место. Самое большее, на что способен г. Нуша, так это послужить годика два-три писарьком в каком-нибудь консульстве под руководством опытного и подготовленного человека, а ты из этого невинного младенца сделал посмешище, и не только из него, из себя, из всех нас, решив назначить его представителем Сербии в Приштине!»

Нушич в эту историю попал как кур во щи. Политическая грызня достала его и в Приштине. Можно с уверенностью сказать, что Пера Тодорович никаких претензий к Нушичу не имел — он подкапывался под министра Груича. Для нас интересен газетный стиль, воцарившийся после отречения короля Милана и дарования им новой конституции.
Турки истолковали статью по-своему. Они почему-то решили, что у Нушича на Косовом поле есть «какая-то особая и специальная миссия». Мутешерифу показалось странным, что Нушич стал наведываться в ближайшие села. Объяснение, что это делается в целях изучения края и входит в обязанности консула, ленивому турку было непонятным. За Нушичем установили слежку, ему угрожали, а сербов запугали так, что они избегали с ним всяких встреч. «В церкви, — докладывал Нушич, — попы прячутся в алтаре, а когда я вхожу в лавку, хозяин убегает в склад и оставляет меня с приказчиком».
Нушич пригрозил Хафиз-паше, что он вообще закроет консульство и уедет в Белград. Кроме того, он прошел через всю Приштину один, без телохранителя-гаваза, чтобы показать, что ничего не боится. До Нушича консулы в турецких владениях без телохранителей на улице не появлялись. В гавазах обычно служили албанцы, они ходили в белой одежде и давали клятву умереть, не дрогнув, за своего господина.
Храбрость Нушича, его знание турецких законов сломили неприязнь мутешерифа, и они снова неплохо ладили.
Вскоре в органе радикалов «Одъеке» появилось «официальное разъяснение»:
«Г. Нушич не назначался ни вице-консулом, ни заместителем консула, а направлен для выполнения самых необходимых канцелярских дел, пока вице-консул находится в отпуске. В Приштине сейчас нет ни писаря, ни драгомана, и понятно, что консульская канцелярия не может оставаться без надзора».
Груич, видимо, все-таки немного испугался. Пера Тодорович почувствовал это и продолжал наступать. Сей «Жирарден» прошелся еще раз и по Нушичу. Значит, мол, всё бросили на одного человека, а «с коровьей головой котенку не справиться».
В Приштине Нушич пробыл до марта.
Он попробовал наладить отношения с албанцами, которых сербы называют арнаутами. Маринкович, ярый шовинист, открыто ненавидел албанцев и порой забавлялся тем, что осыпал их оскорблениями с балкона здания консульства. Это обостряло враждебность арнаутов. Через знакомых албанцев Нушич выразил желание встретиться с их старейшинами. Однажды у консульства соскочил с коня властный Измаил-бег. Нушич очаровал его и получил приглашение в гости. «Я бы с радостью подвергся этой опасности и пошел бы в гости, — писал Нушич в донесении, — так как от этого была бы великая польза». Впрочем, Нушич преувеличил опасность. Албанцы были самыми ревностными почитателями восточного кодекса гостеприимства. («Если бы ко мне в дом явился заклятый враг, держа в руках голову моего сына, я и тогда должен был бы дать ему приют и позаботиться об его удобствах», — говорили они.)
Не обошлось и без романтических приключений, принявших комический оттенок. Нушич влюбился в турчанку Эмине. Она с мужем Салией Мехмедом и дочкой Кодрией жила по соседству с консульством. С мужем ее Бранислав подружился. Но Эмине была для него волнующей загадкой.
Лицо ее всегда было скрыто густой вуалью — яшмаком, в прорезях которого поблескивали черные глаза. Фигуру окутывал плащ — фереджэ, делая женщину похожей на движущийся мешок. Но при очень богатом воображении остальное дорисовать было не трудно.
Однажды Салия Мехмед принес Браниславу халву, приготовленную ее руками, и пригласил его к себе в дом на чашку кофе. Бранислава охватило радостное возбуждение — наконец он увидит прекрасную Эмине. Но, увы! В женскую половину дома путь ему был заказан. Он увидел перед дверьми гарема лишь туфли Эмине. А если бы там же стояли туфли какой-нибудь ее подруги, то войти в гарем нельзя было бы и мужу.
Влюбленный возвращается к поэзии. В стихах он умоляет Эмине открыться, показать свое лицо.

«Вот сижу и гляжу на решетки твои

И опять сочиняю любовные строки…

Но хотя твой супруг добродушен, увы! —

Он, узнав про стихи, перебьет мне все ноги».


Летом стихотворение об Эмине было напечатано в «Яворе» у Ильи Огняновича-Абуказема и имело успех. Тогда Нушич написал продолжение. О том, как он будто бы решил избавиться от своей «любовной страсти». Но соседские дети однажды принесли маленькую прелестную дочку Эмине. Бранислав играл с ней, спрашивал детей, на кого она похожа, и дети в один голос отвечают: «Ах, это вылитая мать!» Но в конце концов выясняется, что Эмине безобразна, как смертный грех.

«…A теперь не пою — время дорого мне,

Не гляжу на решетки твои, не тоскую.

Остается одно мне, пойми, Эмине,

Утешения ради влюбиться в другую».


Это «художественное преувеличение». Турчанка была совсем не безобразна, и Нушич имел у нее успех. Она послала ему надкушенное яблоко в знак того, что он может прийти. А однажды Браниславу пришлось схватить одежду в охапку и выпрыгнуть в окно, так как муж ее неожиданно вернулся домой…
Приехал консул Лука Маринкович, и Нушич вернулся в Белград. Маринкович остался недоволен деятельностью своего заместителя, который успел зарекомендовать себя с лучшей стороны, что невыгодно оттеняло грубоватость и недипломатичность консула. Он даже пытался очернить Нушича в донесениях, но придирки были настолько смехотворны (у Нушича однажды одежда была испачкана вареньем — опять варенье — ох и сластена!), что в министерстве иностранных дел их оставили без внимания.
Маринкович кончил плохо. Через несколько месяцев после отъезда Бранислава брадобрей-албанец полоснул Маринковича по горлу бритвой, почти отделив голову от туловища. Нушич не помнил зла и произнес на его похоронах теплую речь. На митинге «сербо-македонцев», состоявшемся по поводу убийства Маринковича, говорил и Джордже Нуша, отец Бранислава Нушича.

* * *

Красноречие Бранислава Нушича уже стало общеизвестным. Его без конца выбирают в комитеты по организации различных торжеств и похорон.
Вскоре после его приезда из Приштины умирает «Старый бард» Стеван Качанский. Последовательная борьба за национальное единство привлекала к нему людей. Глишич, например, под его влиянием издал патриотический календарь. Братья Иличи и Нушич были его почитателями. Сочиненная Качанским песня «Гей, трубач, с буйной Дрины» стала «сербской Марсельезой».
На смерть Качанского откликнулись все известные поэты. Воислав Илич сочинил два стихотворения, одно из которых Нушич прочел над открытой могилой «Старого барда». Похороны превратились во всенародную манифестацию. Драгутин Илич начал свою речь с возгласа: «Долой Австрию!»
Тотчас после смерти Качанского его сторонники основали общество «Великая Сербия», взяв название газеты, которую издавал старый поэт. 16 июня 1890 года состоялось учредительное собрание, на котором председателем общества был выбран Драгутин Илич, секретарем — социалист Коста Арсениевич. Бранислав стал членом-учредителем общества, провозгласившего своей целью — «пропагандировать согласие между единокровными братьями; подрывать на каждом шагу влияние иностранщины; воспитывать гражданские качества, среди членов общества вводить и поддерживать национальные обычаи (народный костюм, песни, игры, развлечения); подготавливать почву для восприятия святой мысли народного объединения и борцов за нее; помогать всем честным братьям, без различия веры, а также и обществам, которые тяготеют к той же цели; добиваться того, чтобы разобщенные верами и партиями сыновья сербского отечества привыкли к совместной борьбе за общее дело и подготовились к мысли, что идея народного объединения требует собраться всем под одним знаменем».
До объединения южных славян в свободную федерацию было еще далеко, но идея эта уже жила и завоевывала все больше сторонников. Самостоятельны были еще только Сербия и Черногория; Хорватия, Словения и населенная сербами Воеводина по-прежнему входили в состав Австрии. Босния и Герцеговина были оккупированы ею же. Македония и Старая Сербия принадлежали туркам. Столетия австрийского и турецкого владычества не прошли даром. Религиозная чересполосица терзала славянские Балканы. Славяне-католики, славяне-мусульмане, славяне-православные натравливались друг на друга. Три могучих веры, казалось, уперлись лбами на балканском треугольнике, чтобы помешать братьям понять друг друга.
На Македонию предъявляли свои права болгары, сербы и греки, привлекая исторические, этнографические и филологические аргументы. Болгары считали, что в Македонии из двух с половиной миллионов населения сербов всего тысяча человек. Сербы насчитывали полтора миллиона своих собратьев. Греки — примерно столько же греков. Православные церкви — греческая и болгарская, враждуя друг с другом, создавали вооруженные отряды, превращавшие жизнь македонских крестьян в ад. Турки, в свою очередь, вербовали шпионов, разобщали население, грабили его как могли. Бывшие солдаты — турки и албанцы — образовывали шайки, главари которых становились властителями целых районов и прекрасно уживались с турецкими полицейскими властями. В то время Македонию в Европе считали более дикой, чем Центральную Африку, это был сущий ад…
Но в самом македонском народе уже появлялись организации, которые подготавливали мощное движение под лозунгом «Македония — македонцам».
Национальное движение каждого народа крепло, но честолюбивые вожди в стремлении возвеличить свой народ усердствуют. Хорват Анте Старчевич утверждал, что всюду «от Македонии до Словении» живет только хорватский народ. Существование сербов он вообще отрицал. Великосербы выдвигали на первый план свой народ.
Бранислав Нушич никогда и нигде, ни в шутку, ни всерьез не позволял себе враждебных или презрительных высказываний в отношении других братских народов. А что же касается его участия в великосербском движении, то он был единомышленником великого Светозара Марковича, который мечтал о балканской федерации и не страшился подобных явлений: «…великосербство и великохорватство имеют в себе зародыш того, что зовется Южным Славянством… Когда люди поладят по-настоящему, названия мешать им не будут…»
И он оказался прав.
По приезде из Приштины Нушич работал в министерстве иностранных дел и в государственном совете. Начальники отмечают, что он прилежен и способен. Его даже производят в «писари первого класса», а для этого чина требовались «особые заслуги перед государством».
Правда, говорят, чтобы получить его, Нушичу пришлось проявить находчивость. Глава правительства Савва Груич, он же министр иностранных дел, имел сквернейший почерк. Однажды он вручил Браниславу список младших дипломатических чиновников и велел подготовить указ об их повышении в чине. Бранислав с превеликой мукой разбирал каракули шефа, которому самому порой приходилось обращаться к своей половине и спрашивать: «А ну-ка, посмотри, что я тут написал?»
Нушич решил вознаградить себя за адов труд и в конце проекта указа приписал, что следует назначить «…писарем первого класса Бранислава Нушича, писаря второго класса».
С невозмутимым лицом он подал указ главе правительства, который уже было поставил подпись, но, увидев фамилию Бранислава, поднял голову.
— Насколько мне помнится, вас в списке не было.
— Ваше превосходительство, насколько я мог разобрать ваш почерк, переписано все точно… Мне показалось, что там есть и мое имя, — непринужденно заметил Нушич.
— Не было, не было там вашего имени. Это вам только показалось… Но раз вы его всунули, пусть уж остается. В следующий раз будьте повнимательнее.
Анекдот? Может быть. Но в длиннейшем ряду анекдотов о Нушиче весьма безобидный и, вероятно, достоверный.
Впрочем, Нушич заслуживал повышения, он действительно много работал, готовя по собственной инициативе пропагандистские материалы, а по вечерам писал. Не комедии, нет. Он писал объемистый труд «Косово. Описание края и народа». Книга была начата еще в Приштине, именно для сбора материала Нушич упорно объезжал соседние села, вызывая неудовольствие турецких властей. До него такой работы не проделывал никто. Жизнь единоплеменников в турецких владениях была закрытой книгой для официальной Сербии. Нушич понимал, что прежде всего необходимо знать народ, и он подробно описывает географию края, его историю, общественные отношения, быт и нравы населения. Завершенную часть он представляет в министерство и просит дать ему возможность еще раз побывать на Косовом поле. Он даже приобретает техническую новинку — фотографический аппарат, «чтобы украсить труд снимками всего того, что описывается».
Он стремится на юг, и его назначают в Македонию, в город Битоль. В нескольких десятках километров южнее — Влахоклисура, родное село его предков.
Битоль еще назывался Монастырем, что, в сущности, одно и то же, так как это фонетический вариант слова «обитель». Монастырское губернаторство (по-турецки «вилайет») считалось ключевым на Балканах. Город тогда насчитывал восемьдесят тысяч жителей — вдвое больше, чем ныне. Один турецкий гарнизон достигал двадцати пяти тысяч солдат. Здесь сталкивались интересы Греции, Сербии, Румынии, Италии, Болгарии, Австро-Венгрии, и каждая из этих стран имела в Битоле свое консульство. Кроме того, тут же находились дипломатические представители России, Англии, Франции и одно время даже американская миссия.
Нушич явился к сербскому консулу Дмитрию Боди в такое время, когда отношения всех этих дипломатов с турецким вали (губернатором) испортились вконец. Вали вел себя грубо, не придерживался этикета, не отвечал на визиты. Старейшина дипломатов русский консул Демерик предложил всем консулам прекратить личное общение с вали и все дела вершить через младших чиновников.
По заведенной практике консул представлял вали своих новых сотрудников. Боди сделать этого не мог, других чиновников в консульстве не было. Пришлось новому секретарю консульства идти к турку одному, получив следующее напутствие.
Паша будет сидеть в длинном зале, вдоль стен которого стоят стулья. По турецкому обычаю, чем выше рангом посетитель, тем ближе к вали занимает он место, тем плотнее усаживается на стул. Маленькие чиновники сидят на краешке стула.
Войдя в зал, Нушич низко поклонился. Паша смерил его взглядом, махнул рукой и буркнул:
— Буйрум. (Пожалуйста, мол, садитесь.)
Нушич сел на краешек стула у самой двери. Потом встал, отдал свои документы и вышел. Мог ли он предполагать, что этот эпизод ровно через двадцать лет будет иметь совершенно водевильное продолжение?!
Уже с легким сердцем Бранислав шел по набережной реки Драгор, на которой и по сей день стоит дом, где принимал его паша. В Битоле, полухристианском-полумусульманском городе, построенном на развалинах Гераклеи, есть что-то особенно привлекательное. Тесно расположенный в котловане среди гор, украшенный десятками мечетей и церквей, он одновременно и дразнит воображение и манит обещанием покоя… Уезжать из него не хочется.
Бранислав шел к месту, возле которого пестрая толпа вливалась под каменные своды Безистена, громадного крытого рынка, построенного еще в XV веке. Здесь торговали восточными тканями, трудились ювелиры, совершали финансовые операции менялы. А за Безистеном — паутина улочек Стамбул-чершии, кварталы ремесленников, великое буйство красок. Раскрыв толстые железные двери своих «дучанов», ремесленники работают прямо на улице, развешивая тут же свои товары — ковры, оружие, народную одежду, конские сбруи, кувшины, ведра, резную мебель, ярко-оранжевые, алые и синие шерстяные одеяла с ворсом длиной в десять сантиметров…
Новоиспеченный секретарь сербского консульства идет через мост мимо Сат-кулы, высоченной башни с часами. Ради прочности, говорится в легенде, раствор, скрепляющий ее камни, замешан на шестидесяти тысячах яиц, собранных турками у окрестного населения. Нушич проходит мимо старинных мечетей — Хайдар-кади джамии и Исак джамии. Входит в главную улицу — Широк-сокак. Она застроена двух- и трехэтажными домами европейского типа. Местная буржуазия следит за последними европейскими модами и любит называть Битоль «маленьким Парижем» (все восточные города «маленькие Парижи»!). В каждом втором доме пианино. Молодежь получает образование в европейских столицах. Город — узел коммуникаций военных, торговых, политических. Здесь соприкасаются Запад и Восток. И потому город процветает.
Нушич встречает православного владыку с турецким орденом на груди и двумя телохранителями. Христиане подходят, чтобы получить благословение, а турки приветствуют его, кланяясь и прикладывая руку к груди и лбу. Поблизости церковь св. Дмитрия. В ней пять алтарей, роскошные фрески и резьба по дереву. С улицы она кажется небольшой, а внутри громадна. Легенда говорит, что султанский фирман разрешал строить церкви только определенной высоты. Тогда была тайно сделана глубокая выемка в скале и создан великолепный храм.
По вечерам на улицах Битоля остаются только полицейские. Те, кому разрешено ходить ночью, обязаны не выпускать из рук зажженного фонаря. Каждую ночь на улицах происходят убийства. Силы, представляемые консульствами, ведут между собой борьбу. И в нее втравливаются македонцы, которые называют себя в зависимости от политических пристрастий то болгарами, то греками, то сербами… Консульские работники и тут не расстаются с гавазами, могучими албанцами в фесках и с пистолетами за широким поясом. Иногда это не помогает. Русский консул Ростовский, сменивший мягкого Демерика, был вспыльчив и скор на руку, которую поднимал даже на турок. Его убили.
Нушич сворачивает в кривую улицу направо (ныне улица Кирилла и Мефодия), и вот он уже у ампирного двухэтажного дома сербского консульства.
В консульстве его ждала работа. Он выполнял обязанности секретарские, вице-консульские, переводческие, перевозил церковную утварь, ездил в командировки…
Результатом поездок была новая книга «С берегов Охридского озера». Охрид на всю жизнь останется для Нушича самым красивым местом на земле. Это об Охриде будут его предсмертные слова. У того, кто впервые видит озеро и город Охрид, возникает ощущение какой-то праздничности, легкости. Вода, сбегающие к ней красные крыши и белые стены, обкрошившиеся кирпичи церквей, красновато-зеленые горы, сине-сизые, размытые нежной дымкой вершины гор на другом берегу…
Новая книга уже не просто «описание». Это гимн «неоглядной и неограниченной красоте». Навсегда остались в его памяти пурпурные вечера, когда он сиживал на берегу, прислушиваясь к далекому лаю собак и глядя на гладчайшую поверхность озера, похожую на расплавленное золото.
Нушич выходит в озеро с рыбаками. Дунул ветерок, погнал полоской рябь. Гребцы надвигают на глаза платки, которыми повязаны их головы, и одновременно опускают весла в воду. Гребец, что на носу лодки, запевает сильным голосом: «Дай мне, боже, крылья лебединые…» Гребцы подхватывают песню. Вода дробится под высоким носом лодки, а за кормой остаются две широкие борозды, сверкающие на солнце…
Озеро тянется на десятки километров, и всюду стена гор. Рыбаки, как и всюду на свете, — люди суеверные. Когда они идут к своей лодке, не любят встреч с женщинами, не любят пожеланий доброго здоровья и счастливой ловли. Никогда не скажут, сколько взяли рыбы, пока ловля не окончена. А рыба великолепна. Пятнистая форель, которую отправляли в турецкие, сербские, болгарские, румынские города.
С озера город Охрид похож на гигантский небоскреб, настолько сливаются его узкие высокие дома, вползающие на самые вершины гор. Верхние этажи домов выступают вперед друг над другом, нависая над улицей.
Церковь св. Климента, воздвигнутая в XII веке, расписана Михаилом Астрапой и Евтихием. Ни одного похожего друг на друга лица, но тип общий — выдающиеся скулы, тонкие носы, глубоко посаженные глаза. Преобладающий характер — воля и страсть. Таковы были, верно, наши предки — первославяне.
Нушич занимается этнографией и историей края. Сюда пришли в IX веке Наум и Климент, ученики Кирилла и Мефодия, и начали проповедь на народном языке. Здесь славянская церковь потеснила и латинских и византийских церковников. Здесь заложены основы церковно-славянской литературы. В X веке Охрид был уже столицей крупного славянского государства. Предания говорят, что город славился сотнями церквей и монастырей, а также духовной академией, в которой учились одновременно три тысячи человек.
Потом греческие церковники потеснили славянских. И лишь за несколько десятилетий до того, как Нушич побывал в Охриде, местные жители, получившие стараниями русских консулов образование в России, стали добиваться введения в школах родного языка. Василий Диямандиев сам организовал школу, где учились по славянскому букварю и по учебнику географии, изданному в России. Местные жители все чаще посылали детей в Россию. Поднялось целое движение против греческого языка и греческих владык. Нушич рассказывает, что владыки обвинили вождя этого движения Миладинова в том, что он русский агент, и передали его турецким властям. Он был вывезен турками в Битоль, а затем в Стамбул, где ждала его в тюрьме «таинственная смерть».
Книга «С берегов Охридского озера» была вскоре опубликована.
Консул Димитрий Боди был доволен своим подчиненным, он предлагает повысить Нушича в должности, но поддержки в министерстве не находит. Тогда Бранислав подает в отставку. Недавно обнаружено письмо Нушича министру иностранных дел, которое, несмотря на официальный характер, говорит о настроениях и взглядах Бранислава.
«Я вступил в ряды чиновников министерства иностранных дел, не претендуя на то, чтобы стать дипломатом или государственным деятелем, а лишь с желанием заняться той работой, к которой влекли меня все мои помыслы и убеждения… Летом мне предложили в официальном письме, которое находится во вверенном Вам министерстве, перейти на должность секретаря Государственного совета. Но я отказался, так как дело, которым я занимался, требовало, чтобы я посвятил себя ему полностью, и не бросал его ни на час. Так что отказ мой был сознательный.
Я, Господин Министр, отказался от чинов и должностей, которые позволили бы мне сидеть дома, а не скитаться по Турции; я отряс партийный прах с ног своих, потому что храм, в котором я находился, требовал не либерала, напредняка и радикала, а серба, который бы перед его алтарем за будущность своего народа Богу молился и дело делал. Я, Господин Министр, не только разум и силу, но и жизнь очень часто ставил на карту в этом деле; кроме Милоша Милоевича[14], не знаю серба, который больше меня посещал все уголки, населенные угнетенными сербами. Я, Господин Министр, вкладывал в дело не только свой ум, силу и жизнь, но и понес материальные жертвы — так к настоящему времени, после полутора лет пребывания в Битоле, у меня, вместо накоплений, 700 динаров долга, образовавшегося в результате поездок и моей работы.
Так я понимал свои обязанности, и поэтому материально разорил себя. Я всегда был на вершине того морального удовлетворения, того возвышенного мира в душе и совести, которые работнику приносятся добросовестным выполнением обязанностей…».

Нушич считает, что с ним поступают несправедливо, не продвигая по службе. Дело не в амбиции, служба в Македонии для него «святыня»… Значит, его считают несправившимся со своими обязанностями, а посему он просит увольнения.
В этом документе все правда. Из одного донесения Бранислава явствует, что во время служебных поездок приходилось «платить и вождям, и целому племени, и с самими разбойниками вступать в сделки».
Такая служба была по плечу лишь человеку смелому, выносливому. Как говорили странствовавшие по Востоку в XIX веке:

«Кто не ел пилава с салом,

Кто не мерз перед мангалом,

Кто от блох не удирал,

На попоне кто не спал,

Кто бакшиша не давал,

Тот Востока и не знал»[15].


Нушичу служба нравилась, он не хотел оставлять ее, но появилось обстоятельство, с которым никак не вязалось ни его служебное положение, ни финансовое.
Бранислав собирался жениться.

* * *

В самом Битоле задавали тон дипломаты. По вечерам они часто сиживали в ресторанах «Босна», «Царьград», «Рояль». При кафане «Терпене» был теннисный корт. Приемы, маскарады, веселые пикники скрашивали жизнь. В прекрасных битольских парках играла турецкая военная музыка. Турки-офицеры приобретали утрированный европейский лоск. Эфенди были в сюртуках и при моноклях. Кстати, в битольской военной школе учился молодой Кемаль Ататюрк.
Браниславу шел двадцать восьмой год. Воспоминание о Милице Трзибашич блекло. Нушич любезничал с молодыми дамами, писал им в альбомы веселые стихи. Консульские дамы постарше страстно желали устроить его семейное счастье. Особенно близко к сердцу принимала холостяцкое положение Бранислава госпожа Боди, супруга сербского генерального консула. Она же и подыскала ему невесту — красивую гречанку Нину, родственницу греческого дипломата. Сопротивления Нушич не оказывал, да и гречанка была неравнодушна к нему.
Но тут случилось событие, сорвавшее грандиозные планы битольских дипломатических дам.
В один прекрасный день к сербскому генеральному консулу приехала из Белграда смуглая шестнадцатилетняя племянница Даринка, дочь маленького чиновника Божидара Джорджевича, женатого на сестре Димитрия Боди. Она была тиха, скромна, не по годам разумна. Бранислав не мог оторвать взгляда от ее ладной фигурки, от ее больших широко расставленных глаз.
Забыта гречанка Нина. Бранислав не отходит от Даринки, которая принимает знаки внимания взволнованно и радостно.
Осенью 1892 года дипломатический корпус в Битоле устроил большой костюмированный бал. Даринка была в богатом цыганском наряде. Бранислав, не отходивший от нее ни на шаг, попросил у нее веер и написал на нем любовный сонет. Гречанку Нину он удостоил лишь вежливого поклона.
Госпожа Боди негодовала. Генеральная консульша считала, что устраивает брак Нушича с гречанкой «из государственных интересов». И все же она была принуждена уступить. Нушич сделал предложение Даринке…
Тогда-то и было написано письмо об отставке. В министерстве отставку не приняли и обещали повышение. Для устройства своих дел Бранислав весной 1893 года выехал в Белград.
В министерстве иностранных дел его повышают в должности и назначают дипломатическим представителем Сербии в Приштине. Теперь он становится вице-консулом. Остается дождаться указа.
Двадцать третьего апреля, в Юрьев день (день «славы» семьи Нушей), «рано утром» он пишет Даринке письмо, в котором сообщает, что свадьба состоится непременно в мае. Но, по народным приметам, май месяц для браков несчастливый. Ничего, «наше счастье зависит не от какого-то месяца, а от нашей любви, согласия и искренности». Бранислав уговаривает Даринку не заботиться о приданом, они приобретут все потом. Одно беспокоит — не хочется ему, чтобы при венчании «по-гречески пели». Он остается верен себе и выбирает сербский монастырь архангела Михаила, который находится в десятке километров от Битоля, неподалеку от села Лисолай. Там служат на сербском.
«Будь у меня здоровой, веселой и довольной. Как только подпишут указ о Приштине, извещу дядю (консула Димитрия Боди) такой депешей: „Указ подписан“. И ничего больше».
Все произошло как по писаному. 23 мая к Лисолаю двинулась процессия колясок, фиакров, верховых. Завывали зурны, гремели барабаны. Во главе процессии ехал громадный черногорец в красочном костюме, паля в воздух из пистолетов. Почти над каждым экипажем развевалось знамя. Свадьба стала дипломатическим событием, национально-государственной манифестацией. Турки крутили головами, но мирились. В процессии было много дипломатов. Сам старейшина их, русский консул Демерик, выполнял обязанности старшего шафера.
Все жители маленького македонского села Лисолай высыпали встречать свадебный поезд. Готовилось щедрое угощение — на толстых деревянных вертелах жарились бараны и даже целый бык.
Венчал Даринку и Бранислава священник Диме. Потом был великий пир, здравицы, стрельба. В Битоль все вернулись поздно ночью.
Очевидно, в обители жило всего несколько монахов. Церковь небольшая, с интересными фресками, писанными художниками-самоучками не по канонам. Расположена в красивом месте, в зеленой лощине у подножия горы.
В церкви давно не служат, но мне удалось разыскать восьмидесятилетнего, похожего на гнома крестьянина Илью Секуловского, у которого хранились ключи. С неожиданной живостью он прошагал со мной несколько километров по горной тропе к монастырю, рассказывая по пути подробности свадьбы, которая была ярким событием его детства. Среди церковной утвари мы разыскали потир, на котором выгравирована надпись: «Бранислав и Даринка Нушич Монастырю Лисолайскому в день своего венчанья 23 мая 1893 года».
Вскоре семья переехала в Приштину. Домовитая Даринка принялась вить гнездо, Нушич отправился делать официальные визиты.
Нушич был четвертым сербским консулом в Приштине. Когда первый консул, Лука Маринкович, прибыл в город, народ рассматривал его сквозь щели в калитках, как некое диво. У ворот консульства толпилась многочисленная стража. Теперь турки уже попривыкли, и отношения Нушича с новым мутешерифом Бахри-пашой не омрачались мелкими придирками. Языки — турецкий и албанский — Бранислав знал уже так хорошо, что ему совсем не приходилось прибегать к помощи переводчика консульства Мурата Тержумана-эфенди.
Бахри-паша, бывший адъютант и любимец султана Абдул-Гамида, питал даже симпатию к Браниславу Нушичу, ценя его общительный нрав и остроумие.
Однако в городе было неспокойно. Фанатиков-мусульман раздражала пропаганда, которую вели дипломатические представители Сербии. Сербское население Приштины стало держаться более независимо. Фанатики натравливали народ на «гяуров». Кое-кто грозился расправиться и с самим консулом.
В сопровождении своих гавазов, арнаута Димитрия Печанца и одного черкеса, Нушич ходил по городу, посещал чаршию и даже парикмахерскую, где был зарезан его предшественник, взял в дом прислугу-арнаутку. Он делал вид, что ничего не боится. Но на самом деле у Бранислава не раз замирало сердце, когда он видел свирепые взгляды и грозное перешептывание. Но не в том ли истинная храбрость, чтобы преодолеть страх и продолжать делать свое дело?
Серьезный инцидент произошел, когда Бранислав впервые повел Даринку на прогулку по городу. Впрочем, он знал, что, по кодексу мусульманской чести, нападать на человека, когда он идет с женой, не полагается. Они с Даринкой проходили мимо мечети в тот момент, когда во дворе ее хаджи произносил перед правоверными горячую речь о «сербской опасности». Увидев консула, хаджи показал на него пальцем, а потом провел себе рукой по горлу. Это был недвусмысленный жест. Прямое оскорбление дипломата. Нушич колебался недолго, он быстро подошел к хаджи и на турецком языке спросил, кому адресована эта угроза. Хаджи ответил, что ему. И консул ударил его тростью по голове с такой силой, что палка переломилась. Слушатели хаджи бросились врассыпную, тут подоспели турецкие солдаты, схватившие подстрекателя.
Этот инцидент укрепил позиции дипломата не только среди сербов, но и среди арнаутов. По всей Приштине и ее окрестностям только и было разговоров, что о бесстрашии нового консула. Нушич оказался великодушным и попросил Бахри-пашу освободить хаджи.
В Приштине Нушич снова встретился со своим самым близким другом Воиславом Иличем. На этот раз в качестве его начальника. Поэт тоже служил, имел чин писаря первого класса, и в мае 1893 года его назначили в приштинское консульство. В июне он писал Косте Арсеньевичу:
«Безопасности нет никакой даже в центре города, где резиденция паши. Позавчера ночью возле нашего дома была ружейная стрельба… В общем, такие события здесь нередки…».
Рядом с долговязым Воиславом и статной Даринкой низкорослый консул производил невыгодное впечатление. Местным сербам казалось, что Воислав больше подходит для роли консула. Нушич и сам отпускал шутки на этот счет. Выходя из дому, Воислав опоясывался саблей, что разрешалось только консулу, но Бахри-паша смотрел на такое нарушение сквозь пальцы.
Воислав приехал в Приштину с женой, двумя маленькими дочерьми и с сыном. Это была уже его вторая семья. Пребыванием в Приштине он не тяготился. «Устроился хорошо, — писал он в том же письме, — сажаю капусту, перец… Научился делать наливки… Мертвый будешь, а выпьешь».
Иногда они вместе с Браниславом брали фаэтон (какие и теперь можно увидеть на улицах Приштины) и разъезжали по окрестностям, записывая сказки и народные песни, легенды о Косовской битве. Воислав хотел написать историческую поэму.
По воспоминаниям Нушича, поэт в присутственном месте мог напустить на себя важный вид, но, как только они оставались одни, «Воислав садился, забрасывал ногу на ногу, скручивал на колене сигарету и болтал о всякой всячине. Когда же у меня в кабинете был еще кто-нибудь, хотя бы простой крестьянин, Воислав стоял возле моего письменного стола, выпрямившись как свеча, говорил тихо, по-чиновнически, и всегда величал меня „господином консулом“».
Литераторы запирались в кабинете и писали. Воислав работал над шутливой повестью в стихах «Страсти на селе», а Нушич — над утерянной ныне пьесой-сказкой «Лилиан и Оморика».
«После трех комедий взяться за сказку, — писал Нушич, — я мог только под влиянием Воислава, так как он охотно заглядывал в область мифологии и мистических сказок. Если он и не заставлял меня, то, уж во всяком случае, поддерживал во время работы над этой вещью».
Случалось писать «сочинения» и иного рода. Как-то Белград задержал жалованье, и тогда официальную бумагу казначею министерства иностранных дел они составили, подобно древнекитайским мандаринам, в стихах. Шутливое стихотворение пародировало канцелярский стиль и кончалось так:

«А когда все денежки просадим,

Подавать опять прошенья станем.

Их напишем с кровью и надрывом

И отправим под секретным грифом,

Чтобы были мы вовеки живы

Сразу в кассе вашей и в архиве.

Вице-консул Нушич

 Секретарь В. Илич».


Далее следовала приписка:
«Господин казначей, имею честь препроводить вам сей документ, составленный персоналом вверенного мне консульства, с учтивым напоминанием, что интересы государства, интересы службы, интересы нашей миссии, интересы нашего престижа и вообще интерес на интерес (8 %) требуют, чтобы деньги были присланы как можно скорее… Примите и проч.
Авг. 1893 года, дано в Приштине. Вице-консул Б. Нушич».

«Документ» с намеком на то, что приходится обращаться к ростовщикам, достиг самого министра, и тот прочитал его на заседании правительства, которое «смеялось от всего сердца». Деньги были посланы.
Но шутки шутками, а дела пошли неважно. Воислав все чаще жаловался, что у него болит грудь. Он давно болел туберкулезом. Призванный на осенние маневры, поэт простудился и слег. «Глаза ввалились, губы побелели, а руки стали совершенно прозрачные. Выражение лица такое, какое бывает лишь у безнадежно больных. И все же он старался шутить, рассказывал нам о Белграде… Но время от времени он зажимал рукой грудь и заходился в кашле, а потом тяжело и устало дышал…».
Нушич сидел у постели больного и развлекал его веселыми рассказами. Воислав слушал его невнимательно.
— Не знаю, почему я себе вбил это в голову, — вдруг сказал он, — но день моей смерти будет красивым, весенним, солнечным…
Бранислав брал со стола рукописи Илича и читал стихи. Поэт любил слушать, как читает Нушич. Он жалел, что не написал стихов о Косовском сражении, о пионах, которые растут на поле битвы… Окрестные крестьяне и сейчас считают, что пионы нигде в мире, кроме Косова поля, не растут — эти красные цветы родит только земля, пропитанная кровью павших героев…
Зорька, жена Воислава, напрасно уговаривала больного пить лекарства. Но больной не верил, что выживет. «Руки его дрожали и свисали с постели, как сломанные крылья, из глубины потемневших глаз смотрела смерть…».
Воислава перевезли в Скопле, где были врачи и больше лекарств. Нушич не отходил от друга. Тот вспоминал свою первую жену Тияну, пытался писать… Бранислав перенес его к окну, чтобы больному была видна бурная река Вардар, которой поэт посвятил прекрасные стихи.
Илича увезли в Белград, а Нушич вернулся в Приштину.
В 11 часов утра 19 января 1894 года Нушич получил телеграмму о кончине Воислава, а потом и письмо, которое поэт написал за несколько дней до смерти. Он рассказывал о своей беспомощной попытке встать с постели.
Воислав Илич умер тридцати трех лет. После смерти с его талантом примирились даже недруги. Его провозгласили великим. О нем написали десятки книг. Он классиком вторгся в школьные учебники и университетские курсы, потеснив всех современных ему поэтов.
Браниславу Нушичу шел тридцатый год. Впереди была долгая жизнь, борьба, книги, театр…
В доме Бранислава и Даринки часто бывали гости из Белграда. Несколько недель прожил у них Стеван Мокраняц.
Стеван Стоянович-Мокраняц был знаменитым сербским композитором и музыкантом.
Он основывал квартеты, хоровые общества, музыкальные школы, посетил много стран. Россию в том числе. Прославился он шестнадцатью «руковетами» — вокальными сюитами, в которых сохранил народные мелодии.
Они с Нушичем ежедневно приводили с базара крестьян и крестьянок, разыскивали в городе и его окрестностях лучших певцов и певиц, которые пели композитору народные песни. Он записывал их, а иногда сам для проверки пел. Крестьяне смотрели на него с удивлением, не понимая, как можно петь по бумаге.
Девушки приходили с меньшим удовольствием, так как находиться наедине с мужчинами считалось неприличным. Выручала Даринка, в присутствии которой девушки чувствовали себя в безопасности.
Одна из песен, вошедшая в «Косовский руковет», имеет интересную историю.
Евка, дочь гончара Замфира, была самой красивой девушкой в Приштине, а ювелир Марко — самым красивым юношей. Голубоглазый, с едва пробивавшимися усами, он щеголял в белом албанском наряде, расшитом золотом. Когда он проходил по улице в белой феске набекрень, многие девушки подбегали к калиткам, чтобы полюбоваться красавцем Марко.
Но Марко видел одну Евку. По вечерам он со своим другом Пото, который хорошо играл на кларнете, забирался в виноградник, что был на склоне горы выше дома Замфира, и там, в тени орехового дерева, попивая ракию-сливовицу, смотрел во двор Евки. Услышав кларнет, Евка выходила во двор и махала платком.
Об их любви знала вся Приштина, но это не помешало молодому хаджи Йовану Витко влюбиться в Евку по уши. Йован родился в Иерусалиме, когда родители совершали паломничество (хадж) в Мекку, и поэтому носил титул хаджи.
Отец его, хаджи Витко, был самым богатым человеком в Приштине. В один прекрасный день он решил женить сына, а тот заявил, что женится только на Евке.
Старый хаджи был недоволен. Взять дочь простого гончара? Но Йован стоял на своем — или Евка, или никто. Скрепя сердце старый хаджи отправился к Замфиру, и гончар, потрясенный этой великой честью, согласился отдать дочь.
Марко впал в отчаяние. Можно было скомпрометировать Евку, умыкнув ее. Но Евка отказалась бежать. И тогда Марко нашел выход.
Однажды в предвечернее время, когда вся Приштина высыпала на прогулку, Марко пробрался во двор Замфира со своим другом-кларнетистом, переодетым в женское платье. Лицо его было скрыто яшмаком. Подождав, когда на улице будет побольше народа, Марко с «девушкой» перелезли через забор и, обнявшись, скрылись в цыганском квартале.
Этого было достаточно, чтобы скомпрометировать Евку. Мгновенно пронесся слух о побеге. Тут же была сочинена песня, которую певцы-цыгане разнесли по другим городам и селам.

«Ждет в дверях Евка Замфирова,

Трала-ла, трала-ла…»


Хаджи Витко оскорбился и тотчас расторгнул помолвку. Напрасно гончар Замфир уверял, что Евка была дома и ничего не знала. Старый хаджи твердил:
— Не хочу сноху, о которой песни поют!
Песня стала народной, а впоследствии и сам Замфир певал ее на праздниках.
Прослышав об этой истории, Мокраняц попросил Нушича познакомить его с Замфиром. И сама Евка пела композитору песню, в которой прославлялась ее красота.
История эта имеет продолжение.
Во время одной из служебных поездок в Белград Нушич рассказал о Евке своему другу, замечательному сербскому писателю Стевану Сремцу. В бумагах, оставшихся после смерти Нушича, есть такая запись: «Я рассказал об этом Сремцу и предложил воспользоваться материалом, как более подходящим для него». Сремац написал рассказ «Зона Замфирова», перенеся действие в город Ниш. Потом родилась пьеса, до сих пор не сходящая со сцены югославских театров.
Литература, театр, музыка… Каждый художник внес свое, но источник один — чистый, народный…
Нушич, который никогда не испытывал недостатка в сюжетах, охотно уступал их друзьям. Рассказами Нушича навеяна юмористическая повесть Сремца «Поп Чира и поп Спира», а также «Кир-Герас», которого мы цитировали в начале книги. «Это не в моем духе, я уступил сюжет и заставлял Сремца работать над ним. Этот рассказ о благодетеле моего отца он посвятил мне…».
В Приштине консул сплотил сербское население. Им была открыта воскресная школа для неграмотных, в которой училось до ста пятидесяти человек. Сербские национальные праздники стали отмечать торжественно и даже с некоторой пышностью. Даринка с женщинами красиво убирала школу, а Бранислав писал стихи, которые декламировали ученики. Бахри-паша, которого тоже приглашали на празднества, получал свою долю здравиц и оставался доволен.
Теперь уже люди шли к консулу со всеми своими заботами, и он никогда не отказывал им в своем заступничестве.
В 1895 году, когда умер митрополит Мелентий, грек по национальности, Нушич с гавазом объезжали села и монастыри, агитируя за избрание на этот важный пост серба.
Еще со школьной скамьи отношение к религии у Нушича было сложное. «Произошло это, вероятно, потому, что богослов, преподававший нам христианскую науку, так не по-христиански бил нас, что я и теперь, слушая в церкви проповедь о христианском милосердии, все время озираюсь по сторонам, ожидая, что вот-вот или митрополит треснет меня посохом, или дьякон кадилом. Это лишний раз доказывает, что впечатления раннего детства оставляют в душе неизгладимый след», — шутил юморист, правда, после того как церковь предала его анафеме. Однако Нушич свято чтил национальную историю, народные традиции.
Сербский народ не религиозен. Православие в условиях турецкой неволи играло ту же роль, что и в России в тот период, когда русский народ собирался вокруг московских князей, чтобы сбросить татарское иго. Православие было легальным знаменем, легальной идеологией. Оно было традицией, которая помогла нации сохранить свое лицо. Нищие, ободранные сербские деревенские попы возносились крестьянами до уровня вождей национального сопротивления. Когда случались восстания, попы с оружием в руках первыми шли в бой.
С одним из таких попов было связано выполнение дипломатического поручения, имевшего весьма щекотливый характер.
В начале 1895 года Нушич получил телеграфный вызов в Белград и был тотчас принят министром иностранных дел. Министр изъяснялся весьма туманно, но кое-что Нушич все-таки себе уяснил.
Международная телеграфная линия проходила через Сербию и давала государству приличный доход. В последнее время на линии стали происходить частые аварии, столбы падали, провода рвались… Министр догадывался, что в силу определенных причин Австрия не хочет, чтобы линия проходила через Сербию, и австрийские агенты устраивают диверсии. Теперь наиболее активно использовалась линия, проходившая в обход Сербии, через Санджак и частью через территорию, где представительствовал Нушич.
— Как сейчас обстоят дела на линии через Санджак? — спросил министр.
Нушич уже смекнул, в чем дело.
— Я не знаю, как обстоят дела сейчас, но мне известно, что линия проходит через Колашин, где живет протоиерей Вукайло Божович. Он со своими людьми в состоянии валить столбы и рвать провода там, где потребует Сербия.
Министр был возмущен. Он даже вскочил на ноги.
— Кто от вас требует? Никто не требует! Как вы смеете предлагать такое! Я и слышать об этом не хочу!
Прибыв в Приштину, Нушич тотчас вызвал протоиерея Вукайлу и рассказал ему о диверсиях в Сербии. Священник тоже быстро понял, в чем дело. Разговор кончился деланным возмущением Нушича и сакраментальной фразой: «Как вы смеете предлагать такое! Я и слышать об этом не хочу!»
Вскоре на санджакской линии стали валиться столбы и рваться провода. Волей-неволей заработала телеграфная линия, проходившая через Сербию.
Нушич так бы и продолжал жить и работать в Приштине, если бы его не подвела собственная «дипломатическая находчивость».
Осенью 1895 года в одном из сел, примыкавших к Приштине, арнауты похитили красивую девушку Петрию. Это произошло в самый день ее свадьбы с молодым сербом. Староста села и родители девушки бросились искать защиты у приштинского священника. Узнав о похищении, Нушич возмутился. Такие происшествия случались часто. Девушек обычно битьем вынуждали переходить в мусульманскую веру, а после этого все жалобы бывали напрасны. Не медля ни минуты, Нушич отправился к мутешерифу Рауф-паше, который сменил любезного Бахри-пашу, и потребовал освободить девушку. Паша довольно ядовито ответил Нушичу, что это не его дело и что, как иностранный представитель, консул не имеет права давать указания администрации, какие меры она должна принимать.
С точки зрения всех международных правил паша был неуязвим. Консул имел право вступаться лишь за сербских подданных. В случае с Петрией он мог просить, но не требовать.
Однако Нушич, возвратившийся в консульство и весь вечер взволнованно ходивший по кабинету, нашел, как ему казалось, удачный ход. Он написал престрогую ноту, в которой заявлял, что, согласно статье 124-й Берлинского трактата 1878 года, сербским консулам предоставляется право брать под свою защиту представителей христианского населения данной территории, буде жизнь или честь оных подвержена опасности со стороны мусульман, не являющихся официальными лицами и действующих по собственному почину. В связи с вышеизложенным он снова требовал, чтобы власти способствовали возвращению Петрии родителям.
Ничего подобного в трактате не было. Мало того, трактат насчитывал всего 63 статьи. Но Нушич полагал, что паша и понятия не имеет об этом. И не ошибся.
Сбитый с толку витиевато-канцелярским стилем ноты, паша принял осторожное решение — вернуть девушку родителям, чтобы затем она перед меджлисом (административным советом) свободно выразила свою волю: желает ли она или не желает перейти в мусульманскую веру и выйти замуж за арнаута.
В ту же ночь верные люди консула переправили девушку в Сербию.
Но дело этим не кончилось. Возмущенные арнауты собрали подписи под петицией, в которой обвиняли пашу в сговоре с сербским консулом. Стамбул назначил расследование. «Нота» Нушича была расценена как дипломатическое жульничество, последовали демарши турецкого правительства, и оба «знатока» Берлинского трактата были сняты со своих постов.
Свою Даринку Бранислав обожал. Воспитанная в патриархальном духе, она оказалась прекрасной хозяйкой, ласковой, приветливой женой. Сам Нушич обладал счастливой способностью обращать любое недоразумение в шутку. Впоследствии Бранислав с Даринкой не раз тепло вспоминали годы, проведенные в Приштине, уверяя, что никогда больше им не было так хорошо.
Там был их первый дом, там родились их дети. В маленькой квартирке в здании консульства — кабинет, спальня, кухня — большому счастью не было тесно. Бранислав страстно хотел сына, и уже через год после свадьбы Даринка ждала ребенка. Для Нушича имело большое значение еще и то обстоятельство, что его сын родится на историческом Косовом поле. Он мечтал назвать сына именем одного из героев Косовской битвы. Страхиня, Страхинич-Бан — так он будет звать своего сына.
По обычаю тамошних сербов, о рождении сына вся околица оповещалась стрельбой. Консул приказал своему гавазу зарядить все имевшееся в доме оружие и приготовиться к поднятию государственного флага. Заранее были написаны телеграммы родителям и родственникам, которые извещались о том, что родился сын Страхиня. Оставалось только проставить час рождения.
Врачей в Приштине не было, принимала ребенка повивальная бабка. Взволнованный и даже, по-видимому, испуганный событием, Бранислав не нашел в себе силы остаться у постели семнадцатилетней роженицы и убежал в сад.
Даринка родила девочку. Бранислав ни за что не хотел поверить этому и трижды посылал соседку, принесшую известие к нему в сад, чтобы она убедилась, что родилась девочка, а не мальчик.
Читатель, наверное, помнит, как вел себя Джордже Нуша, когда ему по ошибке сказали, что вместо сына у него родилась дочь. Браниславу повезло менее, чем отцу, — никакого недоразумения не было.
С досадой он приказал гавазу не стрелять и не поднимать флага. Разочарование было настолько велико, что Бранислав три дня отказывался взглянуть на девочку, но стоило ему впервые увидеть ее, как отцовское чувство нахлынуло на него и уже больше не покидало никогда.
Девочку он назвал Маргитой. В эпосе о битве на Косовом поле — это единственное женское имя. По преданию, «косовская девушка» после сражения поила раненых героев «водой из речки Ситницы». Крестным отцом ее был русский консул в Призрене — Акимович.
В следующем, 1895 году Даринка ждала второго ребенка. Нушич отправил ее рожать в Белград, наказав, чтобы на сей раз она «не обманывала» его. И Даринка родила ему желанного сына Страхиню-Бана.
Вскоре она вернулась в Приштину. Бранислав часто работал в своем кабинете, поглядывая на сына, которого Даринка пристраивала в люльке возле его стола. Трудно представить себе более заботливого родителя, чем Бранислав Нушич. Он даже приучил своего любимого пса — «бернардинца» охранять детей, спавших обычно на втором этаже, в детской, и спускаться вниз всякий раз, когда кто-нибудь из них просыпался.
Нушич очень любил животных. В большом дворе консульства у него обитала всякая живность. Постепенно появились там корова, пони, теленок, жеребенок, осел, еж, черепаха, цапля, аисты, сойка, дрозд… Все они собирались у кухни в урочный час, когда Даринка или Бранислав появлялись в дверях с кормом. Нушич был противник дрессировки животных, жили они вольно. С жалостью раздавал их хозяин перед своим отъездом.
Весь 1896 год Бранислав провел в Приштине, выполняя прежние обязанности, пока его в конце года не заменили другим чиновником и не отправили в Солун (Салоники) принимать тамошнее консульство.
Солун весьма отличался от Приштины. Это был большой портовый город с торговыми дворами, гостиницами и даже сербской гимназией, находившейся в ведении консульства. В обязанности консульских работников входила также забота о древних сербских монастырях на Афоне.
Узкий длинный полуостров был прибежищем монашеской республики, насчитывавшей около двадцати больших православных монастырей и до семисот отдельных скитов — русских, греческих, болгарских, сербских…
На полуостров не допускались не только женщины, но и животные женского пола.
Нушич посетил крупнейший Хиландарский монастырь, основанный в XIII веке первым сербским королем Стефаном Первовенчанным и его братом Саввой, первым сербским архиепископом. В свое время Иван Грозный принял Хиландарскую обитель «под свою высокую руку», о чем свидетельствовала грамота, которую Нушич мог видеть в богатейшей монастырской библиотеке. У монахов-хиландарцев было свое подворье в Китай-городе, в Москве.
До монастыря, треугольного замка с башнями и бойницами, вознесенного на вершину высокой скалы, добраться было не легко. Нушичу запомнился подъем в своеобразном лифте, большом сундуке, который вытягивали веревкой. Наверху оказался ветхий старец, медленно крутивший ворот.
Храм монастыря был прекрасен — белый тесаный камень, мрамор, мозаика. Консулу показали известную в православном мире икону «Троеручицу».
Из Солуна Нушича перевели в Серез. Остатки древних зданий этого города напоминали о славном историческом прошлом Сербии, которая в XIV веке была самым могущественным государством на Балканах, а царь Стефан Душан был провозглашен «царем сербов и греков».
Здесь в марте 1898 года Даринка родила еще одну дочь. Бранислав назвал ее Оливерой — так звали дочь царя Лазаря. Оливера прожила недолго. Нушич очень горевал. Письма его полны жалоб на свое несчастье.
Разбирая вместе с дочерью писателя Гитой Предич-Нушич его бумаги, я увидел листок с такой записью:
«Оливера, дочь моя, груда земли, под которой ты спишь вечным сном, пропитана сербской кровью и освящена сербской славой. Наверно, судьба хотела, чтобы меня с этой землей связывала не только любовь, которую я испытываю к ней, как серб, но и кровь сердца моего.
Эта связь, дочь моя, — твоя могила!
Твоя могила украшена гвоздиками и душистыми васильками. Гвоздики посадила твоя мать… васильки — отец…
Далеко мы тебя оставили. Но оставили не одну. Около могилы цветут гранатовые и лимонные деревья, малина и смоковница, вздыхают статные кипарисы; возле могилы течет быстрый ручеек, сбегающий с Врунда, а над могилой высоко вздымается кале — город, в котором правила царица Елена.
Всякий раз, когда мрачнеет небо Сербии, из тьмы веков появляется бледный лик этой благородной женщины. Она встает над развалинами, проходит сквозь обрушившиеся своды церкви св. Николы, в которой Душан провозгласил себя царем.
Тогда ее взгляд падает на твою могилу, дочь моя. Она тоже была несчастной матерью, могила ее дочери тоже далеко от нее.
Она хранительница твоей могилы, дочь моя, эта бледная благородная женщина».
После смерти дочери консул потерял интерес к служебным обязанностям и больше сидел за письменным столом, исписывал своим бисерным почерком листок за листком. Но то, что он писал, не имело к дипломатической службе никакого отношения.
Бранислава Нушича потянуло в Белград, поближе к театру, к журналам, к друзьям… И возвращаться он собирался не с пустыми руками.

* * *

Нушич пробыл на дипломатической службе почти десять лет, и все эти годы он пристально следил за тем, что происходило в Белграде, часто навещал свой родной город. По мнению его начальников, даже излишне часто.
Короля Милана, отрекшегося от престола в пользу сына, старались держать подальше от Сербии. На его заграничные эскапады тратили громадные деньги, беря ссуды в русском Волжско-Камском банке. Но он все равно вернулся.
В ночь на 2 апреля 1893 года его семнадцатилетний сын Александр после торжественного приема при дворе приказал дворцовой страже арестовать регентов и министров и объявил себя совершеннолетним. Он обещал народу свободу и справедливость. А также восстановление добрых отношений с Россией. Народ ликовал. Молодой Йован Скерлич, будущий знаменитый критик, приветствовал его стихотворением «Отцу отечества», в котором прославлял «молодого государя, могучим голосом возвестившего вольность».
Все это происходило на глазах у Нушича, который в апреле 1893 года прибыл в Белград хлопотать о повышении перед своей свадьбой. «Почувствовались живые веяния», — писал он. И за доказательствами дело не стало. Милорада Шапчанина на посту директора Народного театра сменил либеральный Никола Петрович.
Нушич решил, что наконец пришло время «Подозрительной личности», разыскал в родительском доме рукопись комедии и отправился с нею к новому директору.
Петрович был предупредительным и обязательным человеком. Ждать пришлось недолго.
Недели через две Бранислав встретил на улице Николу Петровича. Еще метров за двадцать директор театра стал громко и заразительно смеяться и смеялся даже тогда, когда драматург подошел к нему вплотную.
Отсмеявшись, он сказал:
— Ну и хорошо же я посмеялся, читая эту вашу вещь. Вот и сейчас, увидел вас и вспомнил… Великолепно, просто великолепно! Читал на днях в постели и, скажу вам, не мог удержаться — трясся от смеха. Я должен поздравить вас, Нушич!
И сердечно пожал Браниславу руку, а у того, как и в начале разговора с Шапчанином, по лицу разлилось выражение удовольствия, и снова перед глазами прошли «репетиции, многочисленные репетиции, генеральная репетиция, публика, и зазвенел в ушах звоночек, которым подают знак к поднятию занавеса».
— Жестоко это, скажу вам, только… э-э-э… зайдите вы, Нушич, ко мне сегодня же. Я вам отдам рукопись…
— Как?!
— Да, да, берите рукопись и несите-ка ее домой. Видите ли, не хочется мне, чтобы ее нашли у меня в столе; старый я уже, чтобы идти в тюрьму. Заберите-ка вы ее поскорее к себе домой.
Улица завертелась и стала дыбом, но Бранислав подавил волнение и тут же забрал рукопись, чтобы снова запрятать ее на долгие годы.
«Живые веяния» оказались блефом.
После принятия конституции 1888 года и отречения короля Милана в Белграде было уже около десятка правительственных кризисов. Партии сменяли друг друга у власти, но дела государственные по-прежнему не шли на лад, а казна пустовала. Жалованья чиновникам не платили по нескольку месяцев. Партийные раздоры принимали настолько скандальный характер, что экс-король злорадно говорил: «J’ai donné la constitution de l’année 1888, pour compromettrela liberté elle-même…». («Я дал конституцию 1888 года, чтобы скомпрометировать саму свободу…»).

Молодой король вернул отца и мать в страну. Назначенный главнокомандующим армией Милан, по сути дела, правил страной.
В 1894 году «самую либеральную в Европе» конституцию отменили, и все пошло по-старому. Правительства формировались только из одной партии — «дворцовой». Теперь уже время скандальных партийных склок казалось благословенным.
Обреновичи старались завоевать популярность народа устройством пышных парадов и спортивных зрелищ. Театр получил субсидии и создал много интересных спектаклей. Наезжая в Белград, Нушич почти каждый вечер проводил в театре.
Когда говорят о приверженности Бранислава Нушича к театру, обычно припоминают предложение, сделанное драматургу молодым королем Александром Обреновичем еще во время консульской службы.
— Господин консул, вы уже давно служите на юге? — будто бы спросил король.
Нушич кивнул головой.
— Упаковывайте вещи, назначаю вас начальником Топлицкого округа, — торжественно объявил Александр, по привычке раскачиваясь на одной ножке стула. Случалось, стул падал… вместе с королем. Милан Обренович потом заказал для кабинета сына тяжелое, устойчивое вращающееся кресло.
Предложение должно было бы обрадовать Нушича. Стать начальником одного из пятнадцати округов Сербского королевства и взять на себя ответственность за полтораста тысяч подданных его величества было, разумеется, честью, сулившей обеспеченную жизнь и карьеру.
Однако Нушич грустно покачал головой.
— Что с вами, дорогой мой? — удивился король.
— Ваше величество, мне кажется, я на эту должность не гожусь.
— А мне кажется, Нушич, что вы ошибаетесь. Столько лет вы справлялись с опасной работой, — уговаривал король, не скупясь на комплименты. — В Топлицком округе живут замечательные честные люди. Я бы часто приезжал к вам на охоту. Мне нужен такой общительный человек, как вы…
— Вы правы, ваше величество, но позвольте признаться вам откровенно… Приедет вдруг в мой пограничный округ какая-нибудь театральная труппа, а тут, скажем, нападут арнауты… Побегут все искать начальника, а я тем временем сижу на репетиции…
Когда Нушич был еще в Приштине, в Народном театре наконец стали готовить к постановке «Народного депутата». 17 октября 1896 года состоялась премьера. Дядюшка Илья, игравший главную роль, превзошел самого себя. Предвыборная комедия, разыгрывавшаяся в стране очень часто, перенесенная на сцену театра, имела у публики громкий успех. Когда занавес опустился, публика вызывала Нушича несколько раз.
Король Александр был недоволен содержанием «Народного депутата», но не хотел идти по стопам отца. Он даже сделал вид, что почитает драматурга и интересуется его творчеством. Объявлено было, что 6 ноября состоится спектакль «по особому желанию короля». Но во время спектакля королевская ложа была пуста. Нушичу «дали урок». Король же на другой день посетил офицерскую пирушку, продолжавшуюся далеко за полночь.
Через год Народный театр показал новую комедию Нушича «Первый процесс», но успеха она не имела.
Если Нушич и в тюрьме оставался писателем, то консульская служба не мешала ему много и усердно заниматься литературой.
Вскоре вышла его книга «С Косова до синего моря» — продолжение этнографических и фольклорных записок. Он переработал для второго издания «Рассказы капрала». Написал дюжину рассказов, начал юмористический роман «Дитя общины».
Он поддерживал связь с белградскими издателями и подружился с переводчиком «Евгения Онегина», литератором Ристой Одавичем, редактировавшим иллюстрированный журнал «Новая искра». «Я одновременно и писатель, и фотограф, и македонец», — пишет ему Нушич из Сереза. У Бранислава была походная фотолаборатория, и он сам иллюстрировал свои путевые очерки.
И наконец, Нушич написал в том же Серезе серию сентиментально-идиллических рассказов «Рамазанские вечера» и посвятил их Йовану Иличу, отцу Воислава. Его зачаровали старосербская и мусульманская старина, мудрые дервиши, красивые женщины Востока, теснота слепых улиц, таинственные гаремы, диковинный мир адатов…
Он старался не отрываться от литературной жизни столицы. Круг интересовавших его вопросов виден из письма, которое он посылает в декабре 1898 года тому же Одавичу. Он предлагает завести в «Новой искре» рубрику, в которой бы известные писатели ответили на такую анкету:
«1. Есть ли у нас условия для создания современной драмы?
2. Есть ли у нас условия для создания социального романа?
3. Существует ли сербский стиль, а если не существует, надо ли его создавать?
4. Можно ли на основе нашей литературы вывести общий тип, который бы представлял собой сербский тип?
5. В чем причина задержки развития драмы?..»
Проблемы вечные, как мир…
И вот с консульской службой покончено. Но многие события жизни Бранислава Нушича в Македонии были лишь завязками интересных сюжетов, которые будут развиваться в полном согласии с законами драматургии. Только жизнь — это не драма и не комедия, действие ее растянуто на десятки лет… Однако повороты и хитросплетения в ней бывают такие, будто их придумал находчивый драматург.


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ДИРЕКТОР

Софья. Боже мой, сынок, что здесь происходит?
Вичентие. Все очень просто: у человека две жены, одна для лета, другая для зимы.

«Обыкновенный человек»

— А что такое дефицит? — спрашивает Радов Безрогий.
— Есть такая штука в административном деле, — говорит делопроизводитель, и видно, что ему нравится повторять иностранное слово. — Дефицит — это вот что: посмотришь в книги, деньги все тут; просмотришь в кассе, а денег нет. Вот это самое и есть дефицит.

«Дитя общины»

На дипломатической службе у Нушича появилась вельможная осанка. Роста, разумеется, у него не прибавилось, он по-прежнему был сухощав и подвижен. Фраки и сюртуки безупречного покроя придавали солидность. Некогда он спасовал в присутствии короля Милана, теперь он чувствовал себя непринужденно в любом обществе.
Как ни привлекательны чужие края, возвращение в родной город всегда вызывает сентиментальное настроение. Путник проезжает знакомыми улицами, смотрит на дома, с каждым из которых связано какое-нибудь воспоминание, и у него начинают гореть щеки и предательски покалывает под веками.
Старый Джордже и в самом деле прослезился, целуя сына, сноху, внучат. Бабушка Любица не утеряла своего веселого нрава. Она молодилась, любила шумное общество и азартную карточную игру.
Нушич поспешил устроиться на службу. Ему дали место секретаря министерства просвещения. Как выяснилось, он оказался в лучшем положении, чем все его друзья.
У власти находилось послушное Обреновичам правительство литератора Владана Джорджевича по прозвищу «доктор Красный нос». Годы его правления в Сербии называют «голодными годами сербской литературы». Все известные писатели, осмелившиеся вызвать неудовольствие своего могучего коллеги, были уволены с государственной службы и жили впроголодь. Среди них оказались Милован Глишич, Симо Матавуль, Радое Доманович, Янко Веселинович…
Дважды принимался Янко Веселинович издавать еженедельную литературную газету «Звезда», которую он сам скромно называл «газетой для семейного чтения». В первый раз ее закрыли уже через несколько месяцев. В 1898 году он начал все снова, но в то время газета «Дело» публиковала его роман «Герой наших дней», в котором Янко под именем Сречковича изобразил главу правительства Владана Джорджевича отъявленным подлецом, карьеристом, шарлатаном и взяточником. И угодил в тюрьму на несколько месяцев.
«Звезда» продолжала выходить без него.
Когда Нушич вернулся в Белград, Янко Веселинович уже снова стоял у руля «Звезды» и с удовольствием принял десяток написанных бывшим дипломатом рассказов, одноактную трагедию «Князь Семберийский», а потом и юмористический роман Нушича «Дитя общины».
В редакции «Звезды», небольшой, скудно обставленной комнате, в которую обычно набивались до отказа сотрудники и друзья газеты, Нушич увидел множество знакомых лиц, друзей по университету, «Дарданеллам», театру. Особенно он сблизился с Янко Веселиновичем.
Янко всегда помнил, что первый его рассказ провалился, и потому готов был помочь начинающему, публиковал рассказ или стихотворение, даже если они и были шероховаты. Сотрудники одобряли его склонность к молодым людям, новичкам в литературе. Многих, очень многих «Звезда» подбодрила, целое поколение лучших сербских писателей нашло себя на страницах этого издания.
На страницах «Звезды», впоследствии превратившейся в ежемесячный журнал, регулярно помещались произведения не только старой гвардии отечественной литературы, но и Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Марко Вовчка, Щедрина, Гаршина, Чехова, Лейкина, Бунина, Горького, Мюссе, Мопассана, Дюма, Гауптмана, Гамсуна, Стриндберга, По, Твена, Сенкевича… Среди переводчиков были Евта Угричич и Павел Маринкович.
В условиях «владановщины» «Звезда» не боялась печатать сатирические рассказы Радое Домановича и статьи Йована Скерлича, еще лет пять назад приветствовавшего переворот, совершенный королем Александром.
«Покажите нам хороший сербский роман, хорошую современную драму, — возмущался Скерлич. — Нет их, нигде ничего нет. Хаос в политике, хаос в литературе; неизвестно — кто пьет, а кто платит. О высших соображениях и помину нет. Как и все стороны нашей общественной жизни, литература взывает к реформам. Сорняки так расплодились, что грозятся задушить и те несколько цветов, которые у нас есть…».
Цветы действительно были хороши. Как это ни парадоксально, подобные жалобы обычно сопровождают подъем литературы. Во времена ее упадка со всех сторон слышны не жалобы, а панегирики.
Если духовно «Звезда» возвысилась над своим веком, то материально она прозябала. Оскудение было полное. Вечно висел долг типографии, не хватало денег на покупку бумаги, дров… А если появлялся динар-другой, то в большинстве случаев Янко и его друзья отправлялись в ближайшую кафану, чтобы «отпраздновать» это событие.
Не нам судить щедрую, широкую натуру Янко Веселиновича, но этот веселый, внешне похожий на Шевченко человек жег, как говорят, свечу с двух концов. Несмотря на слабое здоровье, он большую часть времени проводил в кафанах с приятелями. Полученные деньги тут же тратил. Залезал в долги. Когда становилось невмоготу, садился писать, сочинял рассказ за рассказом и снова пил. Писал быстро, легко, но вскоре стал повторяться.
Бранислав Нушич снова оказался в родной стихии кафанских посиделок.
Летом 1899 года на экс-короля Милана было совершено покушение. Он отделался легким испугом, но сотни людей были арестованы, а почти все газеты и журналы — закрыты. Общественная жизнь замерла.
«Звезда» чудом уцелела. Великое множество политиков и журналистов, оказавшихся не у дел, теперь торчали в редакции «Звезды» или сидели в «Дарданеллах».
Вокруг сотрудников и друзей газеты — Янко, Бранислава Нушича, Домановича, Милована Глишича, Дядюшки Ильи, Стевана Сремца, Павла Маринковича — образовалось общество, исповедовавшее культ устного юмористического и сатирического рассказа, шуток и анекдотов, которые, растекаясь из «Дарданелл», заменяли белградцам закрытые газеты.
Янко был другом и любимцем всех и каждого.
Добрая душа, он помогал, как мог, безработным литераторам…
В то время в Белграде влачил жалкое существование известный хорватский поэт-эмигрант Антун Густав Матош. Дело уже гало к зиме, когда улицы Белграда продувает свирепый северный ветер «кошава». Янко встретил Матоша у «Дарданелл» без пальто. Посмотрел он на хилого посиневшего поэта, снял с себя пальто и отдал Матошу. А на другой день Янко встретил поэта снова без пальто.
Матош спокойно объяснил ему:
— Продал я его, брат, за семь динаров. Задолжал хозяйке за квартиру. А то бы ночевать негде было, теперь на Калемегдане не посидишь, на звезды не поглядишь.
Матошу «Дарданеллы», а позже «Театральная кафана» казались чем-то вроде парижского «Прокопа» или лондонской «Сирены» XVIII века.
«Этот круг, — писал он, — самый остроумный и самый вольнодумный из всех мне известных. Даже у парижской богемы нет такого остроумия и „перца“. Даже Пера Тодорович, модернизатор белградской прессы, самый острый и даровитый сербский журналист, сербский Эмиль Жирарден, и тот еле успевает поворачиваться в этом парадоксальном обществе, где — как в XVIII столетии — красноречие и удачная острота ценятся больше успеха хорошей книги. И тот, кто, подобно Лафонтену, вял и глуп в обществе, пусть туда лучше не является… Вполне естественно, что в такой атмосфере должны были вырастать блестящие, совершенно особые шутники и рассказчики… Вот в каком обществе царит красивая, седая забубенная головушка Стевы Сремца… и гасконская голова Бранислава Нушича».
Какое это было пестрое общество! Правда, их объединяла неприязнь к «западникам», получившим образование в европейских столицах и претендовавшим на литературный и научный авторитет.
Димитрий Вученов, автор биографии сатирика Домановича, яркой личности и непременного участника заседаний в «Дарданеллах», писал:
«Богема конца девятнадцатого и начала двадцатого века по ряду вопросов вступила в конфликт с новой эпохой в сербской литературе и культуре. Она выдвинула на первый план самобытный, природный талант художника и, защищаясь от каких бы то ни было тисков — прописей, правил, дисциплины, недооценивала образованность, культивирование таланта. Она была против дисциплинированности, подчинения догматическим прописям, указывающим границы и пути творчества… против критериев утонченного вкуса, которому противопоставляла элементарную творческую силу художника. Богема не признавала авторитета каких бы то ни было критиков или теоретиков литературы, она никому не хотела давать возможность стать ее ментором… Поэтому ни один критик не прижился в этом богемном обществе, да и в Янковой „Звезде“, которая кроме взглядов политической оппозиции выражала еще и взгляды большинства тогдашней белградской богемы, не утвердился ни один выдающийся критик».

Нушич наслаждался обществом друзей, манкировал службой, на которой к известному писателю относились снисходительно, и усердно работал по ночам.
Он пишет рассказы, заканчивает роман «Дитя общины», сюжет которого пришел ему в голову еще в Приштине. Возможно, замысел был подсказан одним случаем в местной сербской общине, куда пришла просить вспомоществования незамужняя женщина, родившая ребенка.
— А откуда он у тебя? — спросил один из весело настроенных членов совета общины.
— Бог дал, сударь.
— Ты в такие дела бога не вмешивай. Скажи правду, от кого ребенок? Мы от отца потребуем, чтоб содержал его.
— Один бог знает, сударь. От нищеты это.
Община приняла решение заботиться о ребенке, а воображение Нушича перенесло его в маленькое сербское село, где развеселая вдова родила ребенка, отцом которого с полным правом могут считать себя и местный староста, и поп, и общинный делопроизводитель, и лавочник, и кабатчик, и учитель… Вдова вскоре скрывается в неизвестном направлении, а общине теперь надо бы усыновить младенца. С этого начинается роман, который впоследствии все, называли не иначе, как «сумасшедшей симфонией смеха».
Сам младенец делает только то, что и полагается делать младенцу — пищит, сосет из рожка молочко и пачкает пеленки, но вокруг него происходит много событий. Вся Сербия предстает перед нами — от маленького села до Белграда. Нушич превосходно знает народную речь, народный юмор. А каковы типы! Вот ёрник и выпивоха сельский поп является к плуту старосте договариваться о судьбе ребенка.
«Староста искоса посмотрел на попа, но тот начал ласково и тихо, как настоящий христианский проповедник. Прежде всего он напомнил старосте про четыре „с“[16], и добавил к этому стишок: „В согласье можно гору своротить, а в ссоре — в рабство угодить“. Потом он сослался на присловье: „Кто тебе выбил око?“ — „Брат!“ — „То-то хватил так глубоко“. И, наконец, рассказал старосте известную историю о том, как один царь, будучи при смерти, призвал к себе семерых сыновей, взял семь прутьев, связав их в пучок и дал сыновьям, чтобы переломили. Но ни один из них пучка не переломил, а по отдельности каждый прутик ломался легко. Поп тем самым хотел сказать, что он — один прутик, староста — другой, а кабатчик и делопроизводитель — третий и четвертый. И чтобы окончательно убедить старосту, поп напомнил ему о гибели сербского царства на Косовом поле из-за несогласия вельмож».

И вот они уже в уездном городке трепещут перед лихим начальником, сменившим за девять лет службы четырнадцать уездов, шесть раз уличенным во взяточничестве, и все-таки нужным человеком.
— Мы пришли, — путаясь, говорит староста, — от имени ребенка, то есть… от имени нашей общины, которая внебрачно родила ребенка, то есть…
Начальник запрещает общине усыновлять младенца. И младенец начинает кочевать по рукам. Он попадает к вдове, которой после смерти мужа полагается наследство только в том случае, если она родит от него ребенка мужского пола. Она подменяет младенцем собственную девочку. Разоблаченная адвокатом, который предварительно высосал из нее все деньги, вдова уступает младенца гулящей девице, задумавшей шантажировать одного из своих «благодетелей». В каких только руках не побывало дитя общины! В Белграде некая Мара дает его даже «напрокат» тем своим соседкам, которые стараются разжалобить городское начальство и получить пособие по бедности. Соседка предлагает Маре динар за несколько часов пользования младенцем.
— Что ты, соседка! — возмущается Мара. — Где это ты видела, чтобы такое дите и уступали за динар? Да в нем килограммов пятнадцать весу.
— Что ты его на килограммы меряешь, — торгуется соседка. — Я же не покупаю, а беру напрокат…
В комические приключения с младенцем вовлекаются и самые высокие личности из чиновного Белграда, и тогда уже в романе невозможно провести разграничительной черты между юмором и сатирой.
Белград в романе описан весело и любовно. Особенно хороша столица в праздничные дни, когда ее жителей будят артиллерийским салютом такой громкости, что они выскакивают на улицу, забыв одеться, и испуганно спрашивают друг друга, уж не начали ли обстрел города австрийцы, или, может, в королевском дворце вместо одного родилось сразу два престолонаследника?
Звонят колокола, в церквах служат. «Если бог не услышит молитвы, то артиллерийский салют он непременно должен был услышать». Улицы полны праздного люда, снуют всюду продавцы бузы — прохладного кисло-сладкого напитка, гремят оркестры, поют цыгане, у Калемегдана — шатры со всякими зрелищами.
Нушич приводит сюда своих детей Гиту и Страхиню-Бана. В «Первом сербском цирке» малыши видят «всемирно известного человека-резину» и «девушку-паука». А рядом с цирком — панорама, владелец которой, водрузив на голову белый цилиндр, кричит:
— Извольте, господа, посмотреть удивительнейшие вещи. Землетрясение в Мессине, самое страшное событие века… Вдали виднеются Везувий и Этна, еще плюющиеся огнем. Картина так хорошо нарисована, что невооруженным оком вы сможете увидеть, как трясется земля. Затем, братья и сестры, вы посмотрите величайшее изобретение прошлого века — водопад Ниагару. Смерть Наполеона… У смертного одра находится святая Елена, покровительница императора!

* * *

Белград растет и хорошеет. Дома и сады его далеко уже раскинулись по холмам над рекой Савой. Уже почти десять лет по его улицам ходит трамвай и опробованы первые телефоны. В театре иностранцы восхищаются игрой Велы Нигриновой в «Даме с камелиями» Дюма-сына.
Нушич готовится взять штурмом театральную твердыню, шлифует пьесы, написанные еще в Македонии, задумывает новые.
Белградский Народный театр объявляет конкурс на лучшую пьесу, которая «заняла бы целое вечернее представление». Нушич готов принять участие в конкурсе и представить не одну пьесу, а целых три! Беспокоит его одно — в жюри конкурса те самые критики, с которыми не ладят Нушич и прочая богема. Правда, каждая пьеса представляется под девизом, и жюри не знает имени автора.
Он решает представить на конкурс три вещи — мистическую сказку «Лилиан и Оморика», написанную в Приштине лет пять назад, социальную драму «Так надо было» и комедию «Обыкновенный человек».
Особые надежды он возлагает на первые две. В нем живет наивная зависть к «серьезным» драматургам. Что комедия? Комедия — пустячок, публика на ней посмеется и вскоре предаст забвению. Злонамеренное жюри по стилю сразу определит, что «Обыкновенного человека» написал Нушич, и обрушит на комедию весь свой гнев. Это будет маневр, отвлекающий жюри от сказки и драмы.
В самом «стратегическом» замысле Нушича, отдававшем на растерзание комедию, есть уже твердое убеждение, что собственный стиль выработан, что комедиографа Нушича не спутаешь ни с кем другим. Под давлением условий, а вернее, условностей писателю бывает трудно разглядеть самого себя и идти тем путем, в который зовет его призвание.
«Пустячок» — комедия «Обыкновенный человек» — за последние семьдесят лет ставилась на сцене чаще, чем какая-либо другая пьеса драматурга. В нашей стране и ныне она собирает полные залы, идет под названиями «Чья жена?», «Незваный гость», «Люблю, не знаю кого» и «Обыкновенный человек».
Герой комедии поэт Жарко Дамнянович, написавший крамольное стихотворение, скрывается под чужим именем в загородном доме у приятеля, как некогда скрывался в доме родителей Милицы Трзибашич сам Бранислав. Поэт тоже собирается бежать за границу. У приятеля есть молоденькая сестра, влюбленная в… стихи Жарко Дамняновича, которого никогда не видела. Жарко Дамнянович влюбляется в девушку, но, не смея раскрыть свое инкогнито, решает завоевать любовь в обличье не поэта, а обыкновенного человека. Начало лирическое. Но дальше начинается невероятная комедийная путаница. Поэт назвался в доме сыном Йованче Мицича, торговца из Ягодины, и тотчас в дом является сам Йованче. Поэт с приятелем убеждают торговца временно признать «сына». Однако приезжает мать молодого поэта, и торговцу уже приходится признать ее своей «женой». Собственная жена торговца, получив тревожные сведения, устраивает сцену ревности. В свою очередь чиновник, собиравшийся жениться на матери поэта… В общем, положение все запутывается и запутывается, пока уже никому, кроме зрителей, не разобраться, кто кому жена, кто мать, кто отец, кто сын… А тем временем девушка успевает влюбиться в обыкновенного молодого человека, и, когда наконец все разбираются в своих отношениях, она с радостью узнает, что это ее любимый поэт.
И вот такую веселую вещь, в которой, правда, уже нет и следа сатирического запала прежних комедий Нушича, он решил принести в жертву, чтобы спасти две другие пьесы.
Однако жюри конкурса приняло решение, которое посрамило тонкого стратега. Из тринадцати пьес, представленных на рассмотрение, жюри отметило три: «Лилиана и Оморику», «Так надо было» и «Обыкновенного человека».
В газетном объявлении авторам пьес предлагалось явиться в дирекцию театра, решившую включить все три вещи в репертуар.
Авторы явились. Трое в одном лице… Им был сам Бранислав Нушич.
Тысяча девятисотый год принес Нушичу небывалый урожай. Состоялось пять премьер. В феврале Народный театр поставил одноактную историческую трагедию «Князь Семберийский», в мае — комедию «Обыкновенный человек», в октябре — драму «Так надо было» и одноактную комедию «Шопенгауэр», в ноябре — сказку «Лилиан и Оморика». Судя по списку пьес, сделанному самим Нушичем и найденному мною среди бумаг драматурга, только «Так надо было» и «Шопенгауэр» написаны уже по приезде в Белград, все остальное — плоды консульского досуга.
«Князь Семберийский» (1897) считается лучшей из исторических драм Бранислава Нушича. Уже в начале XX века она была переведена на словенский, итальянский, чешский, русский, польский и немецкий языки. Среди заметок, которые драматург делал в толстой тетради, есть и такая:
«Толстой прочел „Князя Семберийского“ и сказал, что это лучшая и самая сильная драма у славян за то десятилетие, когда она была обнародована».
Эти лестные слова Льва Николаевича могли быть переданы Нушичу либо русскими дипломатами, с которыми он дружил, либо русскими актерами или писателями, часто посещавшими Белград. Толстой мог прочесть драму и в русском переводе и на сербском языке, которым он владел в достаточной степени, чтобы следить за новинками братской литературы. Подозревать Нушича в вымысле на этот раз не приходится, так как заметка сделана явно не для посторонних глаз.
Князь Семберии Иван был воспет народом и поэтами, имя его отмечено историками. Он не совершал, подобно другим князьям, великих военных и дипломатических подвигов, его прославило сострадание.
Еще в «реалке» Алка Нуша мог встретить в книге по истории Сербии, написанной Миличевичем, такие строки: «В 1806 году захватили турки Ядар и Подринье и много рабов увели в Боснию. Застонала душа князя Ивана от горя… Поехал он к Кулину (турецкому военачальнику. — Д. Ж.) и договорился, что даст ему выкуп за рабов. Кулин уступил ему всех рабов, но Иван едва собрал половину выкупа, и стал просить денег у торговцев. Тут счастье ему изменило, и он, будучи не в состоянии выплатить весь долг, бежал в Сербию, где и жил в великой нищете».
В своей маленькой трагедии Нушич не придерживается исторической правды. Не Иван едет к Кулину, а турок жалует во двор к князю, принимающему его с величайшим достоинством. Триста трех рабов хочет он продать Ивану, у которого уже собрались сельские старосты, готовые отдать последние свои сбережения.
Князь Иван отдает за пленных все деньги, но Кулин непреклонен — он потерял в бою двадцать человек и хочет получить за рабов громадную сумму. Иван отдает турку свою одежду, оружие, все имущество.
Наконец, он жертвует семейной святыней — иконой в серебряном окладе и лампадой. Старая мать князя не выносит сцены разорения дома и умирает.
Пьеса кончается на высокой и чистой ноте. Кулин-бег тоже человек, а не театральный злодей. Его последней репликой как бы обрывается нагнетание жестокости, вызванной холодной расчетливостью.
«Князь Иван (поцеловав мертвую мать, приходит в себя и медленно поднимает голову). Господи, отдаю тебе самое дорогое… отдаю тебе жизнь своей матери. Не хватит ли, бег?.. Не хватит ли уже?..
Кулин. …Хватит, Иво, хватит, хватит!.. (Отворачивается.) Твои рабы, выкупил ты их!»

Иногда произведению не хватает какого-то последнего штриха, чтобы стать произведением искусства, если даже оно гармонично скомпоновано и населено убедительными характерами. Жестокость и злодейство, какими бы сочными и густыми красками их ни выписывали, никогда не могут оказать такого воздействия на зрителя, как те же качества, оттененные умом или какой-либо иной положительной чертой.
Оглупление врага обычно губит произведение. А турок Кулин совсем не глуп, по-своему даже благороден. И сразу же отчетливо вырисовывается исторический фон, рождается художественная правда. Жестока эпоха, жестока турецкая империя, а не сам турок (кстати, он мог быть и сербом, которого забрали в десятилетнем возрасте и воспитали янычаром).
Нушичу было у кого учиться искусству броских реплик под занавес. Он немало пересмотрел популярных в ту пору романтических псевдоисторических драм Дюма-отца. В глубоко национальных драмах Нушича нет и следа экспансивности, экзальтации французского драматурга (с романтизмом давно было покончено), но опыт предшественников, разработанные ими приемы становятся привычными орудиями в руках позднейших поколений драматургов.
И уж конечно, стоит вспомнить нестойкого моралиста Дюма-сына, говоря о социальных драмах Нушича, которые он стал усердно поставлять Народному театру по возвращении из своих дипломатических скитаний. Установить причинно-следственную связь их появления с событиями жизни драматурга не удалось ни одному исследователю. Скорее всего, этой связи не было и в помине. Придумывать сюжеты для Нушича не составляло никакого труда, едва десятая их часть воплощалась в пьесы или рассказы.
Первой он написал драму «Так надо было». Трагичная и трогательная, она долго не сходила с сербской сцены, охотно переводилась на другие языки. В ней есть все, что необходимо иметь хорошей драме, — острый сюжет, тонко уловленные общественные отношения, небанальная любовная интрига и эффектная концовка. Нушич написал ее и множество других драм и трагедий для самоутверждения, а также для того, чтобы потрафить критикам, к мнению которых он в конце концов стал прислушиваться. По нашему глубокому убеждению, этим он нанес ущерб и себе и своим будущим зрителям, так как лишил их многих веселых минут.
8 июля 1900 года молодой король Александр Обренович всенародно объявил о том, что он собирается жениться. Дипломатический представитель России Павел Борисович Мансуров поспешил от имени царя принести ему свои поздравления. Партия радикалов тоже поздравляла Александра с будущей свадьбой.
Однако экс-король Милан не разделял радости своего сына. За это он был снят с должности главнокомандующего и удален из дворца. А что будет, спросили короля, если Милан попытается силой ворваться во дворец?
— Думаю, мой отец этого не сделает, — ответил король. — В противном случае на применение силы надо ответить тем же. И если он будет убит, сам виноват…
Король был настроен решительно. Милана выслали за рубежи страны, и вскоре он умер в Вене.
Было и еще много недовольных. Одним казалось, что королю не пристало брать в жены неровню себе, женщину простого происхождения, отец которой, мелкий чиновник Панта Луневица, умер в сумасшедшем доме, а мать страдала алкоголизмом. Другим не нравилось, что вдова инженера Машина старше короля почти на двенадцать лет. Третьи утверждали, что госпожа Драга Машин бесплодна, и приводили веские доказательства.
А один из генералов почтительно сообщил королю, что пользовался услугами будущей королевы («Ах, какая красивая и чувственная женщина!») за весьма недорогую плату.
У короля были вечно сощуренные близорукие глаза. Однако он хорошо разглядел прелести госпожи Драги, с которой познакомился в Биаррице, где у его матери, королевы Натальи, было имение, называвшееся по имени сына «Сашино».
Рано овдовев, госпожа Драга Машин жила рукоделием, доброхотными даяниями почитателей ее красоты, среди которых был в король Милан, и переводами с немецкого и французского. С помощью университетского профессора Поповича Драга перевела на сербский популярный уголовный роман Ксавье де Монтепена «Агент Кошачий глаз». Кто-то представил ее королеве Наталье, и та приблизила ловкую и обходительную даму, с тех пор не покидавшую королеву в скитаниях по ее имениям в Молдавии, Крыму и Биаррице.
У короля Александра была трудная юность. Родители его жестоко враждовали друг с другом. Принужденный в семейных ссорах делать вид, что стоит на стороне каждого из родителей, он часто лгал. Дурные наклонности его поощрялись. Милан считал его совершенно слабохарактерным и правил за него королевством. Неуверенность в себе порождала ожесточенность и ответную недоверчивость.
Кругом одно притворство, решил король, никто не любит его. Одна Драга прекрасно его понимает — с каким живейшим интересом выслушивает она его честолюбивые планы об укреплении королевской власти в Сербии, об отторжении от турок областей, населенных сербами, о высвобождении страны из пут австрийской политики. С другими он редко делится…
Эгоистичная и взбалмошная королева Наталья никогда не находила с ним общего языка. Юным принцам, с самого рождения попадающим в руки кормилиц, дядек, воспитателей, материнское тепло неведомо. Подрастая, они ищут суррогат материнского тепла в заботах, расточаемых ласковыми любовницами.
В год приезда Нушича в Белград вдовушка уже покинула маленький двор в Биаррице. Мимо ее дома в Белграде нередко проходил молодой король в сопровождении офицеров. Пера Тодорович писал об этих прогулках: «Обычно он перед домом замедлял шаг, а когда проходил мимо окна, в которое из-за портьеры скромно, украдкой выглядывала госпожа Драга, улыбался ей и чуть приметно кивал головой в знак того, что видит ее. Прекрасная госпожа Драга еще долго-долго глядит ему вслед». А позже, под покровом темноты, король подъезжал к дому в закрытой карете. Короткое расстояние от подножки кареты до крыльца дома возлюбленной он преодолевал в маске…
Все это очень мило, но зачем же жениться на «такой» женщине? Королем недовольны даже министры. Однако король и слушать никого не хочет. Он влюблен, он безумно счастлив. Тем более что его возлюбленная сообщила ему радостную новость — кажется, она ждет ребенка… Он покажет всем, какой он слабохарактерный!
Снисходительных министров найти нетрудно. Создается министерство, которое народ называет «свадебным». В нем деятели разных партий, два родственника госпожи Драги Машин и… Павел Маринкович. Друга Бранислава Нушича назначают министром просвещения.
12 июля 1900 года образовалось правительство, а уже 18 июля появляется указ: «Мы, Александр I, по милости божьей и воле народной король Сербии, по предложению нашего министра просвещения и церковных дел назначаем драматургом Народного театра… Бранислава Дж. Нушича…» Мало того, Нушич становится исполняющим обязанности директора театра, а вскоре и директором. Он получает четыре тысячи динаров в год жалованья и право вершить театральную политику.
Дальнейшее приняло характер цепной реакции. В художественном совете театра один за другим занимают места Янко Веселинович, Стеван Сремац, Милован Глишич… Самые яркие литературные имена, лучшие друзья нового директора. Они и десятки других благодаря могучему заступничеству министра Маринковича получают должности на государственной службе.
Новая королева хочет стать покровительницей искусств. Она дает деньги на новые журналы. «Звезда» тоже превращается в ежемесячный журнал. Но это не мешает богеме вести себя независимо и высмеивать все, что творится при дворе.
Однако милости сделали свое дело. Изменился не только формат «Звезды», но и ее содержание. По случаю королевской свадьбы журнал поместил верноподданническое поздравление, подчеркивавшее сербское происхождение королевы и ее заботу о сербской литературе. Кончалось оно так: «Да здравствует Король Александр! Да здравствует королева Драга! Дай бог им счастья и долгих лет жизни!»
Впрочем, королю и королеве приходилось несладко. Все европейские газеты дружно издевались над их браком. В самой стране множились анекдоты.
Королева Драга, добиваясь популярности, награждала орденами писателей, художников, актеров. Однажды она решила воспользоваться обширным кругом знакомств Маринковича и попросила его пригласить белградскую творческую элиту на обед, который они с королем собирались дать в своей резиденции в Смедереве, где молодожены бывали чаще, чем в Белграде.
Список приглашенных, составленный Маринковичем, выглядит сейчас так, будто вы читаете оглавление современного школьного учебника истории сербской литературы и искусства: Бранислав Нушич, Милован Глишич, Стеван Сремац, Сима Матавуль, Янко Веселинович… Знаменитые художники, архитекторы, актеры. Отказаться от королевского приглашения нельзя было никому.
Министр Маринкович отбыл в Смедерево заранее. Перед отъездом он объяснил приглашенным, как надо одеться, как вести себя во дворце. И попросил воздержаться от шуток или двусмысленностей, которые могли бы задеть без того издерганных короля и королеву.
У большинства приглашенных не было фраков. У одних их не было никогда, другие держали свои фраки в закладе. Забот и хлопот был полон рот. Поиски фраков многих привели в костюмерную театра…
Пожалуй, это был уникальный случай в истории сербской культуры, когда в одном месте, а именно на борту парохода, плывшего в Смедерево, собралось столько ее знаменитостей. И являли они собой довольно странное зрелище — сидевшие мешком фраки, излишне длинные или короткие рукава служили поводом для подшучиваний, острот, розыгрышей. Первой жертвой этой пестрой и веселой публики оказался скульптор Петр Убавкич.
Это был человек добродушный, наивный и доверчивый, и поэтому его часто разыгрывали.
Однажды он сообщил Нушичу, что женился.
— Хорошая женщина? — спросил Нушич.
— Хорошая, — ответил Убавкич, — у нее тринадцать детей, и все отлично ухожены.
Обремененный большой семьей, Убавкич часто бывал без гроша в кармане. Вот и теперь он расспрашивал всех, оплатит ли ему король поездку на пароходе до Смедерева.
— А до пристани ты шел пешком? — спросил Нушич.
— Пешком, — ответил Убавкич.
— Вот видишь, какой ты! Почему не взял фиакр? Мы все приехали на фиакрах, король платит за все!
— А мне никто ничего не сказал, — оправдывался Убавкич.
Нушич тайком собрал деньги и купил ему билет до Смедерева.
— Что же ты мне раньше не сказал, что король за все платит? — сказал Убавкич, когда все вошли в ресторан. — Я, видишь ли, так спешил, что забыл кошелек на столе…
— А зачем тебе деньги? Все бесплатно, — сказал Нушич и небрежно бросил подошедшему официанту: — Одно кофе покрепче, на королевский счет!
— Сию минуту! — гаркнул заранее предупрежденный официант.
— А мне двойную порцию гуляша и кружку пива, — добавил вечно голодный Убавкич.
За гуляшом последовал телячий шницель и многое другое. В конце концов официант подошел к столу и «предерзко» потребовал заплатить за съеденное.
— Как платить! Да я же гость короля! Запиши ему в счет!
И тут только Убавкич сообразил, что его разыгрывают.
— Опять, наверно, Нушич! — И он погрозил Нушичу пальцем.
Все рассмеялись. По счету к этому времени уже заплатили.
В великолепно освещенном зале министр Маринкович выстроил всех званых полукругом. Гости во фраках из театральной костюмерной производили странное впечатление. Они казались персонажами убогой оперетки.
Появились король с королевой. У короля было длинное нервное лицо. Он подходил к каждому, щурил за очками глаза, протягивал руку и спрашивал одно и то же:
— Над чем работаете?
Времена были смутные, и половина присутствовавших больше занималась разговорами в кафанах, чем работала. Но на всякий случай отвечали:
— Заканчиваю роман. Названия еще не придумал.
— Готовлю к печати сборник стихов.
— Лирических или патриотических? — любопытствовала королева.
— И лирических и патриотических, ваше величество.
Янко Веселинович даже утверждал, что он работает над второй частью своего романа «Крестьянка», хотя не закончил и первую.
В общем, выпутались все, кроме того же Убавкича, которого после сытного обеда на пароходе клонило в сон.
— Это наш знаменитый скульптор Пера Убавкич, который создал памятник «Таковское восстание», — представил его Маринкович.
— Я много слышал о вас, — сказал король.
— А над чем вы работаете сейчас? — спросила королева.
— Я?.. Это самое… как вам сказать… Работаю, да, работаю… — промямлил Убавкич.
— Над чем? — настаивала королева.
— Простите, ваше величество, но это секрет — готовлю сюрприз, — нашелся скульптор.
— Ах, так. Прекрасно! — обрадовалась королева.
Стеван Сремац почувствовал, как кто-то его толкнул в бок, и, обернувшись, увидел Нушича, который делал гримасы, чтобы не рассмеяться. Нушич шепнул на ухо Сремцу:
— Все врали. Одному ему было противно врать.
Король пригласил всех отобедать.
За богато сервированным столом приглашенные чувствовали себя неловко. Почти никому из них не приходилось едать во дворцах.
Король и королева старались немного разрядить обстановку, всем улыбались, милостиво задавали стереотипные вопросы. Напряженность немного спала, гости стали шепотом разговаривать друг с другом. И тут разразилось то, чего больше всего опасался министр Маринкович…
Нушич, сидевший рядом со Стеваном Сремцем, давно уже ерзал на стуле. Вся эта комедия смешила его.
А что было бы, если…
Он наклонился к уху Стевана Сремца и сказал:
— Стева!
Ложка с супом замерла у самого рта писателя. Этот суп имев замысловатое французское название, обозначенное в роскошном меню, лежавшем возле каждого гостя.
— А?
— Представь себе, что сейчас откроются двери и вдруг появится покойный король Милан…
— И что будет?
— Знаешь, что бы он сказал?
— Что? — спросил Сремац, снова осторожно поднося ко рту ложку с французским супом.
— Саша! — И тут Нушич, имитируя покойного короля, известного похабника и сквернослова, употребил непечатную фразу. — Разве для того я уступил тебе престол, чтобы ты собирал вокруг себя эту шантрапу?
Сремац прыснул в ложку. Суп брызнул во все стороны.
Нушич втянул голову в плечи и, сделав совершенно невинную физиономию, начал быстро-быстро есть свой суп. Сремац улыбался во весь рот.
Шутка была к месту, и Сремац, сам замечательный юморист, оценил ее. Он разглядывал упрятанных в нелепые фраки гостей и улыбался все шире. Маринкович метал в него грозные взгляды. Королева начала нервничать.
И все было бы ничего, если бы рядом со Сремцем не сидел еще один юморист — толстый и благодушный Милован Глишич. А надо сказать, что Глишич имел обыкновение смеяться очень громко и заразительно, хлопая себя ладонями по коленям. В театре дядя Милован смеялся так, что потешал публику больше, чем актеры на сцене.
— Племянничек, — обратился он к Сремцу (напомню читателям, что «племянничками» он называл всех своих младших товарищей), — что тебе сказал этот Нушич? Честное слово, смеяться не буду!
И Сремац повторил. Толстяк забыл, что он за королевской трапезой. Он грохотал, лупил себя ладонями по коленям, по толстым щекам его текли слезы удовольствия.
Маринкович уронил ложку. Король и королева встали. Драга бросила на министра взгляд, в котором ясно читалось: «Вот они, ваши интеллигенты!» Король гладил ее дрожавшую руку. Чета вышла, министр последовал за ними.
Кто-то из гостей, боясь, что ему не дадут теперь доесть какой-то особо вкусный шедевр королевской кухни, упрекнул Милована Глишича.
— Да не я виноват, племянничек, — еще трясясь от смеха, оправдывался Глишич. Показав на Нушича, добавил. — Это все он, хулиган!
Вбежавший министр был разъярен — так подвести его! Но когда Маринковичу рассказали, в чем дело, он тоже рассмеялся и потребовал, чтобы Нушич сам повторил все перед королем и королевой и убедил их, что никто на их счет не проезжался. Но тот отказывался, утверждая, что без ругательства шутка теряет соль, а он не может сказать это ругательство в лицо королю, ибо в нем упоминается мать его величества.
Маринкович настаивал. Нушич отказывался. Спор был совершенно абсурден, нелеп и вызывал у королевских гостей взрывы хохота.
А король с королевой, слыша из курительной это бурное веселье, вздрагивали всякий раз, ибо принимали его на свой счет.
В конце концов Маринкович с Нушичем отправились в курительную и рассказали все королевской чете. Убедившись, что их самолюбию не нанесено никакого урона, Александр и Драга в добром расположении духа вернулись к столу.
Впоследствии король всегда благоволил к Нушичу. Не раз он приглашал его с труппой в Смедерево, не одна смешная история об этих встречах с королем ходила в свое время по Белграду. Ну, да всего не расскажешь!
Одно можно сказать заранее — расположение королей так же чревато опасностями, как и их немилость.

* * *

23 апреля 1901 года исполнилось девять месяцев со дня венчания Александра и Драги. Из разных стран в Белград стали съезжаться известные акушеры. Даже русские — Снегирев и Губарев. Королевский акушер, француз Коле, еще в августе 1900 года определил, что королева ждет ребенка.
Белград готовился к празднеству. Заряжались пушки для залпов на случай рождения престолонаследника.
Да только вот незадача… акушеры заявили в письменном виде, что королева не только не должна родить, но никогда и не была в «благословенном положении».
По одной версии, Драга настолько уверовала в собственную способность родить королю наследника, что в ее организме произошли какие-то физиологические изменения и появились внешние признаки беременности, которые обманули придворного акушера Коле. По другой — королева подкупила Коле, надеясь выдать какого-нибудь чужого новорожденного младенца за собственного.
Смеялась вся Европа. Смеялась Сербия. «Свадебное министерство» народ переименовал в «родильное министерство».
Смех убивает. Он убивает уважение и родит презрение.
Королевский фарс продолжался, чтобы в конце концов завершиться трагедией.
Нушич почти забыл о своей комедии «Подозрительная личность». Отвергнутая двумя предшественниками, Шапчанином и Петровичем, она, безусловно, должна была заинтересовать нового директора, тем более что он сам был ее автором. Пусть сам же он и расскажет, как поступил с собственной комедией, казавшейся его предшественникам настолько опасной, что они боялись держать ее в своем столе.
«В 1900 году я стал директором Народного театра, сменив Николу Петровича. Поскольку я сам драматург, у меня было честолюбивое желание отметить свое правление и обогатить репертуар обилием самобытных произведений, а посему я не боялся смелых попыток, веря, что это даст ход талантливой драме, что слабый писатель извлечет урок из своего провала, а хороший и сильный будет ободрен поощрением и станет творить еще и еще. И нет ничего удивительного, что я вспомнил о пьесе, забытой где-то в ящике стола. И разве не естественна была моя надежда, что новый директор будет более покладистым, чем прежние? Значит, сейчас самое время, самые благоприятные обстоятельства, чтобы „Подозрительная личность“ увидела свет.
Я снова достаю пьесу со дна ящика, стряхиваю с нее пыль и в один прекрасный день отношу ее и кладу на стол директора театра. Рукопись недолго ждала своей очереди: сел я за стол и, не откладывая дела в долгий ящик, прочитал ее еще раз.
Стол директора большой: на столе — документы с входящими номерами, звонок, у стола — кресло, а на стене, за моей спиной, портрет короля в богатой раме. Входит в кабинет театральный чиновник и подает документы на подпись: документы с государственной печатью, мой титул оттиснут штампом — и все это, все меня окружающее, настраивает меня на какой-то официальный лад, создает особую канцелярскую атмосферу, и я сажусь попрямее в кресле, за которым, над моей головой, висит в толстой раме портрет Его Величества Короля.
Читаю пьесу, читаю, и как встретится мне слово „династия“, оборачиваюсь и смотрю осторожно на портрет Его Величества Короля. Читаю дальше, читаю, утопая в кресле директора, и, ей-богу, когда я дочитал до конца, показалась комедия мне совсем другой, совсем не такой, как дома, где я ее читал как автор. И когда наконец я прочел ее еще раз, случилось то, что и должно было случиться. Я встаю, беру со стола рукопись и возвращаю ее самому себе, как писателю, сопроводив, разумеется, это действие такими мудрыми словами:
— Дорогой мой господин Нушич, заберите-ка вы эту рукопись домой. Хорошая пьеса, прекрасная пьеса, я вас даже поздравляю с ней, но заберите-ка вы ее домой, мне не хотелось бы, чтобы ее нашли здесь, в столе директора.
— Но, простите, — пытается противиться Нушич-писатель, — я понимаю, когда прежние директоры… но теперь… и потом ваше стремление обновить репертуар…
— Все это так… да, именно так, — отвечает Нушич-директор. — Но, как ваш искренний друг, в интересах вашей будущности советую: заберите-ка эту рукопись домой. Вы человек молодой, послушайте меня!
Этот разговор я вел, поглядывая в большое зеркало, которое было против моего стола, и в котором сидел передо мной удрученный писатель Нушич. Чтобы успокоить его, я сотворил компиляцию из давнишней речи Шапчанина и говорил долго, пока, наконец, не убедил того, в зеркале, взять рукопись, отнести ее домой и положить на старое место, на дно ящика, под толстую пачку других рукописей».

В Сербии говорили, что две проблемы никогда не перестают быть насущными — македонская и театральная. В государственной бюрократической иерархии пост директора театра был одним из влиятельнейших. Во всяком случае, в репертуарной политике слово Нушича было решающим.
То ли его уже коснулись те новые веяния, когда «самоцензура» убивает еще в зародыше множество великих произведений, то ли возобладало чувство самосохранения, подкрепленное тайной надеждой сделать больше потом, утвердившись прочнее в кресле под портретом короля, но Бранислав Нушич мгновенно проникся сановной осторожностью, о которой повествовал впоследствии с грустной иронией.
Впрочем, театр всегда входил и будет входить в политическую сферу, а иная политика — особа ветреная. Если же она оказывается постоянной, то чаще всего проявляет характер властный, перед которым пасует фантазия многих художников…
И все же энергия нового директора нашла достойное применение. По числу произведений, поставленных на сцене Народного театра, отечественные авторы одолели иностранных. И хотя сербские пьесы еще отставали в несколько раз по числу спектаклей, средний доход от каждого их представления (425 динаров) был почти равен доходу от представления иностранной пьесы (481 динар).
«Он обратился к современному репертуару, — пишет известный югославский литературовед В. Глигорич, — поощрял отечественную драму, заказывал переводы современных пьес. Дирекция при нем была теснее связана с актерами и драматургами. В отличие от прежней дирекции, которая вела франкофильскую политику, она проводила политику русофильскую. Нушич вносил в работу театра свою творческую живость и динамичную активность, рядом с которыми схоластике не было места…».
Нушич отчетливо видел несовершенства своего театра — самодеятельный характер режиссуры и актерской игры. Нужны были реформы, но для этого требовалось подучиться самому. И уже в ноябре 1900 года, через несколько месяцев после вступления в должность, Нушич совершает большую поездку, желая посетить славянские драматические театры Загреба, Вены, Варшавы, Праги и, наконец, Москвы.
Поскольку Милован Глишич отказывался снова стать драматургом театра, то есть взяться заведовать литературной частью, и оставался лишь членом художественного совета театра, Нушич настаивал, чтобы на эту должность поставили Янко Веселиновича. Но министр Маринкович протестовал, не без оснований считая, что Нушич с Веселиновичем — люди слишком мягкие и добродушные — не справятся с актерской вольницей. Но Янко все-таки драматургом стал, и ему пришлось даже управлять театром во время месячного отсутствия директора, отправившегося в турне по заграничным театрам.
«Янко был драматург, — писал Нушич, — весь в традициях Глишича. Глишич никогда не вмешивался ни в дела режиссеров, ни в дела директора, он свел свои обязанности драматурга к чтению приносимых пьес, к стилистической и языковой правке переводов, к акцентуации реплик и к присутствию на репетициях-читках. И хотя тогдашний скромный кабинет драматурга не представлял собой наблюдательной вышки, с которой бы просматривалось все величие литературы, это был все же маяк, светивший чистым и незамутненным сербским языком. Эту традицию подхватил и Янко, который, пропадая на репетициях, не позволял портить произношение».
Нушич вернулся вовремя. Янко явно не ощущал необходимости чинного поведения на столь высоком посту. И для литераторов и для актеров в кресле директора он был непривычен. Особенно потешала актеров появившаяся у него было манера звонком вызывать к себе служителя и посылать его за кем-нибудь. Важно восседавший в кресле Янко уже через несколько минут не выдерживал и вступал в веселую перебранку с актером…

* * *

Объезжая славянские театры, Нушич в силу ряда причин не мог посетить Москвы, но она сама явилась в Белград в лице князя Александра Ивановича Сумбатова-Южина, артиста императорских театров. В январе 1901 года вся белградская пресса, и только что основанная Нушичем «Театральная газета» в том числе, поставила публику в известность, что великий трагик, «пионер, стремящийся познакомить южных славян с русской драматической школой», будет играть заглавные роли в «Рюи Блазе», «Уриэле Акосте», «Отелло», «Кине» и «Ричарде III».
Возможно, что приезд Сумбатова-Южина устроил Янко, у которого были обширные связи с русскими, или сам Нушич. Заботясь о достойном приеме замечательного русского актера, он писал министру, что «князь Сумбатов не только актер, но и знаменитый писатель», и что «он приезжает на гастроли сюда, не требуя какого-либо вознаграждения».
На вокзале Сумбатова-Южина встречал специальный комитет из тридцати именитейших граждан Белграда, а также писателей, актеров, композиторов, среди которых были знакомый нам «дядя» Гига Гершич, Мокраняц, Янко Веселинович, Бранислав Нушич, актер Милорад Гаврилович…
Встреча была пышная, но и белградцев поразила вельможность русского актера. Он прибыл со свитой: личный суфлер, костюмер, брадобрей…
Грузинско-русского князя удивить гостеприимством было трудно. И все же радушные хозяева постарались на славу, тем более что режиссером встречи был Бранислав Нушич, прирожденный организатор всяких торжеств. «С самого раннего детства я являюсь непременным членом комитетов по встрече. Единственный раз в своей жизни, когда я не состоял членом комитета по встрече, был день моего рождения (по этому случаю в комитет вошли: мой отец, акушерка и соседка); других случаев моего неучастия во встречах нет и не будет».
Число банкетов было максимальным, а обилие яств и напитков грозило подорвать здоровье пирующих. В свое время в фельетоне «Комитет по встрече», откуда взяты уже приведенные строки, Нушич предложил «типовую» программу такого банкета:
«Молодой сыр и редис.
Здравица.
Сардины.
Здравица.
Икра.
Здравица.
Кислые щи.
Здравица.
Рагу.
Здравица.
Жареный барашек.
Здравица, во время которой все присутствующие прослезятся.
Салат.
Здравица.
Жареный поросенок.
Здравица, во время которой все присутствующие будут обниматься и целоваться.
Салат.
Здравица.
Пирог с мясом.
Здравица.
Кофе.
Здравица».

Сербы, обхватив друг друга за плечи и подпевая себе, кружились в «коло», князь лихо отплясывал лезгинку.
Возможно, Сумбатов-Южин долго приходил в себя после встречи и банкетов, так как перед публикой он появился лишь через месяц с лишним.
«Театральная газета» сообщала, что билеты раскуплены заранее. Газеты помещали портреты Южина и трогательные рассказы о том, как молодой юрист «преодолел предрассудки хорошей семьи» и стал поэтом, а потом и артистом Малого театра, драматургом, любимцем московской публики.
Двадцать пятого февраля театр показал «Оковы» Южина. На спектакле присутствовал автор. И в тот же день, предвкушая удовольствие от игры Южина, кто-то из сотрудников «Театральной газеты» писал: «Мягкий и приятный русский язык, который так прекрасно воспел Тургенев, надеемся, придаст игре нашего милого гостя интересный колорит и новые чары, и это только увеличит успех его игры».
Целую неделю Южин играл в Народном театре, и всякий вечер зал ломился от публики. Зрителей привлекала не только львиная внешность и темперамент великого актера, но и то, что он был первым гостем из славянской России на белградской сцене. Для актеров игра Александра Ивановича, человека большой культуры и таланта, была настоящим откровением.
Замечалось и обсуждалось все. И то, что он знал все монологи на память, а суфлер подсказывал только самое начало. И то, что у Южина для каждого спектакля был собственный гардероб. Нравилась мягкая русская речь, которая понятна почти всем сербам.
В «Кратком перечне событий моей жизни» Сумбатов-Южин напишет: «1901. Март — уезжаю на гастроли в Белград (Сербия). Светлое и теплое, чисто дружеское отношение общества и труппы, короля, Чарыкова, митрополита. Получил орден Командорской 3-й степени Св. Саввы».
Южин уехал. На память остались фотографии, а в сердце дружеское чувство, которое не было забыто и через десятки лет.
Пора была приниматься за реформы. Прежде всего Нушич решил укрепить дисциплину в театре и сразу же потерпел фиаско. Театральная вольница встретила эту попытку в штыки. Писатель Борисав Станкович, исполнявший должность секретаря, неаккуратно приходил на службу, а после замечания, сделанного Нушичем, стал вообще являться только в день получки. Режиссеры тоже ударились в амбицию и затеяли долгую тяжбу в министерстве.
Преуспел новый директор только в создании «Театральной газеты», которую вел вместе с другом детства Евтой Угричичем, да в составлении нового театрального закона, определявшего права и обязанности всех служителей Талии, их пенсии и многое другое. В частности, театр был обязан включать в свой репертуар в первую очередь сербские пьесы, потом славянские и, наконец, прочие иностранные (восемь сербских, три славянских, две французских, две немецких и одну английскую пьесу в год). Это было победным завершением многолетней борьбы Нушича и его друзей за первенство отечественной драматургии.
Авторам пьес определялся гонорар в 10–15 процентов со сбора. Переводчики были обязаны переводить пьесы только с оригинала и кроме гонорара получали по два хороших бесплатных места во время представления переведенных ими пьес. Таким условиям могут позавидовать писатели и переводчики и в нынешние времена.
А тем временем финансовые дела театра приходят в расстройство. В кассе дефицит. Все актеры — старые друзья-приятели господина директора. Пользуясь этим обстоятельством, а в отсутствие Нушича — добротой Янко Веселиновича, они перебрали свое жалованье в кассе за много месяцев вперед. Финансовый год кончился для Нушича неприятностями, и тут последовало его свирепое распоряжение:
— Никому авансом денег не давать!
Легко это было сказать, но трудно сделать. Старые друзья по «Дарданеллам», легкомысленно промотав авансы, обвиняли директора в жестокосердии. Совещаясь с кассиром, Нушич горестно качал головой — он видел, что некоторым действительно не продержаться несколько месяцев без жалованья.
— Но вы же их хорошо знаете, — сказал кассир, — вы же отличите, кому в самом деле есть нечего…
— Вот именно! — воскликнул Нушич и приказал кассиру: — Если на заявлении с просьбой о выдаче аванса моя резолюция будет написана прямо, деньги выдать, а если я замечу, что меня обманывают, то напишу резолюцию вкось, и вы денег не давайте…
— То есть как это?..
— Скажите актеру, нет, мол, денег в кассе, и все дело.
Но актеры не остались в долгу. Они были не менее изобретательны, чем их директор, а играли свои роли несравненно лучше него.
Вбегает в кабинет директора актер Руцович. На лице скорбь, на глазах слезы… Рассказывает, что час назад Дядюшку Илью положили на операцию слепой кишки. Нужны деньги на расходы.
Нушич подписывает протянутое заявление прямо, и от кассы Руцович идет прямо в кафану «Три шляпы», где его уже нетерпеливо ожидает Дядюшка Илья, пирующий с друзьями…
Или на генеральной репетиции Нушич с ужасом слушает Гавриловича, играющего главную роль… Тот шепелявит, и уже за рампой его голоса не слышно. Выясняется, что искусственные зубы Гавриловича в починке, но получить он их не может, потому что платить нечем. У кассы Гаврилович кладет деньги в карман, а из кармана достает челюсть…
Кончился заговор Нушича с кассиром тем, что однажды за деньгами пришел Дядюшка Илья. Директор согласился дать аванс.
— Только ты смотри, Нуша, — предупредил его добродушно Дядюшка Илья, — не ошибись и не напиши резолюцию вкось!
Павел Маринкович вышел из правительства. Новый министр, как это обычно бывает, решил расставить всюду новых людей. Он вызвал к себе Нушича и сообщил ему, что не собирается увольнять его из театра. Просто господину Нушичу придется освободить директорский пост и заняться каким-нибудь другим делом. Разговор был длинным. Нушич убеждал министра, что ему будет неловко находиться в театре после такого понижения в должности. Министр вроде бы согласился, и успокоенный Нушич уехал в Новый Сад на премьеру своей новой драмы «Пучина».
В его отсутствие директором назначили человека далекого от театра, преподавателя гимназии Докича. Возмущенный Нушич подал в отставку вообще. В бумаге, которую он послал министру, помимо прочего, говорилось:
«…Поскольку до сих пор мое положение было единственным, в котором я мог посвящать себя особого рода литературной работе — драматургии, и поскольку я и дальше собираюсь заниматься тем же (не думаю, что вы вольны убить во мне литератора), то имею честь заявить Вам, что не могу принять какой-либо другой пост, и повторяю свою просьбу — увольте меня на пенсию».
В тот же день, 16 января 1902 года, в знак солидарности с Нушичем из театра уволились Янко Веселинович и Стеван Сремац.
Жест был красивый, но теперь друзьям снова пришлось подыскивать места.
Нушич подвел итоги. Тридцать восемь лет. Грошовая пенсия, которую к тому же не платят, пока он не вернет кое-какие должки театру. На гонорары семью не прокормишь.
Пришлось идти на поклон в другое министерство и принять пост инспектора почт и телеграфа. Говорили, что это работа легкая — путешествовать по Сербии, неожиданно опечатывать кассы в почтовых отделениях и просматривать бухгалтерские книги.
«Представьте меня комиссаром всех почт и телеграфа, боже меня сохрани и помилуй! — рассказывал Нушич. — Но… ничего иного не было.
— Мы назначаем вас, чтобы у вас было место, но никто не требует, чтобы вы ходили на службу, — сказал мне министр, который был ко мне расположен. Но несколько месяцев спустя министром стал человек, который не был ко мне расположен, и он просто сказал:
— Извольте являться на службу!
Гм, прямо-таки на службу! Уж не опечатывать ли кассы у почтарей, дети и жены которых будут плакать в соседней комнате, пока в первой вершится ревизия? Для этой работы надо быть специалистом и иметь, соответственно, склонность… Я не знаю, какую марку налепить на простое письмо, которое посылают в Панчево, не говоря уже обо всем прочем…».
Короче говоря, Нушич снова подает в отставку.
Сейчас уже трудно проследить, что делал Нушич последующие полтора года. Ездил с лекциями в Хорватию и Боснию. Писал пьесы. Редактировал вместе с Янко разные газеты. Порой они едва зарабатывали в день динар-два писанием статеек.
Как ни старался Нушич держаться подальше от политики, она всякий раз нагоняла его. Попытки сделать его приверженцем напредняков, радикалов, либералов были напрасными, он оставался верен идее освобождения и объединения славян, а эгоистические устремления партий высмеивал, плодя тем самым множество врагов.
Радикалы, которым он сочувствовал в юности, раскололись на две партии, наиболее воинственными были «независимые радикалы». В их рядах оказались многие известные литераторы, среди которых были Яша Проданович, Радое Доманович, Йован Скерлич, оставившие глубокий след в сербской истории и литературе. Это их острые перья превратили короля Александра во всеобщее посмешище. Вскоре они уже выступали на выборах как отдельная партия и вошли в народную скупщину. Впрочем, и среди приверженцев этой партии случались раздоры, в которых пострадал… Нушич.
Вечером 22 мая 1902 года в отдельном кабинете гостиницы «Таково» состоялось заседание основателей Удруженья (союза) писателей. Среди видных литераторов были Нушич, Яша Проданович, Доманович…
Возник спор, который остается животрепещущим и в наши дни, — считать ли писателями переводчиков? Яша Проданович, протежировавший приятной даме, преподавательнице гимназии и переводчице русской литературы Косаре Цветкович, настаивал на ее приеме в Удруженье. Радое Доманович, талантливейший сатирик, человек больной и желчный, возражал ему и в запальчивости, не стесняясь в выражениях, вытащил на свет божий интимные отношения Продановича и переводчицы. И… получил пощечину.
Сатирик после этого «аргумента» вдруг сник. А пока он приходил в себя, все остальные с испорченным настроением стали расходиться. Нушич тоже встал. Янко Веселинович крикнул ему: «Вместе пойдем». Доманович, у которого уже прошел психический шок от пощечины, схватил со стола граненый стакан и швырнул его в Продановича. Тот увернулся, и стакан, описав траекторию, попал Нушичу в переносицу. Бранислав залился кровью. Небольшой шрам остался до конца жизни, как доказательство того, что и литературные битвы бывают кровопролитны.
Доманович проводил окровавленного Нушича домой, но по городу тотчас поползли слухи, что Нушич находится в больнице и ждет операции. Правительственная и бульварная пресса подхватила эти слухи и раздула их до размеров сенсации. Писали, что он вряд ли останется жив, так как поврежден мозг. А Доманович тем временем сидел у Нушича дома, читал ему газеты и, поглядывая на его разбитый нос, говорил шутливую надгробную речь, в которой оплакивал «невосполнимую потерю для нашей литературы».
В результате этого скандала правительство охотно перевело Домановича и Продановича в провинцию. Проданович тотчас подал в отставку и уже в октябре 1902 года стал главным редактором новой ежедневной газеты «независимых радикалов» — «Одъек». В первом же номере читатели ее увидели такие строки:
«Мы хотим, чтобы не было личного культа, идолопоклонства, чтобы каждый серб выпрямился, а не склонялся б и не ползал.
Мы хотим, чтобы закончилась эра личного режима, который черпает силу в моральной слабости и бесхарактерности, невежестве и праздной суете, ненасытном аппетите и безденежье, и чтобы поднялось новое поколение деятелей, обладающих настоящими моральными качествами и характерами, уважающих право и человеческое достоинство».

«Независимые» требовали гражданских свобод, но не шли дальше. Защищаясь от нападок правительственной печати, они даже писали, что в их взглядах нет ничего «опасного, разрушительного, революционного», что «это обыкновенная политическая программа, которая в любой другой конституционной стране выглядела бы очень умеренной…».
Пока политики произносили громкие слова, офицеры действовали. Они уже составили заговор против короля. Во главе заговора стоял капитан Драгутин Димитриевич, человек громадного роста и чудовищной силы, за что он и получил прозвище «Апис». Заговорщики не скрывали своего намерения убить короля и Драгу.
Александр, растерявший друзей не только у себя на родине, но и за границей, делал отчаянные попытки подавить недовольство. Но ни репрессии против печати, ни аресты, ни вручение диктаторских полномочий генералу Цинцар-Марковичу не могли уже остановить трагической развязки.
Страдая зыбкостью мысли, король принимал путаные решения. То он поддавался уговорам плачущей королевы и назначал ее брата Никодима, пустого офицеришку, престолонаследником, еще больше озлобляя офицеров и политиков, то принимал советы иностранных послов и склонялся на развод с Драгой, с тем чтобы жениться еще раз и подарить Сербии престолонаследника.
Драгутин-Апис был смел и неосторожен. Он предложил вступить в заговор даже королевским адъютантам. Друзья предупреждали его, чтобы он не вздумал вовлечь в заговор и самого короля. Ненависть к Александру и Драге была так велика, что вербовка производилась почти открыто, и никто не предал заговорщиков — ни те, кто подписывал торжественную клятву, ни те, кто отказывался это делать.
В два часа ночи 29 мая 1903 года двадцать восемь офицеров собрались в офицерском клубе и ждали сигнала выбранного ими командира полковника Александра Машина, брата первого мужа королевы. В назначенный час батальон, который они ждали, не появился.
Апис воскликнул:
— Господа, вперед!
Батальон почему-то оказался у дворца. Офицеры ворвались во дворец, убив по ошибке королевского адъютанта, который был в заговоре и открыл дверь. В перестрелке в Аписа попали три пули, но он остался на ногах. В роскошной спальне офицеры увидели пышное ложе и потолок, расписанный под небо. Королевской четы в спальне не было. Полураздетые Александр и Драга в это время сидели в тайнике и дрожали от страха. Второй адъютант под дулом пистолета окликнул их, и они отозвались.
Драга пыталась прикрыть короля своим телом. Их изрубили саблями. Тела с криком «Нет больше тирана!» выбросили в окно.
Наутро французский журналист, проникший во дворец, рассказывал дипломатам, что в спальне короля была найдена книга Стендаля «О любви». Против известной фразы: «Невозможно найти снадобье от любви» король написал: «А к чему его искать, когда желаешь лишь одного — любить и быть любимым!»

* * *

В результате переворота положение Нушича оказалось не из лучших.
Незадолго до трагических событий бедствующего журналиста пригласил к себе генерал Цинцар-Маркович. Председатель совета министров, зная интерес Нушича к национальной пропаганде среди заграничных сербов, постарался увлечь его интересным предложением. Мы располагаем скудной записью этого разговора.
«Он сказал мне, что кроме консульского отделения, которое существует в министерстве иностранных дел, он хочет создать еще просветительское отделение, своего рода патриотическое пресс-бюро…».
Нушич стал начальником отдела национальной пропаганды, но проявить себя на новом месте не успел…
Несколько дней продолжались убийства немногочисленных сторонников покойного короля Александра. Был убит и шеф Нушича генерал Цинцар-Маркович. Началась чистка министерства.
«Независимые радикалы», среди которых были Яша Проданович и Йован Скерлич, явились в офицерский клуб, где располагался штаб заговорщиков. Радикалы предложили объявить республику, но офицеры решили по-своему и предложили корону, сброшенную с головы последнего Обреновича, представителю другой династии — Петру Карагеоргиевичу.
Шестидесятилетний Петр, воспитанник Сен-Сира, коротал время в Швейцарии. Карагеоргиевичи никогда не теряли надежды снова получить корону.
Швейцарское государственное устройство ему нравилось. Он вернул своим новым подданным конституцию 1888 года, вручил власть радикалам во главе с все тем же Николой Пашичем и, в сущности, устранился от дел.
Наступило время демократических свобод. Подданные короля сводили счеты друг с другом. Многих выгнали со службы по обвинению в самых различных грехах.
14 ноября 1904 года в органе напредняков «Правда» появилась заметка:
«Вчера вечером группа людей, ставших в Сербии лишними, собралась на совещание, на котором решала: как им быть? После продолжительных дебатов решено было обратиться к Браниславу Дж. Нушичу (который прежде всех стал лишним в Сербии и отбыл в Новый Сад зарабатывать себе на хлеб), чтобы он, если это возможно, выхлопотал у патриарха монастырь, в котором разместились бы лишние люди. Они обязались бы есть не больше монастырского хлеба, чем монахи, то есть сделать так, чтобы расход был всегда равен доходу.
На совещании присутствовали следующие лишние люди: Янко Веселинович, Драгутин Илич, Борисав Станкович, Петр Кочич, Невесиньски, Никола Янкович и еще кое-кто».

Заметка была инспирирована Павлом Маринковичем, вступившим в борьбу с «независимыми радикалами».
На другой же день Доманович обратился к писателям Янко Веселиновичу и Боре Станковичу с открытым письмом:
«…Если вы этого не прочли, я вас прошу, прочтите, потому что для меня ясно, что вы двое ни в коем случае не могли быть согласны с этим решением, если оно вообще было принято. Держу пари, что „Правда“ намеренно выдумала и совещание, и решение, и эта шутка ни в коем случае не наивна. Очевидно, что этим хотят представить нынешний режим реакционным и свирепым по отношению к людям и книгам, а в таком случае имена ваши употреблены не к месту».

Еще через несколько дней Павел Маринкович в напредняцкой «Правде» назвал Домановича никогда не протрезвляющимся пьяницей и недоучкой. Он обвинил Домановича в том, что тот хочет потеснить Янко Веселиновича и занять его место в качестве шефа корректорской в государственной типографии.
В июне 1905 года умер Янко Веселинович. И снова вспыхнула полемика. Критики-«западники» хотели выделить из «богемы» замечательного писателя. Группа, в которую входил Скерлич, писала в газете «Одъек»:
«В последнее время Янкову доброту и слабость эксплуатировала отвратительная клика, завлекая его в газеты, которые были недостойны его литературного имени и доброго сердца. И поэтому получилось так, что Янко в последние свои дни сторонился своих настоящих и близких друзей».

Каждый день приносил все новые обвинения. Когда Скерлич в своей статье памяти Веселиновича упомянул о том, что покойный писатель работал в последнее время небрежно и терял свою оригинальность, ему дали отпор:
«У Янко воровали и деньги и мысли о литературе эти самые его друзья, а попрошайка Скерлич пресмыкался как червь перед Янко, пока ему нужны были рекомендации Янко и пока Янко мог править его рукописи. Теперь же Скерлич зубоскалит…»

В политическом задоре обе стороны, слава и гордость сербской литературы, меньше всего думали о справедливости. Йован Скерлич никогда не забудет «отвратительной клики», осыпавшей его оскорблениями. К членам ее он относит и Нушича, который в этой полемике не участвовал.
После переворота Нушича уволили. Вскоре у него умерла мать, и старый Джордже поселился у любимого сына. Снова надо было думать, на что жить ему с Даринкой, двумя детьми, отцом.
В Новом Саде хорошо знали Нушича. Здесь ставились его пьесы «Протекция», «Обыкновенный человек», «Князь Семберийский» и другие. На ежегодном собрании «Общества сербского народного театра в Новом Саде», состоявшемся в начале декабря 1903 года, решено было пост директора театра предложить Браниславу Нушичу.
Нушич посоветовался с Даринкой и выехал из Сербии.
Если бы Даринка знала, какое испытание ей уготовано!
Можно бесконечно спорить, какая нужна писателю жена. Бойкая ли подруга, тонкий советчик, утешительница, источник эстетического вдохновения или хранительница домашнего очага?.. Наверное, каждому достается такая жена, какой он заслуживает. Нушич был хорошим человеком, и ему досталась хорошая жена.
Нет, она не подсказывала ему сюжетов пьес и рассказов, она не всегда понимала, о чем спорят муж и его шумные гости, но зато он твердо знал — ее мир начинается и кончается в нем.
Прекрасная хозяйка и заботливая мать, Даринка и к своему Браниславу относилась как к малому ребенку. Он приходил с повинной головой после ночных посиделок с приятелями и находил Даринку всегда ровной и приветливой. Если же атмосфера сгущалась, он, как никто, умел шуткой разрядить ее.
Многих друзей Нушича безалаберная богемная жизнь довела до печального конца. У Бранислава был настоящий дом. Ходил он всегда ухоженный. В семье воплощалась для него незыблемость патриархальных основ, которые помогали ему сравнительно легко переносить передряги и чувствовать под собой твердую почву в зыбком мире разрушающегося быта и традиций.
И за все это он платил Даринке вниманием и заботой.
Однажды у Даринки разболелся зуб, и Бранислав повел ее к врачу, а тот сказал, что зуб необходимо вырвать немедленно. Перепугавшаяся Даринка не соглашалась. Тогда Бранислав уселся в кресло и велел врачу вырвать себе здоровый зуб, чтобы показать Даринке, что это совсем не страшно.
Даринка была красива. Браниславу доставляло великое удовольствие самому заказывать ей туалеты, он всегда сам покупал ей украшения и любил сам… причесывать ее пышные волосы. Собираясь в театр или в гости, она обычно наряжалась и выходила к нему, а когда он говорил, что все в порядке, что она прелестна, она еще больше хорошела от удовольствия и широко расставленные глаза ее становились спокойными. Она верила в безупречность вкуса своего супруга.
Мы могли бы посвятить немало страниц Браниславу Нушичу — внимательному мужу и заботливому отцу, описаниям подарков, которые он никогда не забывал привозить жене и детям. К сожалению, это гармоничное семейное существование нередко нарушалось острыми приступами ревности, которые посещали милую Даринку. И еще раз к сожалению, поводов для этого «отсталого чувства» было более чем достаточно. Давали их, по выражению юмориста Бранислава Нушича, его «внебрачные прогулки».
Современный анекдот делит неверных мужей в соответствии с их заслугами перед обществом на «морально разложившихся», «морально неустойчивых» и «великих жизнелюбов». Так вот Бранислав Нушич по этой классификации попадает в когорту «великих жизнелюбов».
По семейному преданию, еще в Битоле Бранислав перед свадьбой сказал своей суженой:
— Даринка, у каждого мужчины есть какой-нибудь порок. Непременно должен быть. Пусть будет и у меня. Я напишу тебе на листке три порока — карты, вино, женщины. Даю тебе двадцать четыре часа на размышление. Выбери один.
Это была шутка. Даринка и восприняла предложение Бранислава как шутку. Но вместе с тем задумалась: «Если я выберу первый порок — азартную игру, то и дом и хозяйство — все прахом пойдет! Выберу пьянство — ни дома, ни здоровья не будет! Лучше выбрать третий порок — женщин. Куда бы муж ни пошел, а все равно домой вернется!» Подчеркнула она на бумаге, где были выписаны «пороки», слово «женщины», а Бранислав, аккуратно свернул листок, положил его в карман.
Рассказ этот явно апокрифический, но живы еще люди, слышавшие его из уст престарелых Даринки и Нушича, который при своей склонности к мистификации тотчас доставал из кармана какой-нибудь сложенный листок и начинал помахивать им в воздухе.
Во всяком случае, после того как семья переехала в Белград и Бранислав был назначен управляющим театром, Даринка всей душой возненавидела актрис и в доме их у себя не принимала. Закулисные слухи в театральном мире распространяются быстро. Всегда находились «добрые души», сообщавшие об интрижках господина директора.
У мудрой Даринки был врожденный такт. Она гордо вскидывала голову и говорила:
— Я не верю, что мой Бранислав может обмануть меня. А если даже это правда, меня не касается то, что происходит за кулисами, ведь в ложе сижу я, госпожа Нушич!
Семейная наука — это единственная отрасль знания, в которой можно все понять, но ничего нельзя объяснить. А Нушич пытался объяснять, когда Даринка закатывала ему сцены ревности. Он доказывал ей, что человек от природы слаб, что он имеет право на «грехи»… И лишь когда он со слезами на глазах начинал говорить Даринке о своей любви, говорить, что дороже нее, детей, дома для него нет на свете ничего, она сменяла гнев на милость.
Нушич не лгал. Что бы ни говорили пуритане, какие бы противоречия они ни находили в том, что здесь написано, для Нушича и в самом деле дороже и милее Даринки не было никого, и он доказал это за сорок пять лет их совместной жизни.
Но можно сказать со всей определенностью, что хрестоматийные герои и героини в жизни тоже встречаются. И очень часто.
Такой была сама Даринка. Когда друг Бранислава, светский лев Павел Маринкович, будучи министром его величества, вздумал приударить за госпожой Нушич, она тотчас сказала об этом мужу.

* * *

Новый Сад принял Нушича почти восторженно. Театр этого города был старше белградского и имел сложившиеся традиции и испытанную труппу. Город, несмотря на его славянское население, даже в своем облике имел нечто от барочной Вены, в репертуаре театра царила патетическая австро-венгерская драма. Несмотря на относительную культурную автономию разноплеменных ее областей, «лоскутная монархия» медленно, но верно насаждала немецкий дух, постепенно переиначивая не только образ жизни своих многочисленных славянских подданных, но и образ мышления. Влияние это настолько укоренилось, что и теперь еще при встречах с чехами, хорватами или словенцами свежему славянскому взгляду отчетливо видна своеобразная славяно-немецкая гибридность их культуры и манеры поведения.
Если в человеке много жизненной силы, он очень быстро оправляется от любых ударов. Ее в Нушиче всегда было с избытком.
Унынию нет места — в новосадском театре перед ним открывается непочатый край работы. Репертуарная политика меняется в корне. Нушич заставляет новосадскую публику рукоплескать сербской национальной драме и комедии. Венская сентиментальная драма уступает место не только пьесам Веселиновича, Нушича, Илича, но и мировой классике. Новый директор с увлечением ставит Шекспира, Шиллера, Ибсена и, конечно, своего любимого Гоголя, успешно выступая в роли режиссера. Театр месяцами разъезжает по австрийским владениям, населенным сербами, и добирается до самого Сараева, где драма Нушича «Князь Семберийский» имела оглушительный успех. За 17 месяцев было показано 459 представлений в самом Новом Саде и на гастролях.
Несмотря на постоянные разъезды, Нушич много пишет, у него уже готова комедия «Свет». Он устраивает веселые театральные празднества. И… влюбляется.
Влюбляется в маленькую актрисочку Йованку Барьяктарович, которая была замужем за актером того же новосадского театра. В приподнятом настроении Нушич готовится к… юбилею.
Да, да, к собственному юбилею. Браниславу Нушичу «стукнуло» всего лишь сорок, однако он прекрасно помнит, что начал свою литературную деятельность в 1880 году. И хотя первые свои стишки он предпочитает не вспоминать, празднование двадцатипятилетия со дня их появления на свет назначается на 25 января 1905 года.
Ничто не может испортить его прекрасного настроения — ни разговоры новосадских писателей, журналистов и актеров о том, что директор тщеславен, ни угрожающее финансовое положение театра… Нушич шутит, смешит окружающих, и они невольно заражаются его праздничным настроением. Впоследствии он даже хотел сочинить комедию об этом юбилее и сделать себя в ней самым смешным персонажем. Юбиляр, как во сне, проносится сквозь вихрь праздничных удовольствий и приходит в себя лишь в своей скромной квартирке, где его уже ждут судебный исполнитель и полицейский чиновник, пришедшие описывать мебель, которую забирают в счет долгов, сделанных во время подготовки юбилея.
Новосадский писатель Йован Грчич, с которым Бранислав переписывался, еще собираясь в пожаревацкую тюрьму, славил Нушича в юбилейной статье:
«Литературная работа Нушича разветвляется во многих направлениях, но вся она служит драгоценным доказательством той истины, что литература всякого народа может стать действительно великой и блестящей, если возникает и растет сама по себе, если она самотворна, но она перестает быть такой, если часто залетает в чужой рой или допускает, чтобы ей часто досаждали гости-чужестранцы…»
Грчич перечисляет: «Князь Иво Семберийский», «Протекция», «Лилиан и Оморика», «Так надо было», «Народный депутат», «Обыкновенный человек», «Шопенгауэр», «Под старость», «Наши дети»…
Подчеркивая национальный, народный характер творчества Нушича, Грчич проницательно замечает: «Теперь он сделает еще больше, он в состоянии сделать много больше. Только враг развития сербской литературы может сказать сейчас Нушичу, что он сделал все, что мог, и тем невольно оттолкнуть его от дальнейшей работы».
Оттолкнуть Нушича от работы невозможно было никакой лестью. Грчич сказал это для красного словца, а на самом деле, хорошо зная Бранислава, он верил в его звезду.
Двадцатипятилетний юбилей! Это звучит весомо, но не отражает истинного положения вещей. Браниславу Нушичу предстоит поработать еще столько же, чтобы стать самим собой.
«Солидные критики» пока еще его не признают. Его презрительно называют «комедиантом и циркачом» и понукают расходовать силы на драму — жанр для него совершенно безнадежный.
Выяснилось, что устройство юбилея в столь раннем возрасте — великолепный тактический ход. Сразу становится ясным, кто тебе друг, а кто — враг. Враги зубоскалили, друзья приезжали или присылали теплые письма.
От знаменитого художника, академика Уроша Предича, пришла великолепная карикатура. Элегантно одетый Нушич лежит на лавке, символизирующей его обязанности. За ноги драматурга держит дряхлая «старость», а к изголовью приникла нежная рыдающая «юность». Над ним возвышается могучая фигура палача («публика»), занесшего над Нушичем дубинку («признание»). Слева бог времени Хронос держит песочные часы, под которыми стоит зловещая цифра 25! А справа скелет с косой — «критика» — тащит за руку «славу» — деву с пальмовой ветвью.
Юбилей удался на славу. Поставлена была драма «Так надо было», в которой одну из ролей играла Йованка Барьяктарович. Военный оркестр из Петроварадинской твердыни, мрачные стены которой возвышаются у Нового Сада на другом берегу Дуная, усердно выдувал сербские марши. За торжественной частью последовало пиршество, которое было продолжено на другой день в городе Сремские Карловцы, на третий день… В общем, разъехались гости не скоро.
Похмелье было ужасным.

* * *

Новосадская «внебрачная прогулка» кончилась скандалом.
Йованка Барьяктарович, миленькая женщина, но не очень талантливая актриса, сперва заигрывала с директором, но, когда их любовные свидания стали постоянными, серьезно влюбилась в него. Она принадлежала к тем страстным, но нерешительным натурам, которые мучаются двусмысленностью своего положения и тем не менее неспособны избрать что-либо одно. Такие женщины прекрасно уживаются с двумя мужчинами. Терзаясь, они отдаются любовнику. Терзаясь, они требуют внимания от мужа. Она клялась Браниславу в любви и тут же уверяла его, что никогда не сможет оставить мужа.
Нушич и не требовал от нее этой жертвы, он и сам никогда бы не оставил Даринку с детьми. От безнадежности и нервности страсть, принимаемая за высокую любовь, все разгоралась. В конце концов Йованка постаралась убедить себя, что семья не должна разрушаться, что семья — это жалкая, но необходимая проза, которая призвана оттенять поэзию любви. Такая «философия», видимо, вполне устраивала Бранислава, и он охотно соглашался с Йованкой. Но нелепо думать, что во всем этом была хоть доля цинизма. Просто в жизни иногда встречаются неразрешимые задачи, и люди как бы зарывают головы в песок, чтобы ничего не видеть и не слышать.
Но страусовая политика редко доводит до добра. Йованка ждала ребенка, и услужливые люди довели до сведения господина Барьяктаровича, что еще не известно, кто повинен в этой семейной радости. Господин Барьяктарович оказался человеком весьма практичным и поспешил воспользоваться интересным положением жены.
Кроме того, что он был актером, в обязанности ему вменялось пополнение гардероба театра. Он по-прежнему заказывал портным костюмы, аккуратно получал в кассе деньги для расчетов с поставщиками и так же аккуратно прятал их в собственный карман. А поставщиков направлял прямым ходом в правление театра, уверяя их, что они все получат сполна от самого господина директора.
Нушичу платить было нечем, и в конце концов ему пришлось пойти на разговор с разгневанным супругом своей любовницы. Произошла сцена, достойная пера комедиографа. Господин Барьяктарович явился к господину директору с пистолетом и в благородном гневе потребовал сатисфакции…
Во всяком случае, такими слухами питался в то время город Новый Сад. Как бы там ни было, положение директора было не из лучших.
Спасла его мужественная и находчивая Даринка. Обычно ревновавшая супруга по любому поводу, теперь она хладнокровно боролась за своего мужа, приняв его сторону против всего и вся. Даринка явилась на квартиру к Барьяктаровичам и только ей самой ведомым способом уговорила супругов отказаться от всяких притязаний.
Более того, она убедила их не расставаться друг с другом во имя их будущего ребенка. А для того чтобы прекратились всякие кривотолки, Даринка говорила всем и каждому, что будет крестной матерью ребенка этой милой пары Барьяктаровичей, близких друзей дома господина директора театра.
Но Даринка была не всесильна. Нушича ждал новый удар, отвести который она уже не могла.
Ревизия бухгалтерских книг театра показала, что учет доходов и расходов велся, мягко говоря, неверно. И уж, безусловно, за деятельность бухгалтера в ответе директор. Нушич увлекся творческими делами, доверился…
Хозяйствование в белградском Народном театре его ничему не научило.
Нушич сделал единственно возможный шаг — он подал в отставку. Отказавшись от причитавшегося ему жалованья и пообещав выплатить недостающую в кассе сумму, он вернулся с семьей в Белград.
Но молва опередила его. Говорили о его скандальной связи с Барьяктарович, приписывали ему финансовые злоупотребления, хотя даже строгие ревизоры не предъявляли Нушичу никаких претензий. Снова припомнилось его поведение в царствование последнего Обреновича.
Прежде весь Белград побаивался острого языка Бранислава Нушича, теперь за его остроты мстили клеветой, мстили за то, что когда-то боялись его…
Обремененный семьей и неожиданно появившимся громадным долгом, без службы и постоянного источника дохода, Нушич оказался в катастрофическом положении. Ни талант, ни исключительная работоспособность были уже не в счет. Во-первых, в те времена никто не мог прожить на литературные заработки. Во-вторых, эти заработки во все времена нерегулярны. И в-третьих, клевета сделала свое дело — заработков почти не было. А уж о новой службе и говорить не приходилось…
Жить было не на что и незачем. Оставалось одно — исчезнуть. И Бранислав Нушич исчез.


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

БЕН-АКИБА

Будь я министром и убеги у меня поросенок, я бы оповестил об этом все окружные управления полиции.

«Министерский поросенок»

Кордовский калиф Абдурахман III, желая сосчитать, сколько счастливых и радостных дней имел он за время своего пятидесятилетнего правления, насчитал всего 14. Но, поверьте, Абдурахману легко было насчитать столько счастливых дней, так как он был калиф, а не сербский писатель.

«Листки»

Белградская газета «Политика» ныне известна в целом свете. Широко продается она и в нашей стране, и всякий, державший ее в руках, мог видеть в правом верхнем углу первой полосы имена, заключенные в траурную рамку: «ВЛАДИСЛАВ РИБНИКАР — ОСНОВАТЕЛЬ, капитан запаса, погиб 1 сентября 1914 года. ДАРКО РИБНИКАР — РЕДАКТОР, капитан запаса, погиб 31 августа 1914 года…»
Лет за десять до своей гибели в боях с немцами во время первой мировой войны братья Рибникары решили издавать газету, независимую от политических партий, насыщенную объективной информацией и исполненную боевого патриотического духа. И они настолько преуспели в своем начинании, что газета пережила своих основателей, а о нынешнем ее процветании свидетельствует небоскреб редакции на Македонской улице и громадная популярность самой газеты и множества повременных изданий, которыми она обросла.
Наследники Рибникаров никогда не изменяли своим патриотическим убеждениям. Это в их белградском доме состоялось в 1941 году историческое заседание, на котором руководители Компартии Югославии приняли решение о всеобщем восстании против немецких захватчиков…
Однако вернемся к тому времени, когда «Политика» еще только становилась на ноги и старалась привлечь в число своих сотрудников самых талантливых людей сербской столицы.
1 декабря 1905 года на страницах «Политики» появился фельетон «Все это уже было когда-то», подписанный псевдонимом — Бен-Акиба. Еще до его появления, в своем дневном выпуске, «Политика» известила читателей:
«Один из самых даровитых и известных писателей-юмористов с нынешнего дня начинает постоянно сотрудничать в „Политике“ и вести рубрику „Из белградской жизни“. Из скромности он будет подписываться псевдонимом Бен-Акиба, но каждый читатель уже по сегодняшнему номеру догадается, кто скрывается под этим псевдонимом.
Белградская жизнь настолько разнообразна, что в ней каждый день может находиться что-нибудь достойное быть взятым на заметку. А поскольку это будет делать такой талантливый человек, как наш Бен-Акиба, то от его веселых и остроумных рассказов получит удовольствие любой читатель».

Прошло немного дней, и уже весь Белград спрашивал, кто этот Бен-Акиба… Он мгновенно стал любимцем читателей, тираж газеты вырос. Вскоре читатели газеты уже скучали, если не видели подписи Бен-Акибы. В те дни, когда он замолкал, в редакции «Политики» весь день трезвонили телефоны, сплошным потоком шли письма встревоженных читателей, а репортеров отправляли на поиски Бен-Акибы, которого обычно находили на Скадарлии, «белградском Монпарнасе».
В наши дни Скадарлия — короткая, мощенная булыжником улица — объявлена заповедником. Она находится в самом центре города, в двух шагах и от редакции «Политики» и от Народного театра. С обоих концов ее отгородили барьерами (от автомобилей), а мостовую сплошь уставили столиками, за которые по вечерам устремляются белградцы. Здесь царит атмосфера начала века. Кафаны «Три шляпы» и «Два оленя» потчуют посетителей национальными блюдами. Восстановлен театр-варьете с традиционными номерами. Прямо на улице художники развешивают свои картины с обозначением цен, а сами садятся за столики и в ожидании покупателей попивают легкое светлое вино в обществе актеров, литераторов, журналистов. Тут же продаются сувениры и портреты писателей-классиков, некогда завсегдатаев Скадарлии — Сремца, Нушича… Стены кафан увешаны фотографиями — главным образом Бранислава Нушича и Дядюшки Ильи…
Но вернемся в то время, когда кафаны заполняла публика в цилиндрах, котелках и фесках, когда через центр города, мимо театра еще прогоняли стада свиней, а на улицах наряду с фиакрами только появились первые автомобили.
Читатель уже и сам давно догадался, что Бен-Акиба — не кто иной, как наш Нушич, вынужденный временно отказаться от своего имени, замаранного клеветой. Владислава Рибникара слухи не обманули, и безработный Нушич с благодарностью принял его предложение снова вернуться в лоно журналистики. Фельетоны, юморески, притчи посыпались как из рога изобилия. За пять последующих лет написал Нушич их свыше четырехсот. В качестве псевдонима он взял имя одного их персонажей пьесы Карла Гуцкова «Уриэль Акоста», который на все лады повторяет: «Все это уже было когда-то…»
Рубрика «Из белградской жизни» должна была заполняться регулярно. И заполнялась. Сейчас трудно представить себе, чтобы с такой задачей мог справиться один человек. Но Нушич справлялся… сперва. Весь Белград открывался перед читателем как на ладони. Бен-Акиба посещал заседания совета министров, скупщину, литературные клубы, лавки торговцев, жилища бедняков. И всюду водил за собой читателя, заставляя его смеяться или негодовать.
Свои фельетоны Нушич писал обычно в редакции «Политики», в то время она умещалась в одной скудно обставленной комнате. К восьми часам вечера здесь кроме редакторов собирались все сотрудники. Было тесно и шумно, но весело. Проголодавшимся репортерам из ближайшей кафаны приносили целый противень нарезанного кусками бурека — сербского слоеного пирога.
Шум Нушичу работать не мешал, а веселые рассказы о дневных происшествиях в городе только помогали рождению Бен-Акибы.
Фельетоны Бен-Акибы — это своеобразная энциклопедия белградской политической, общественной и частной жизни, человеческая комедия, рассказанная белградскому читателю доверительно, с неподражаемой иронией…
Объявлены выборы в скупщину, и Бен-Акиба тотчас откликается на них фельетоном «Как меня выбирали в депутаты». Бен-Акиба принимает депутацию от народа, который хочет видеть его своим представителем в скупщине, и ведет с ней откровенный разговор. С каких это пор кандидатов выдвигает народ?
— Пора бы вам уже знать, что свобода народных выборов состоит не в том, что народ свободно выбирает кандидатов, а в том, что он может свободно голосовать за того, за кого ему велит голосовать главный комитет.
Бен-Акиба прекрасно знает, как защищают интересы народа господа депутаты. Лидер радикальной партии Никола Пашич, некогда удостоившийся похвалы Бакунина, разработал систему субсидий отечественным торговцам и мелким предпринимателям. Чаршия ликовала. Она изобрела поговорку: «Кому государство в кошелек не плюнет, тот не разбогатеет».
В общем, у радикалов теперь была власть, у чаршии — деньги. Власть и деньги тяготели друг к другу. Сам Пашич принимал участие в спекуляциях и стал одним из богатейших людей в стране. А что касается партийных программ, то они прекрасно отработаны. «За тридцать лет нашей политической борьбы, — писал Бен-Акиба, — если ничего другого и не достигнуто, то в отношении программ все ясно, в них недостатка нет».
Если фельетон называется «Всяк на своем месте», то в нем Бен-Акиба рассказывает о бюрократах, которые неизвестно чем занимаются и за что получают деньги.
В мировую классику фельетона вошел «Министерский поросенок» Бен-Акибы.
Поросенок, купленный к рождеству, поросенок, который должен был служить главным украшением праздничного стола, убежал. Комичное преследование поросенка, которое вся семья от мала до велика провела по правилам военной науки, кончилось неудачей.
«Мы возвращались с поля боя, как войско Наполеона из Москвы. Падал снег и засыпал дорожки. Опустив голову, я шел впереди, а за мной брело мое войско, сломленное и павшее духом. Снег все сыпал, сыпал, сыпал…».
Пронесся слух, что и у министра внутренних дел убежал поросенок. Но министр не останется на рождество без вкусного блюда. Он может просто снять телефонную трубку и позвонить в управление полиции. Как рады были случаю отличиться полицейские чиновники!
И со всех сторон Белграда к дому министра понесли поросят.
— Господин министр, имею честь доложить вам, что я приложил все усилия, чтобы найти вашего…
— Господин министр, имею честь…
Уже три поросенка во дворе у министра, а еще один полицейский начальник тащит индюка.
— Но у меня не убегал индюк! — восклицает министр.
— А вы уверены, господин министр, что это был не индюк?
Этот фельетон будет жить вечно, пока существует бюрократия и подхалимаж.
В другом фельетоне Бен-Акиба рисует целую галерею министров и кандидатов в министры. Причем портреты их фельетонист дает… со спины. Описывать их лица нет нужды, «поскольку в большинстве это безликие люди».
А однажды Бен-Акиба, делая праздничные визиты, в чьей-то прихожей случайно обменялся пальто с депутатом скупщины. Исследование карманов чужого пальто дало повод для ядовитейшей сатиры. Собственное пальто Бен-Акиба нашел очень просто. Он пошел на заседание скупщины, где один из депутатов, порывшись в карманах, стал читать по бумажке… фельетон Бен-Акибы. Но депутаты этого даже не заметили, ибо они часто выступали с веселыми шутками и редко говорили по существу обсуждавшихся вопросов. Пришла пора вернуть друг другу пальто, и господин депутат сказал Бен-Акибе:
— Слышали, как я говорил? Вы заставили меня смутиться, но я все же сумел выкрутиться.
— И вы заставили меня смутиться, господин депутат.
— Да, конечно, вам было очень неудобно, ведь рукопись вашего фельетона была у меня. Хотел бы я знать, что вы сегодня поместили бы в газете, если бы не нашли меня?
— А я бы поместил в газете вашу речь о бюджете, господин депутат. Она вполне могла сойти за веселый фельетон.
Не было в Сербии партии, которую не высмеял бы Бен-Акиба, разочаровавшийся в них еще двадцать лет назад. «Политика у нас — мода, поэтому и правительство должно быть модным. Уж во всяком случае, зимнее, весеннее, осеннее и летнее правительства должны быть обязательно».
Белградская элита играет в политику и делает вид, что не замечает нищеты, убогого существования белградских низов. Бен-Акиба становится чрезвычайно серьезным и даже суховатым, когда говорит о социальном неравенстве. В фельетоне «Белградская арифметика» он обращается к языку цифр:
«Вопрос: У рабочего Стояна Николича жена и двое детей. Непосильным трудом он зарабатывает 900 динаров в месяц, что составляет примерно 10 тысяч динаров в год на содержание всей семьи. Из этих денег он платит за сырую комнатушку, на эти деньги он кормит, одевает, учит своих детей и поддерживает свои силы, чтобы работать дальше.
У госпожи Зорки Славкович есть весенний туалет. В него входит: нижняя юбка из тяжелого шелка — 1000 динаров, модные туфли — 650 динаров, костюм — 3700 динаров, шляпа — 1200 динаров и зонтик — 1600 динаров. Все это составляет более 8000 динаров.
А если только весенний туалет госпожи Зорки Славкович стоит столько, сколько обходится содержание целой семьи, то сколько бедных семей могло бы прожить на деньги, которые госпожа тратит ежегодно на свои туалеты?
Ответ: На деньги, которые госпожа тратит ежегодно на свои туалеты, могли бы прожить четыре бедные семьи в течение года.
Вопрос: Как это получается?
Ответ: Если весенний туалет стоит 8150 динаров, то осенний должен стоить 12 тысяч динаров, а зимний — 16 тысяч динаров. Таким образом, стоимость туалетов госпожи равна стоимости содержания четырех семей, то есть шестнадцати человек, считая, что семья состоит из четырех человек».

Бранислав Нушич негодовал на Белград, оболгавший его. Бен-Акиба любил свой город и был его любимцем. Но он вновь и вновь обращался к наболевшей теме, высмеивал городских Сплетников, провинциальную привычку перемывать косточки ближним, делать из мухи слона. За несколько часов ложь способна заразить весь Белград и обрасти чудовищными подробностями. «Она сжигает без огня, разрушает без грохота, побеждает без борьбы», — с грустью заключает Бен-Акиба.
О чем только не писал Бен-Акиба в рубрике «Из белградской жизни»! О власти денег, о перепроизводстве орденов в Сербии, о городских неурядицах, о переписи населения, во время которой вся столица как бы вывернулась наизнанку, о нищете литераторов, о праздниках, о неверных женах и усердствующих жандармах… всего не перечислишь.
Впоследствии, к выходу сборника фельетонов Бен-Акибы в Хорватии, его старый приятель Матош, некогда прозябавший (в буквальном и переносном смысле) во время своего эмигрантского жития в Белграде, писал:
«Бранислав Дж. Нушич самый плодовитый и самый популярный современный писатель… Той легкости, той плодовитости нет доселе равных в нашей литературе, а если еще при этом знать, что этот благословенный труженик — человек кафанский и общественный, что он любит вино, как Катон Старший, непринужденный разговор, как Сократ, что ему, как прирожденному эпикурейцу, ничто не чуждо, то приходишь к выводу, что и в самом деле есть люди, творящие с буйной легкостью природы… Он шутник не по роду занятий, а таков от рождения, таков уж его темперамент. Он всегда готов подшутить, разыграть, пишет, как говорит, а говорит, как пишет. Говорит он как прирожденный charmeur[17] и покоритель сердец, и тот, кто не видел его в обществе покойного Жарко Илича и актера Ильи Станоевича (Дядюшки), не имеет понятия, насколько оригинальна бывала эта беседа, не стесняемая почти ничем, питаемая естественным юмором народного остроумия…»

Так Матош перекидывает мост от творчества к личности юмориста, поистине обаятельной и глубоко народной.
Нушич очень редко писал о селе. Он дитя города и певец его. Красочный язык белградской чаршии, кафаны и улицы — это тот же язык сербской деревни, которая питала разраставшийся как на дрожжах молодой город, которая приносила в этот город со всех сторон не только неписаную литературу, но и лучшие свои обычаи. Еще не было радио, не было средств массовой коммуникации, так обезобразивших ныне языки крупных городов почти всех стран, превративших их в скудный интернациональный, дистиллированный воляпюк, в котором уже почти не чувствуется души народа.
Нушич виртуозно владел жаргонами всех слоев белградского населения, и это в соединении с импровизаторским даром дало ему возможность создать совершенно оригинальный жанр крохотной комической новеллы, не связанной с условностями фельетонного жанра. Тот же Матош считал, что эти новеллки, «напоминая композицией Твена, в деталях напоминают… русских (Гоголя, Чехова)…».
Бен-Акиба дал Нушичу очень много. В диалогах, в сюжетах этих новелл мы видим зародыши будущих комедий и таких блестящих юмористических книг, как «Автобиография».
И одновременно Бен-Акиба сыграл с Браниславом Нушичем злую шутку.
«В этой великолепной мозаике каждый камешек имеет и свою особую ценность», — пишет крупнейший советский исследователь творчества юмориста А. Хватов о фельетонах Бен-Акибы[18]. Действительно, мозаика великолепна. Но если приглядеться повнимательнее, то в мозаичном панно видны следы спешки и порой даже неряшливости.
Три фельетона в неделю! Бен-Акиба, наверное, был самым находчивым журналистом в мире, но и он начал уставать. Подобно Ричарду III, который предлагал полцарства за коня, Нушич, бывало, входил по вечерам в редакцию «Политики» и предлагал самый роскошный ужин в кафане «Коларац» за самую скромную идею очередного фельетона. Но идеи под ногами не валяются. И призыв Бен-Акибы, как и призыв Ричарда, оставался гласом вопиющего в пустыне. Тогда он садился и вымучивал из себя фельетон, не претендующий, мягко говоря, на бессмертие.
Да, на ежедневный подвиг не хватало уже ни выдумки, ни сил. Бен-Акиба начинал вышучивать самого себя, иронизировать по поводу своей нелегкой доли хроникера-юмориста. Иногда возникало нездоровое желание, чтобы в центре города стали лупить друг друга зонтиками политические противники или случилась какая-нибудь таинственная кража. Но целую неделю в городе ничего не случалось. С отчаяния Бен-Акиба сам придумывал неправдоподобное происшествие и писал что-нибудь вроде юморески «Кража в нашей редакции».
«Неизвестные личности» взломали дверь редакции и украли зимнее пальто и ножницы. Вместе с полицией Бен-Акиба строит целый ряд юмористических версий, почему совершена кража. По одной из них, кражу подстроил сам редактор. Авторы заваливают его рукописями рассказов, фельетонов, статей, обзоров. Бедный редактор! Ему приходится круглый год отбиваться от назойливых авторов очень немногочисленным арсеналом отговорок. Завертелся, мол, не прочел еще. Или прочел, но все номера газеты на ближайшие месяцы до отказа забиты срочными материалами. Теперь же редактор мог со спокойной совестью ссылаться на последнее происшествие в редакции и говорить, что материал должен бы пойти на этой неделе, но рукопись исчезла среди прочего…
Описав безуспешные попытки найти вора, Бен-Акиба озорно признается: «Редактор твердо убежден, что эту кражу в редакции устроил я сам, и только по одной причине — у меня не было материала для сегодняшнего фельетона».

В этой изнурительной работе крылась опасность исписаться, исчерпать себя, тем более что газетная нетребовательность, злоба дня покрывала все литературные грехи и огрехи. Основное правило газеты — каждый читатель должен быть удовлетворен — заставляло Бен-Акибу становиться в позу безудержного забавника и анекдотиста, прохаживаться насчет тещ и курортных похождений вырвавшихся на свободу мужей и жен…
Собственно говоря, случилось нечто непоправимое. Бен-Акиба погубил репутацию Бранислава Нушича. В 1907 году он собрал в книгу свои фельетоны. Кампанию по рекламе книги он начал заранее. Но странная это была кампания. Куда девался обычно уверенный тон его предуведомлений. Ощущение неполноценности творчества Бен-Акибы не покидает Нушича с самого начала. 20 февраля 1907 года он заранее оправдывается перед читателями: «Думаю, что не все в равной степени хорошо написано, так как есть среди них (фельетонов) недоработанные… есть и имеющие сиюминутную ценность, связанные с каким-нибудь незначительным событием, и, наконец, есть и такие фельетоны, которые я писал, когда мне не писалось… Но то, что будет отобрано, я доработаю, и, конечно, кое-что добавлю».
Нушич всегда считал, что творчество писателя складывается не только из его произведений. Личность писателя неотделима от его творчества. В старости он как-то сказал молодому драматургу, первая вещь которого имела успех: «Дайте, пожму вашу руку. Завоевали публику. А теперь — один совет: отныне вы должны культивировать свою популярность». Нушич никогда не был ни ханжой, ни чистоплюем, делающим вид, что он не от мира сего. И поэтому пояснил свою мысль: «Писатель не может позволить себе, чтобы публика его забыла. Надо настойчиво делать так, чтобы его имя произносилось как можно чаще. Чтобы знали, что он делает, какого рода пишет вещь, где ставятся пьесы уже написанные, как он живет, куда собирается поехать и т. д. В общем, стараться, чтобы почаще говорили о нем. Публика любит заглядывать в рабочую комнату и частную жизнь писателя, который ее интересует, — этого не забывайте никогда». Нушич верил, что, подготавливая публику психологически, драматург способствует успеху спектакля. Удовольствие — это чаще всего исполнение ожидаемого.
Но в рекламе будущего сборника Бен-Акибы ощущается нечто лихорадочное. Такого рекламного бума еще не видал свет. 27 марта «Политика» объявляет: «Книга Бен-Акибы уже сдана в печать, и над ней спешно работают, чтобы она вышла как можно быстрее». 20 июня: «Книга Бен-Акибы вышла из печати». 23 июня Нушич пишет фельетон «Первый экземпляр», в котором, не стесняясь соображениями меры и вкуса, старается веселой болтовней подстегнуть покупательский интерес.
Книга расходилась быстро. Имя Бен-Акибы уже было известно не только в Белграде, но и повсюду в Сербии. С приходом Нушича в «Политику» она за очень короткое время увеличила свой тираж настолько, что с ней уже не могла соперничать никакая другая газета. Номера выхватывали из рук продавцов. Фельетоны Бен-Акибы прочитывали залпом, пересказывали друг другу. Это была завидная слава. Сам Бен-Акиба похвалялся, что сапожники выдумывают новые фасоны обуви и называют их именем Бен-Акибы. Бен-Акиба, Бен-Акиба… на плитках шоколада, на вывеске кафаны… Бен-Акиба — знаменитый жеребец, победивший на скачках.
Бен-Акиба упивался своей популярностью в народе в тихое лето 1907 года, когда с ясного неба грянул гром. Роль Зевса-громовержца сыграл знаменитейший сербский критик Йован Скерлич.

* * *

В свое время в «Листках» совсем еще юный Нушич составил шутливое руководство для критиков, в котором советовал начинать критические статьи «какой-нибудь мускулистой фразой, от которой читающий ее заранее терял бы присутствие духа». Например: «Муза, суждено тебе получить еще один удар в ребра!» Или: «Господин H. Н., которого мы целых два года считали умным человеком, снова взялся за перо!»
Статья Йована Скерлича «Юмор и сатира Бранислава Нушича», появившаяся в августе 1907 года, начиналась спокойно и даже обнадеживающе:
«Бранислав Нушич не новичок в сербской литературе и не вчера появился на ниве юмора и сатиры. Двадцать лет тому назад его „Листки“ имели значительный успех, а затем своими комедиями он стяжал себе славу первого современного сербского комедиографа».
Отдав дань Браниславу Нушичу, Скерлич принимается за Бен-Акибу. Нет, местами Бен-Акиба не так уж плох. Он не уступает Марку Твену в способности рисовать нравы общества и вызывать здоровый, «гигиенический» смех даже у безнадежного ипохондрика. Талантливейший комедиограф чувствуется в каждой строке фельетонов. Но что Нушич делает со своим талантом? Он старается потрафить вульгарным вкусам публики, «своих дорогих читателей», которые представляются Скерличу в виде пожилого господина с апоплексической шеей, разомлевшего от жирной пищи и доброго красного вина, и корпулентной госпожи, хихикающей в платочек при чтении проперченных упражнений Бен-Акибы.
И далее обвинения начинают сыпаться с интенсивностью обвала в горах. Сначала по склону скачут камешки, потом с гудением сваливаются глыбы, сокрушая все на своем пути. Нушич «индустриализировал» свой талант. И это было неизбежно с того самого времени, когда Нушич дал согласие работать в газете. Преученейший Скерлич презирает газету, считая, что в ней не только сама литература, но и даже литературная критика теряет свое достоинство и авторитет. Трижды в неделю в определенные дни Нушич обязан быть веселым и жизнерадостным, импровизировать веселые ситуации, а вечно быть веселым человеком — тяжелое ремесло. Нет более жалкого зрелища, чем писатель-весельчак! Ну, не похож ли он на циркового клоуна, который изо всех сил старается рассмешить детей и галерку?
Древние греки говорили, что Аполлон не может вечно держать тетиву своего лука натянутой. Нушич не может быть вечно забавным. Он становится вульгарным, пошлым. В спешке он пишет и, не читая, отправляет рукопись с непросохшими чернилами в типографию, а посему, даже выражая свой патриотизм, пользуется настолько избитыми фразами, что их порой можно принять за дурачество. Нушич повторяется, а иногда просто пользуется чужими сюжетами. Что-то вроде «Министерского поросенка» осенью 1904 года рассказывал в узком дружеском кругу Радое Доманович.
Скерлич забывает, как щедро раздаривал Нушич сюжеты другим писателям. Раздражение критика нарастает с каждой строчкой. Бен-Акиба смеется над пустяками, а в стране еще столько зла, неправедности, лжи и глупости. И Скерлич приступает к обвинениям политическим…
Тут нам пора бы познакомиться немного поближе с доктором Йованом Скерличем. В тот год ему исполнилось тридцать лет, и принадлежал он к клану тех самых «западников», авторитет которых отказывались признать в свое время Нушич, Веселинович, Маринкович и их друзья. «Западниками» они назывались только потому, что получили образование на Западе. По убеждениям многие из них тоже были славянофилами, патриотами, демократами.
Скерлич, учившийся в Лозанне и Париже, был незаурядным человеком и кумиром молодежи. Громадная работоспособность, ясный ум выдвинули его в первые ряды «независимых радикалов». Политическую деятельность он успешно сочетал с занятиями литературными. Уничтожив в юности тетрадь с собственными лирическими стихами, Скерлич своей могучей эрудицией обогатил сербскую критику и литературоведение; превращая их в науку, систематизировал, громадный материал по сербской культуре. Удар, нанесенный Скерличем юмористу, был сокрушительным. Оценка, данная творчеству Нушича, вошла в Скерличеву «Историю сербской литературы», а так как критик умер рано, в 1914 году, и тотчас был причислен к лику непререкаемых авторитетов, эта оценка кочевала из учебника в учебник, хотя настоящий Нушич, оригинальный Нушич, тот Нушич, которого мы любим сегодня, при жизни Скерлича еще только начинался…
Неприязнь Скерлича имела политическое основание. К тому же он не мог забыть насмешек богемы: «Попрошайка! Гм!»
После свержения власти Обреновичей, после того как воцарился милейший король Петр I Карагеоргиевич, даровавший народу либеральнейшую из конституций, для Скерлича пришло время активной демократии, неистового труда на благо отечества. Он уже подумывает о том, чтобы самому выставить свою кандидатуру на выборах в скупщину. Ослепление Скерлича парламентаризмом проглядывается в каждой строчке его язвительной статьи, написанной, как всегда, блестяще.
Подумайте только, каковы политические идеи этого Нушича! Из всего, что достойно осмеяния в Сербии, он выбирает народную скупщину и ее депутатов. Нушич начал с «Народного депутата», а теперь вообще изображает работу скупщины как цирковую комедию. Нет, у Нушича нет ни глубины духа, ни чистоты чувств, ни морального авторитета для того, чтобы стать современным Ювеналом или Свифтом. И Домановичем ему в сербском обществе не бывать.
А вспомните «Протекцию». Симпатичный герой пьесы Нушича, носитель прогрессивных идей, женится на дочери министра, с которым боролся. Только в «Листках» он был язвительным сатириком. В последние же годы господин Нушич стал практичным человеком и в то время, когда Доманович писал свои сатиры, он редактировал правительственные газеты и даже занимал пост начальника отдела пропаганды в реакционнейшем из правительств.
И Скерлич подводит итоги. Во-первых, Нушич писатель, не создающий публику, а создаваемый публикой. Он работает, как Скриб, которого так напоминает. «Когда я пишу пьесу, я забираюсь в середину партера, и публика меня любит, так как она мой сотрудник; она задумывает и создает пьесу вместе со мной и, естественно, рукоплещет». Нушич инстинктивно следует указанию Гёте, говорившего, что «публика хочет, чтобы с ней поступали, как с женщинами, которым надо говорить только то, что им нравится».
Во-вторых. Нушич культивирует «кафанское остроумие», мещанский цинизм. И это в то самое время, когда Сербия становится «Пьемонтом сербского народа» и готовится к решающей борьбе за свободу всех сербов.
В-третьих, Нушич со своими пикантными двусмысленностями докатывается до откровенной порнографии.
Нельзя сказать, что Скерлич совершенно неправ. Было у Нушича много бахвальства, было стремление нравиться публике, была небрежность. Но время показало, что в политике художник Нушич разобрался лучше, чем политик Скерлич. Вернее, он инстинктивно ощущал лживость буржуазной демократии, на которую уповал Скерлич. И все-таки демагогия Скерлича глубоко задела Нушича. Оценка критика еще долго преследовала юмориста. Это она помешала его избранию в Академию наук в 1924 году. Особенно он возмущался несправедливым обвинением в порнографии, которое так и осталось в Скерличевой «Истории сербской литературы». Впоследствии Нушич с горечью писал в своем известном письме дочери Гите: «Эту ложь, лежавшую на его совести, бедняга Скерлич унес с собой в могилу. Если бы он был жив и лично готовил второе издание своей истории, я уверен, он бы отредактировал это свое мнение. Вот так, словно апостолы евангельских наук, не имея сил отречься от скерличевского приговора, все профессора разнесли эту ложь, сеют ее в своих лекциях и передают из поколения в поколение. А дело вот в чем: в начале девятисотых годов я писал фельетоны в „Политике“ (Бен-Акиба), и это был мой единственный заработок. За два года я написал более четырехсот фельетонов, и надо понимать, там была всякая всячина, как это обычно бывает в поденной работе. Но эти фельетоны я никогда не считал литературой. И когда все же захотел составить книгу, я из четырех сотен выбрал всего двадцать и опубликовал их под своим именем. Скерлич, с которым у меня в то время были очень плохие личные отношения, писал о той книге, хвалил мой юмор, но обвинял меня в порнографии, приводя в подтверждение своего приговора те фельетоны, которые я не включил в книгу и от которых, следовательно, отрекся. Это была боевая тактика противника, а не строгое мнение судьи. Позже наши отношения со Скерличем улучшились, и он во многом изменил свое мнение обо мне».
Сербское слово «свет» означает не аристократическое общество, которого в Сербии не было, а общество людей вообще. Свет сплетничает, осуждает, разносит молву… Свет раздул новосадские неприятности Нушича, надолго оставив горький привкус. По приезде из Нового Сада драматург написал пьесу «Свет», которую можно было бы назвать комедией, если бы в ней не чувствовалось необычной для Нушича раздраженности.
…Живет в Белграде семья пенсионера Томы Мелентьевича. Живет тихо, патриархально. Послушные дочери стараются услужить отцу, читают ему газеты, свертывают папироски. С женой он за двадцать лет жизни ни разу не повздорил.
Но подросли дочки, и надо уже подумывать о том, чтобы их увидел свет, в котором водятся женихи. И разом дом становится вверх дном. Старую удобную мебель меняют на новую, в дом валит свет, чужой народ. И свет все высматривает, все осуждает. У хозяйки шляпа старомодная, дочки не так одеты, мебель не та. Сплетни света ссорят дочку с ее женихом, пенсионера с женой. Жене говорят, что Тома ухаживает за служанкой, а Тому стараются убедить, что у жены есть любовник. Дом превращается в ад.
Под занавес Тома обращается к публике: «Входите, входите все и пересчитайте тарелки; послушайте, что я сегодня ел, и распорядитесь, какой мне обед есть завтра; входите и загляните в постель, посмотрите, чистые ли простыни… Входите, распоряжайтесь, командуйте, ковыряйтесь, ройтесь. Входи, свет, входи!»
Это была бессильная попытка восстать против диктатуры света. Общество порой надоедает, но прожить без него невозможно и дня, особенно такому общительному человеку, как Нушич. Он непременно должен видеть вокруг себя людей, шутить, рассказывать смешные истории.
Матош как-то назвал Нушича «расточителем духа». Непоседа от природы, Бранислав Нушич, как никто другой, умел заполнять свое время тысячью дел, которые, в ущерб творчеству, считал одинаково важными. «Полнота жизни» не была для него абстрактным понятием. Он жил среди людей и для людей. Угрюмое затворничество было не в его духе, и, хотя именно в минуты вынужденного одиночества (мы знаем это по тюремной эпопее) его необузданная энергия искала выхода в лихорадочном исписывании листков, еще не пришло время, которое вынудило бы его предпочесть усидчивую работу над шедеврами просто жизни с ее треволнениями. Ему предстояло жить долго, и все еще было впереди. А пока он вертелся как белка в колесе, непрерывно общался с людьми, освещая их и свое существование стихийным остроумием, превращая в интересный спектакль любое дело, за которое брался.
«Не могу сосчитать все свои звания (за которые я не получал жалованья, иначе б я их легко сосчитал. Хватило б пальцев на одной руке):
— делопроизводитель певческого общества „Корнелий“,
— секретарь академического общества „Србадия“ в Граце,
— председатель певческого общества „Воислав“,
— секретарь „Побратимства“ в Белграде,
— председатель певческого общества „Якшич“,
— секретарь комитета по благоустройству Калемегдана,
— секретарь общества „Уединена омладина“,
— председатель комитета по переносу праха Якшича,
— заместитель председателя Сербского союза журналистов,
— заместитель председателя Общества сербских литераторов (как таковому мне разбили нос)».

Этот список охватывает общественную деятельность Нушича примерно до 1905 года и впоследствии пополняется почти в геометрической прогрессии. Председатель Союза журналистов. Председатель Союза драматургов. Председатель Международного конгресса в защиту авторских прав. Основатель Общества друзей искусства. Организатор первой выставки южнославянских художников. Основатель первого белградского детского театра…
С началом XX века передовыми хорватами, словенцами и сербами все сильнее овладевала идея объединения в одно государство. Все чаще устраивались в Белграде выставки, съезды, банкеты, на которых деятели движения знакомились друг с другом. В октябре 1905 года конференция представителей Хорватии, Истрии и Далмации приняла резолюцию: «Хорваты и сербы по крови и языку — одна нация».
Нушич — непременный участник этих встреч. Он часто выступает с беседами на патриотические темы. До нас дошло содержание его лекции «Сербский Пьемонт».
«„Пьемонт“, — объясняет Нушич, — это освобожденная часть народа, вокруг которой находятся раздробленные части этого же народа. Раздробленные и порабощенные части устремляют взоры на освободившихся братьев своих».
Он считает, что победа народа и его объединение возможны лишь в том случае, если будут проявлены «воля и сила».
«Воля в этом случае выражается в патриотизме, сила — в культуре».
В патриотах недостатка не было. Нушич даже классифицировал их.
— У нас, дамы и господа, — говорил он, — есть патриоты:
по убеждению,
по должности,
по моде,
по профессии.
К патриотам по убеждению он относился с должным почтением, но остальных не жаловал.
Идея национальная, идея патриотическая — одна из самых прочных идей. Политические идеи меняются непрерывно, национальная идея живет столько, сколько живет данный народ. Иногда о национальной идее забывают, но стоит прийти године тяжелых испытаний, стоит возникнуть необходимости объединить усилия всего народа, и тогда «вспоминают» о патриотизме, о национальной культуре… Сплачивает нацию только патриотизм. Когда нация готовится к патриотическому порыву, это начинают чувствовать все — даже либералы. А враги народа трусливо забегают вперед, вопят, торопятся показать себя патриотами из патриотов. И заняться этим «профессионально».
«Патриоты по профессии, — говорил Нушич, — идут за великой идеей, как мародеры за большой армией».
По свидетельству современников, Бранислав Нушич был оратором исключительным. Уже само его появление перед публикой наэлектризовывало ее. На трибуне он становился как бы выше ростом, густел голос, речь лилась свободно. Нушич никогда не терял контакта с аудиторией. Речь его не изобиловала сложными риторическими фигурами, она была проста и страстна.
— Неутешительно состояние нашего патриотизма. Еще нет у нас женщин, которые бы отрезали и продавали свои косы, чтобы передать деньги порабощенным братьям. Еще нет у нас людей, которые жертвовали бы последний грош…
Нушич ведет борьбу с равнодушием к памяти прошлого. Он возмущается, что все еще не найдено место, где сожжен патрон Сербии святой Савва, что могилы Воислава Илича и других поэтов в небрежении.
— Государство равнодушно к нашей культуре… Нам остается основать культурную лигу и поставить ее над политическими партиями, чтобы разбудить всех и вызвать культурную революцию.
В эти годы умирали один за другим его друзья — Янко, Стеван Сремац, Глишич…
Бранислав Нушич считает своим долгом бороться за те идеи, которые они как бы завещали ему. Он наезжает в Загреб, где во время премьеры «Князя Семберийского» студенты устроили патриотическую манифестацию. Нушич вообще много ездит.
В качестве председателя сербского Союза журналистов он в 1907 году посетил Цетинье — в то время столицу Черногории.
Черногория — это природная крепость, нагромождение скал, прорезаемых узкими ущельями. Только оказавшись в этой стране, начинаешь понимать, почему черногорцы были единственным народом на Балканах, не покоренным турками. Каждое ущелье — Фермопилы, каждый черногорец — член рыцарского ордена.
Черногория издавна дружила с Россией. Во времена Петра I черногорские племена впервые объединились в государство, перебили всех вождей, перешедших в турецкую веру. Первый владыка черногорцев, митрополит Данила Негош поехал в Петербург и завязал дружбу с царем Петром. С тех пор маленькая Черногория всегда чувствовала поддержку великого государства. В Черногорию плыли русские корабли с хлебом и оружием, в Москве и Петербурге учились молодые черногорцы.
И по нынешний день слово «русский» произносится горцами с особой интонацией. В самой популярной черногорской песне времен последней войны поется: «Нас и русских двести миллионов».
Любовь к русским была так велика, что, когда в 1766 году в Черногории появился самозванец Степан Малый, выдававший себя за русского императора Петра III, его избрали правителем. И хотя русское правительство не признавало его, он пробыл у власти восемь лет. Впрочем, авантюрист оказался мудрым правителем и оставил о себе добрую память.
Черногорцы — воины и поэты — в течение двух сотен лет управлялись династией Негошей, православных владык. Один из них, красавец, двухметровый гигант Петр II Негош, известен во всем мире как автор замечательной поэмы «Горный венец». По традиции, в 1833 году он посетил Петербург, где был посвящен в сан митрополита. Именно в Петербурге Негош понял, «до какой степени храбрость черногорского народа превосходит его образование…».
Вернувшись из России, владыка завел школы и типографию, в которой первым типографом был русский. Поэт и владыка показал себя еще и храбрым воином. За время его правления турки двадцать четыре раза нападали на Черногорию и всякий раз изгонялись горцами. Во время одного из нападений шрифт типографии был перелит в пули.
Петр Негош побывал в России и в 1837 году. Это была скорбная поездка. Черногорию постиг такой неурожай и голод, что возник проект переселения части ее жителей «только в Россию, и ни в какую другую землю». По пути в Петербург Петр Негош останавливался в Святогорском монастыре. Есть предположение, что он видел привезенный туда гроб с телом своего любимейшего поэта Александра Пушкина. Наверное, тогда было навеяно стихотворение «Тени Пушкина», в котором великий поэт южных славян говорит о «земном священном прахе певца великого народа». Негош получил помощь в России и деньгами и продовольствием. Черногорцы были спасены.
Для Нушича, как и для любого серба, Черногория была заповедным легендарным краем. По мере своих сил и возможностей он помог создать в Цетинье театр. Библиотека Цетинья хранит книги Нушича, подаренные последнему черногорскому князю Николе Негошу, впоследствии провозгласившему себя королем.
В начале века в Черногории побывал русский журналист Амфитеатров, и его первое впечатление от знакомства с князем и черногорцами, пожалуй, ничем не отличалось от впечатления самого Нушича.
«Когда князь Николай вышел навстречу мне из своего кабинета, мне показалось, что я живу не в XX веке, а когда-то давно-давно, до паровых машин, конституций, черных сюртуков, железных дорог, телефонов, рентгеновых лучей. Предо мною, в зашитом золотом и серебром черногорском костюме, стоял совершенно средневековый витязь богатырь. Князь Николай — величественный образец черногорской осанки. Старики в Черногории вообще внушительны и красивы: от них веет гетманщиною, Запорожьем, старою славянскою свободою. Глядя, как важно выступают по улицам Цетинья эти огромные старцы, с серебряными головами и сивыми усами по самые плечи, с бронзовыми лицами, опаленными порохом, изрубленными в давних боях, как величаво и живописно драпируются они в свои струки (род пледа) — так и хочется воскликнуть из „Тараса Бульбы“: „Эка пышная фигура!“»[19].

По традиции династии Негошей князь Никола писал стихи, а сын его, княжич Мирко, был одаренным композитором.
В Новом Саде Нушич ставил на сцене своего театра мелодраму князя Николы «Балканская царица», в которой один из героев поучал:
«Не думай, сын, поступок неразумный оправдывать высоким положеньем. Хоть ты и князь, но все права людские ты должен чтить, как божию святыню».
Однако Никола продолжал править в Черногории самовластно, вел хитрую политику, добывая деньги у сильных держав, строил хорошие дороги и здания, заводил школы, с народом держался очень просто, был доступен и разбирал тяжбы лично, сидя на городской площади.
В 1905 году князя все-таки вынудили «даровать» своему народу конституцию, на которую белградский фельетонист Бен-Акиба откликнулся веселой юмореской «Черногорский банк»:
«Как только страна получает конституцию, тотчас распахиваются врата перед культурой. И через распахнутые врата в первую очередь, как знамение культуры, вторгаются финансовые учреждения, а потом уже все остальное.
Так вот и с Черногорией. Как только я услышал, что она получит конституцию, я понял, что ей следует основать Народный банк. И она основала его…»

Но прежде нам надо познакомиться с некоторыми обычаями черногорцев, о которых был наслышан и Нушич.
Известно, что даже в исправительной тюрьме в Цетинье не было стражи. Заключенные днем работали, а вечером их ожидала в тюрьме такая же неприхотливая еда и постель, как и дома. И они никуда не убегали, потому что перед заключением у них отбирали оружие. А черногорцы, доблестные воины, никогда не расставались с оружием. Появиться где-либо без ятагана и пистолета за поясом считалось бесчестьем. Убежит черногорец к себе в село, его вернут в тюрьму. Убежит за границу, все довольны — избавил страну от своей личности.
Нищие, но гордые черногорцы, наподобие испанских идальго, нередко решали вопросы чести в поединках. Слово черногорца было священно…
А как же будет работать в таких условиях банк? Это финансовое учреждение словам не верит. Пришел черногорец просить ссуду, а с него требуют поручительства, скрепленного двумя подписями. Да еще откуда? Из дырки, через которую кассиры «зыркают как мыши из норы». Не верят слову черногорца! И он хватается за ятаган.
Или вот, поехал в горы судебный исполнитель описывать имущество некоего Мартиновича, который взял ссуду да и спустил ее, «как полагается герою». Дом у Мартиновича как крепость, сзывает он выстрелами своих доблестных родичей, и налетают они на бедного судебного исполнителя.
— Соколы, — кричит Мартинович, — хватайте его, отсеките ему нос и уши, чтобы он больше не посягал на чужой дом, не разорял чужого гнезда!
«Вот так, — заканчивает юмореску Нушич, — приблизительно и будет функционировать черногорский банк. Иначе я себе и представить не могу».
Бен-Акиба опять поступил легкомысленно. Он опять подвел патриота Бранислава Нушича. Дав увлечь себя забавному вымыслу, он не подумал, как воспримется шутка в самой Черногории. Кое-кто обиделся. Но не все. В Югославии говорят, что, хотя у черногорцев нет слуха, чувства юмора им не занимать.
В 1907 году цивилизация уже совершила по горам свой победный марш. В Черногории была лучшая в Европе почтовая служба. Цетинье, городок, состоящий всего из десятка улиц, застраивался современными зданиями. Пример показал князь Никола, воздвигнувший роскошный, по черногорским понятиям, двухэтажный дворец. Из окна дворца была видна священная гора Ловчен, на вершине которой в мавзолее похоронен великий поэт и владыка Петр Негош. Черногорцы, получившие образование в России и Сербии, создавали новые, современные учреждения.
Банк тоже функционировал исправно. И сидели там люди в отутюженных европейских костюмах. Однако для одного случая они решили переодеться…
Нушича встретили в Цетинье сердечно. Обласкали и… пригласили ознакомиться с работой банка. Сопровождал его любезный председатель правления банка Вукалович. Но что это? Все служащие банка вооружены до зубов. Старинные ятаганы, пистолеты…
Каждый радостно вскакивает и так стискивает руку гостя, что у него слезы выступают на глазах. Но вот и кассир с ятаганом.
— Познакомьтесь с господином Нушичем из Белграда, — говорит председатель правления.
— Как, — кричит кассир, — это тот самый Нушич, который писал о черногорском банке?
— Да, это я! — гордо отвечает Нушич.
— Ах, ты негодяй! — взревел кассир и обнажил ятаган.
— Да что ты, брат, — стал притворно уговаривать председатель, — человек пошутил…
— Я ему покажу шутки, — гремел кассир, — я ему за оскорбление черногорцев уши отсеку…
Нушич повернулся и выбежал из банка. Выскочившие следом служащие с хохотом наблюдали, как он на всякий случай дотронулся до ушей.
Председатель правления подошел к нему и сказал:
— Это была шутка в связи с твоим фельетоном. Маленькая месть. Заходи, Нуша, выпьем кофе.
Но впечатление было слишком сильным.
— Нет, — сказал Нушич. — Какие могут быть шутки с ятаганами!
Специальный корреспондент «Политики» Бранислав Нушич объездил много стран и побывал даже в Париже. Корреспонденции его, хотя и отличавшиеся по тону от фельетонов Бен-Акибы, всегда вызывали большой интерес. Особенно много и интересно Нушич писал в 1908 году во время младотурецкого движения.
В июне 1908 года областной комитет младотурков «Единение я прогресс» в знакомом нам Битоле принял решение начать борьбу против тирании султана Абдул-Хамида II. Вскоре центр восстания был перенесен в Салоники. Нушич несколько раз выезжал на место событий. Он познакомился с «героями свободы» офицерами Ахмедом Ниязи-беем и Энвер-беем. В своих корреспонденциях Нушич приветствовал революцию, надеясь на скорейшее облегчение участи сербов из южных краев. Существует немало рассказов и анекдотов о приключениях Нушича в эту пору.
Турция сделалась конституционным государством. Пока в ней царил деспотический режим, хозяйничанье австрийской бюрократии в Боснии и Герцеговине еще казалось терпимым. Теперь начались волнения и в оккупированных Австрией районах. Воспользовавшись смутным временем, австрийский император Франц-Иосиф рескриптом от 7 октября 1908 года возвестил о присоединении Боснии и Герцеговины к скипетру Габсбургов. Так закончилась «временная оккупация в интересах мира в Европе».
И это было началом конца Австрийской империи. Негодование южных славян превратило Балканы в «пороховую бочку». По сути дела, первая мировая война была предрешена. Выстрел Гаврилы Принципа был неминуем.
Восьмого октября появился экстренный выпуск «Политики» с сообщением об аннексии Боснии и Герцеговины. Взволнованные белградцы еще на заре расхватывали газеты. Все находились в лихорадочном возбуждении, чего-то ждали. Народ постепенно стал стекаться в центр города, на площадь перед театром.
Кто в юности не мечтал о видной роли в большом народном движении! Мечты эти обычно пустые — либо не подвертывается подходящего движения, либо не хватает расторопности. Воображение у Нушича было резвым, как у юноши, а расторопности хватило бы на десятерых.
Нушич повел за собой тысячные толпы, он стал народным трибуном.
Это были лучшие дни его жизни. Весь мир представился ему грандиозным театром, а Белград — громадной сценой, на которой уже собрались актеры и статисты, готовые приступить к спектаклю… Вот как вспоминает об этих днях прирожденный режиссер и драматург:
«Примерно в девять часов утра я приступил к первому действию, которое можно считать прологом к большому народному движению.
Движение началось драматической патриотической сценой, какими в истории часто начинаются народные движения. Даже Великая французская революция не обошлась без таких сцен, и они, в сущности, являются тем неприметным язычком пламени, который лижет сухой порох и вызывает громадный взрыв».
Нушич ворвался в редакцию «Политики» и крикнул друзьям:
— Дайте мне барабан и знамя!
Необходимый реквизит был добыт очень скоро. Рядом с редакцией находилась кафана «Балканы». За столиком, по белградскому обычаю стоявшим под открытым небом, сидел общинный барабанщик, который ждал чиновника, чтобы отправиться с ним на какую-то распродажу. Барабан тотчас реквизировали, и официант Андра, по счастливой случайности служивший в армии барабанщиком, отвязал фартук, привязал сбоку барабан и явился в редакцию «Политики». К этому времени был добыт и сербский флаг.
И сразу же отыскался знаменосец, громадный человечище в живописном черногорском костюме, черно-красной круглой шапочке на макушке. Он тоже появился возле редакции совершенно случайно. Нушич знал только, что все зовут его Милутин-Телеграф и что прозвище он получил еще в черногорском войске, когда князь Никола послал его во время боя с турками с каким-то приказанием в один из отрядов. Он ушел, но очень быстро вернулся, тяжело дыша. «Сказал?» — спросил его князь. «Сказал, государь!» — ответил Милутин. «Э, Милутин, да ты быстрее всякого телеграфа!» — воскликнул тогда князь, и с тех пор его так и звали — Милутин-Телеграф. Лучшего знаменосца и пожелать было нельзя.
На эти сборы ушло едва ли больше часа. И вот Нушич, как всегда в сюртуке, белоснежной манишке, с красиво повязанным галстуком зашагал посередине улицы к центральной площади. Справа от него с развернутым знаменем шел Милутин-Телеграф, а слева — официант Андра, неистово колотивший в барабан.
От редакции «Политики» до конного памятника князю Михаилу (тут Бранислав уже сражался юношей с полицией, швыряя в нее камнями, приготовленными для тогда еще воздвигавшегося постамента) всего несколько сотен шагов, но на такой короткой дистанции к нему успело присоединиться несколько сотен человек..
Взобравшись на постамент памятника вместе с Милутином-Телеграфом и Андрой-барабанщиком, Нушич взглянул на море лиц, обращенных к нему, и, подобно Дантону, крикнул:
— Братья, отечество в опасности! Враг у ворот!..
Милутин поднял знамя, Андра заколотил в барабан.
Еще через полчаса на площади стало тесно, на ней собралось более пяти тысяч человек… Торговцы запирали лавки. В театре актеры прекратили репетицию. Школьники покидали классы. Все кричали: «Долой Австрию!», «Войну Австрии!» Среди мальчишек был и сын Страхиня-Бан, раскрасневшийся, гордящийся отцом.
А отец уже чувствовал, что пора начинать. Это был его день, его пьеса, его главная роль…
Длинная и горячая речь, которую он произнес перед белградцами, не сохранилась. Свидетели помнят, что она была прекрасна, что слушатели то и дело кричали от возбуждения, одобряя ненависть оратора к Австрии, этому международному пирату. Можно лишь предположить, что говорил Нушич. Газеты тогда писали, что народы в этой части Европы лишь слышали о колониальных захватах. Так поступали с неграми в Центральной Африке, так покоряли Америку, так врывались в Азию. Теперь дряхлые Габсбурги, давно уже попавшие в полную зависимость от крупных еврейских банкиров, ринулись покорять для них европейские народы. Сегодня они захватили Боснию и Герцеговину, завтра их войска войдут в Сербию, послезавтра смертельная угроза нависнет над всем свободным славянским миром. Сербы, к оружию!
Нушич завершил свою речь призывом явиться завтра сюда же, на площадь, и привести друзей и знакомых, чтобы числом своим показать, что выражается воля всего народа. На этом закончилось первое действие. Надо было обдумать, что делать завтра. Но что может сделать человек, у которого нет под рукой ни программы, ни организации? Впрочем, в политические деятели Нушич никогда не готовил себя.
«Кафанский человек», он отправляется в кафану — послушать друзей и принять какое-нибудь решение. Он склонен преувеличивать разговоры, которые вел в тот вечер.
«Великое народное движение против аннексии Боснии и Герцеговины, которое раскачало всю Сербию и всю Европу, возникло в отдельном кабинете „Театральной кафаны“», — писал он… На другой день на площади собралось уже до десяти тысяч человек.
На этот раз выступал не один Нушич. На постамент памятника поднимались депутаты скупщины, журналисты. Появились энергичные студенты-распорядители. Нушич дал знак к началу второго действия — он призвал собравшихся записываться в «легионы смерти». В тот же день в них записалось пять тысяч человек, которые тут же на площади выбирали себе командиров. Это была целая армия, которую Нушич предложил правительству. Но правительство, заседавшее непрерывно уже два дня, отвергло ее. И вообще деятельностью Нушича осталось недовольно.
В Вене австрийские министры серьезно обсуждали вопрос — нельзя ли использовать массовые демонстрации в Белграде как предлог для оккупации Сербии. Это был бы великолепный подарок его престарелому величеству императору Францу-Иосифу ко дню приближавшейся «бриллиантовой свадьбы». В толпе, собиравшейся на площади, появились австрийские агенты, провокаторски призывавшие народ идти громить австрийское посольство. Нушича предупредили, что он ответит, если провокация произойдет. Маленькая Сербия, которую не поддержала ни одна великая держава, не могла позволить себе роскошь быть проглоченной в несколько дней…
Трагедия снова не получалась. Трагедия развивалась сама по себе, а Нушич постепенно снова скатывался на знакомую комедийную дорогу.
От власти Нушича над толпой осталась только видимость. Теперь не он — им руководили. Его таскали к королевскому дворцу, к зданию скупщины, к министерству иностранных дел… Толпа выпрягла из какой-то повозки двух коней и взгромоздила на одного Бранислава Нушича, а на другого — Милутина-Телеграфа, который не отходил все эти дни от новоиспеченного народного вождя ни на шаг.
Верхом на белом коне, в бурской шляпе с трехцветной кокардой, во главе колоссальной толпы Нушич приближался к министерству иностранных дел, где заседал совет министров. Кто-то выбежал на балкон и оттуда крикнул:
— Господин председатель, Нушич верхом на коне едет!
Все министры бросились к окнам, чтобы не упустить этого невиданного зрелища. Один Пашич, не вставая с места, задумчиво сказал:
— А разве Нушич умеет ездить верхом?
Белого коня с Нушичем прижали к самой лестнице министерства. Конь греб ногой ступеньку, как в цирке…
— Да разве можно, господин Нушич, на коне и в министерство! — хватаясь за голову, воскликнул швейцар Йова.
— Пропусти, Йова, — ответил Нушич. И весело добавил: — Это не первый и не последний конь, который входит в это министерство!
Комическая реплика была сказана почти под занавес. Здесь бы и оборвать действие, так как дальше оно было скомкано и никаких других чувств, кроме досады, не вызывало.
Министры объяснили вошедшим в здание выборным, что Сербия слаба, что против Белграда сосредоточены австрийские войска, которые отделяла от столицы только голубая полоса Дуная, что великим державам направлены послания…
На улице кричали:
— Даешь мобилизацию! Даешь войну!
Военный министр вышел на балкон и повторил доводы правительства. Демонстранты разошлись, но запись у памятника в «легионы смерти» продолжалась. Клокотала вся Сербия.
Дом Нушича превратился в проходной двор. По углам громоздились знамена и плакаты. Всякое утро детвора приходила под окна и спрашивала, будет ли сегодня школа, и сонный Нушич твердо говорил: «Нет!» Джордже Нуша был недоволен «несерьезным» поведением сына и ворчал.
Нушич передал «власть» над толпой комитету, состоявшему из генерала и нескольких журналистов, и этот комитет придал движению четкие организационные формы. По предложению Нушича было создано ополчение, вошедшее в сербскую историю под названием «Народной обороны».
Однако правительство потребовало, чтобы Нушич продолжал произносить речи, но теперь уже выступая в роли успокоителя разбушевавшихся страстей. Положение было двусмысленное. Пьесе грозило быть освистанной. Одобрение начальства не всегда сулит успех у публики. С тяжелым сердцем Нушич жаловался друзьям, собравшимся в «Театральной кафане». Он по-прежнему считал, что в народе надо поддерживать боевой дух.
И вдруг он услышал совет, который ввел его мысли в привычное русло. Режиссер и актер Народного театра Милорад Петрович сказал:
— По-моему, кум, надо говорить с народом со сцены.
— Как? — спросил Нушич. (В кумовьях у него была чуть ли не половина всех знаменитостей Белграда.)
— Пусть огонь горит… но только не на улице, а в театре. Дайте живое слово сцене. Слово это пылает, как ничто другое, а с улицы его не видно.
Да, пьеса, настоящая пьеса. В четырех стенах театра он найдет себя, реабилитирует после провала грандиозного спектакля под открытым небом.
Несколько дней раздумий, и Нушич обращается к истории. За одну ночь он пишет пьесу, которой суждено было пережить громкий, хотя и кратковременный успех.
17 июля 1878 года австрийские войска впервые переступили границу Боснии, чтобы осуществить свое «право на утверждение порядка», предоставленное Берлинским конгрессом. И тотчас вспыхнуло поголовное восстание горцев-мусульман. Двухсоттысячная армия австрийцев не сразу заняла город Сараево. Здесь ей оказывала сопротивление «боснийская лига» во главе с Хаджи Лойей Хафизом.
Хаджи Лойя был головорезом и мусульманским фанатиком, ненавидевшим православных сербов, но как историческая личность Нушича он не интересовал. Воображение драматурга привело остатки повстанцев, среди которых были и мусульмане, и православные, и католики, в знаменитую Гази Хусарев-бегову мечеть, где они все, вместе со своим вождем Хаджи Лойей, гибнут под пулями идущих на последний приступ «швабов» — австрийцев. (Кстати, настоящее имя Хаджи Лойи было Салих Вилайетович, и умер он через десять лет после оккупации Боснии во время своего повторного хаджа в Мекку.)
Закончив под утро одноактную трагедию, Нушич написал название «Хаджи Лойя», и ниже: «Слово, сказанное вовремя».
Милорад Петрович получил «живое слово, которое пылает, как ничто другое», и приступил к репетициям. Премьера состоялась уже 9 декабря 1908 года.
Медленно поднялся занавес, и зрители увидели мечеть. Полы ее застланы коврами, на голых стенах — изречения из Корана, на коврах — мусульмане, склонившиеся для молитвы. Но вот в дверях появляется громадный Милорад Петрович, игравший Хаджи Лойю. Кожух, седая борода, на голове — повязка, за поясом — пистолеты, в руке — кремневое ружье; сквозь разодранную на груди рубашку виднеется волосатая грудь. Громовым голосом он возглашает:
— Встаньте и больше не склоняйтесь! Пора нам выпрямиться!
Эта фраза падает в зал, и зрители, как один, вскакивают с мест, кричат, аплодируют. Агитационная пьеса, написанная опытной рукой, начинается с лозунга, отражающего всеобщее настроение.
Хаджи Лойя призывает правоверных умереть здесь, в мечети, и показать всей Европе, всему миру, бросившему Боснию на растерзание «швабам», всю несправедливость эгоистической политики европейских держав. То, что Нушич говорил в своих страстных речах на площади, он перенес и в пьесу. Пренебрегая законами драматургии, Нушич превращает сцену в трибуну.
Пришло время, когда даже аллах благословил бы союз с неверными. Три веры разделили сербов, но теперь, в смертный час, под сводами мечети и в сердцах мусульман найдется место и для православных и для католиков. Эта земля принадлежит всем им — они родились на ней, они вместе росли. Появляются католики. Православные сербы вносят трехцветное сербское знамя (три веры одного народа). Со сцены зачитывается длинная прокламация главнокомандующего австрийскими войсками генерала Филипповича; фальшивая фразеология, лицемерные заявления: императорские войска «несут вам не войну, а мир!» Мир… на остриях штыков! Да ведь в многонациональной империи ни один народ не дружит с другим. Это Австро-Венгрия рассорила сербов с хорватами. Под скипетром Габсбургов сербов отучат «любить свою страну, свою веру, свой очаг». Лучшие сыны отечества будут гнить в австрийских тюрьмах…
Гремят залпы идущих на приступ австрийских солдат. Отстреливаются и гибнут один за другим осажденные в мечети, выкрикивая: «Нас не забудут!», «В Боснии сдаются только мертвые!»
В пьесе больше выстрелов, чем слов.
Однако такого успеха не имела ни одна постановка Народного театра. Пришлось давать по нескольку спектаклей в день. Касса театра была полна. Когда ажиотаж немного спал, решено было совершить турне и по другим городам Сербии. Собственно говоря, отправились два человека — Милорад Петрович и Бранислав Нушич. Один играл главную роль, другой — роль… агитатора и суфлера. Расчет был на местные самодеятельные силы и главным образом на солдат местных гарнизонов, которым в спектакле с пальбой приходилось трудиться больше всех.
Ну, а под занавес, пожалуй, стоит рассказать комический эпизод, едва не кончившийся трагедией.
В городе Крагуевце «труппа» давала до девяти спектаклей в день. Полтора часа спектакль, полчаса на отдых, и снова спектакль… Перед началом на сцену выходил Нушич и под возгласы публики «Долой Австрию!» произносил горячую речь. Затем он залезал в суфлерскую будку и подавал оттуда команды статистам. Воинский начальник аккуратно поставлял солдат, которые ревностно отстреливали положенное число холостых зарядов.
Но однажды произошло недоразумение — солдатам вместо холостых выдали боевые патроны.
— Погибнем все! — крикнул Хаджи Лойя, и это был знак к стрельбе.
Что тут началось! Визжали пули, падали кулисы, со сцены неслись крики ужаса, которые зрители сперва приняли за очень натуральную игру.
Нушич выскочил из суфлерской будки и упал в оркестровую яму. Милорад Петрович, игравший Хаджи Лойю, распростерся на сцене во весь свой громадный рост и закрыл голову руками. Пальба кончилась лишь тогда, когда добросовестные солдаты расстреляли все патроны.
Возглас «Погибнем все!» чуть не оказался пророческим. Срочно пересчитали всех, кто был на сцене. Все оказались целы и невредимы. Недоставало одного Нушича. После непродолжительных поисков его извлекли из-под сцены всего облепленного паутиной.
Мозаика жизни Бранислава Нушича в последующие несколько лет чрезвычайно пестра. В 1909 году состоялись премьеры двух его пьес — патетической трагедии «Осенний дождь» и написанной под влиянием горьковского «На дне» любовной драмы «За спиной у бога».
В том же году Нушич оставил «Политику», устав от еженедельного придумывания фельетонов, и решил вместе с журналистом Н. Димитриевичем издавать газету «Трибуна». Это сразу же повлекло за собой новые неприятности.
В королевском дворце в обстановке интриг, сплетен и скандалов решался вопрос — кому быть наследником престарелого короля Петра Карагеоргиевича? Старшему ли сыну Георгу или младшему — Александру? Георг отрекся от своих прав, но король Петр еще колебался с выбором престолонаследника. Нушич дерзнул вмешаться в политическую свалку. Он написал статью «Династия и народ» и опубликовал ее в номере «Трибуны» от 26 января. 1910 года.
«Сербия, в которой были условия для здоровой жизни, потеряла самых прекрасных тридцать лет в результате династических и междоусобных схваток. Частые склоки, которые сотрясали двор, занимали сербскую общественность и иностранную печать, жадную до таинственных и дешевых сенсаций…».
Нушич дает анализ обстановки в Сербии за несколько десятков лет, осуждая взаимную ненависть, междоусобицу, обвиняя партии в отсутствии патриотических чувств. Он не останавливается и перед упреками королю Петру, забывающему о своем долге серба-патриота. Он напоминает ему, что интересы Сербии должны быть превыше всего, что страна хочет мира, и долг короля — дать его Сербии.
Прокурор нашел в статье основания для обвинения Нушича в «оскорблении его величества».
Но случилось так, что суд состоялся не сразу, а в тот год было много всяких манифестаций, конгрессов и прочих общественных спектаклей, до постановки которых Нушич был такой охотник.
Правительство отмечало его полезную деятельность. Престарелый король Петр пользовался его советами, когда принимал дипломатические решения, касающиеся отношений с Турцией, по македонскому вопросу. Нушич — непременный режиссер всех государственных торжеств. За время между обвинением «в оскорблении его величества» и судом Нушича награждают двумя орденами — Св. Саввы и Белого орла.
К ордену Св. Саввы Бранислав Нушич и Драгутин Илич были представлены за их всеобъемлющую просветительскую деятельность министром просвещения Продановичем (тем самым «независимым радикалом» и литератором, из-за которого когда-то пострадал нос драматурга). Получать ордена, конечно, приятно, но такое отличие оказалось весьма накладным. Писателей призвали в финансовые органы и потребовали с них по 75 динаров орденского сбора. Государство остроумно извлекало выгоду из тщеславия своих подданных.
Для писателей, живших на скудные гонорары, это была огромная сумма. Она равнялась месячной плате за трехкомнатную квартиру в центре Белграда. И Нушич с Иличем уготовили шутливую месть своему приятелю министру.
Они совместно купили вексельный бланк, проставили в нем сумму — 150 динаров и отправились на прием к Продановичу.
— Садитесь, и никаких благодарностей! — изрек министр, предполагавший, что ему наносят визит вежливости.
— Какая уж тут благодарность, — махнув рукой, сказал Нушич.
— Что?!
— Мы пришли за твоим поручительством. Подпиши вексель, раз уж ты своей наградой ввел нас в такие расходы. Полегоньку сам как-нибудь и расплатишься.
— Эх, Нушич, Нушич, совсем не меняешься! — сказал со вздохом министр и подписал вексель.
— В другой раз, когда вздумаешь награждать писателей, не забудь освободить их от сбора специальным распоряжением, — поблагодарив министра, добавил Нушич.
В день суда над Нушичем одна из статей, появившихся в газетах, имела заголовок: «Друг и помощник короля обвиняется в оскорблении короля».
Зал суда ломился от публики. Все ожидали еще одного веселого спектакля и не ошиблись…
Нушич объявил, что отказывается от защитника и будет защищаться сам. Как-никак, а юридическое образование у него было.
После обвинительной речи прокурора слово получил Бранислав Нушич.
— Господа судьи, скажу вам откровенно, я не знаю, за что меня судят. И кто меня обвиняет? Кто счел себя оскорбленным? Общественный обвинитель говорит, что я нанес оскорбление королю в своей статье, помещенной в «Трибуне»… Но раз я обвиняюсь в оскорблении короля, то это значит, что король очень сердит на меня… Но, видите ли, у меня есть неопровержимые доказательства того, что король на меня нимало не сердит. Напротив! С тех пор как мне было предъявлено обвинение впервые, прошло более года, и за это время король дал мне два ордена — Белого орла и Святого Саввы! А разве дает король ордена людям, на которых сердится. И зачем же тогда сердиться обвинителю? Где же тут логика?
Публика смеялась, а председатель суда, по сообщениям репортеров, потребовал, чтобы, защищаясь, юрист Нушич говорил серьезно.
— Я говорю совершенно серьезно, — продолжал Нушич. — Если и в самом деле я по законам этой страны должен быть осужден… я смирюсь. Но я хочу, господа судьи, предложить вам одну сделку. Есть из этого положения выход, которым все будут удовлетворены. Предлагаю королю соглашение о ликвидации тяжбы: пусть король отказывается от обвинения, а я ему верну ордена!
Публика была поражена тем, что после такой блестящей самозащиты суд приговорил Нушича к трем месяцам лишения свободы.
Узнав о приговоре, Нушич весело воскликнул:
— Совсем немного, ровно один срок между очередными выплатами по векселю!
Через несколько дней после суда король Петр попросил министерство иностранных дел прислать кого-нибудь сведущего в делах восточной церкви. Вскоре предстояло избрание вселенского патриарха. Министерство попросило Нушича навестить короля. После аудиенции король предложил Нушичу поужинать, и тут писатель услышал такие слова:
— Слышал я, пристают к тебе из-за той статьи… Что им надо? Ты честно все написал, и я совершенно с тобой согласен.

* * *

Пьеса «Обыкновенный человек», некогда одержавшая (вместе с двумя другими пьесами) победу на конкурсе, была комедией положений. По статистике, и сейчас это самая «игровая» пьеса. За нее ухватились и любительские труппы, так как она легка в постановке, число действующих в ней лиц невелико, а сюжетная путаница настолько смешна, что успех спектакля обеспечивается даже при полном отсутствии актерских способностей у исполнителей.
Но есть в комедии один характер, особенно полюбившийся театральной публике. Это Йованче Мицич, торговец из Ягодины, простодушный увалень, непрерывно попадающий в смешные переплеты и неожиданно проявляющий незаурядный здравый смысл и простонародную сметку.
Нушич прекрасно понимал выигрышность этого образа и не собирался расставаться с ним. И вот тот же Йованче Мицич появляется в новой комедии Бранислава Нушича — «Путешествие вокруг света».
В ее гротескных сценах чувствуется бен-акибовский фельетонный запал и стремление увлечь за собой публику, настоять на своем в молчаливом споре с Йованом Скерличем. Нушич никогда ни печатно, ни устно не вступал в полемику с рецензентами, ставя выше всего суд зрителей.
Академик Глигорич, который посвятил творчеству Нушича немало работ, но так и не освободился от некоторой предвзятости, внушенной Скерличем, пишет, что «критика Йована Скерлича, имевшая большое влияние на писателей и способная поднять или пошатнуть их реноме, не влияла, как бы ни была она остра и убедительна, на Нушича, на его творчество, и нисколько не повредила его популярности».
Комедия писалась в 1910 году, когда в кафанских залах Белграда, превращавшихся на время в маленькие кинотеатры, с успехом шла экранизация романа Жюля Верна «Путешествие вокруг света за восемьдесят дней». Нушич подхватил идею и тоже отправил в комическое путешествие вокруг света рожденного им десять лет назад Йованче Мицича.
Торговец из маленького провинциального городка выигрывает это путешествие в лотерею. Уезжать ему из родной Ягодины не хочется, но надо — как-никак путешествие бесплатное, и дорога, и отели, и еда. По пути к нему присоединяется черногорец с деревянной ногой, враль, трус и пройдоха. И еще Юлишка, певичка из кафаны, дама отнюдь не строгого поведения.
Уже в Будапеште начинаются веселые приключения Йованче Мицича. Нушич населяет комедию беглыми жуликами, детективами, кандидатами в американские президенты, целыми племенами чернокожих, десятками соотечественников, встречающихся герою в самых далеких странах света, китайскими мандаринами…
Это были грандиозные спектакли, продолжавшиеся вдвое дольше обычных. На сцену выводили даже слона. Публика так рьяно стремилась попасть в театр, что тогдашний директор поднял вдвое цены на билеты.
Но не пышность постановки привлекала зрителей. Нушич использовал весь арсенал комедийных средств. Тут и комедия с переодеваниями, тут и смешные недоразумения, квипрокво, тут и диалоги, которые даже при простом чтении вызывают пароксизмы смеха.
И главное, великолепные характеры. Йованче, человек с деревянной ногой и Юлишка стали именами нарицательными, наподобие Хлестакова или Расплюева.
«Путешествие вокруг света» — это, по сути, сатирическое путешествие по Сербии. В любой части света сметливый Йованче Мицич чувствует себя как рыба в воде — порядки всюду одинаковые. Достаточно одного примера.
Йованче попадает в Нью-Йорк в разгар президентских выборов. Но его не смущают суматоха, шум, крики, плакаты:: «Да здравствует Форстер!», «Долой Бриктона!», нелепые речи, клеветнические заявления и прочее. Он и не то видел в Сербии во время выборов.
С ходу вступая в предвыборную борьбу, Йованче произносит речь:
— Братья американцы! Хочу вам сказать все, что у меня на душе, и все, что беспокоит вас. Пусть, братья, у всех вас будет один лозунг: долой… как его там?..
Ему подсказывают имя.
— А не все ли равно, как его зовут? Пока он не стал председателем общины…
— Президентом, — подсказывают ему.
— Что ты меня из-за всякой мелочи перебиваешь, — упрекает Мицич и продолжает как ни в чем не бывало предвыборную речь, которая одинаково годна для прославления и кандидата в председатели общины маленького сербского городка и кандидата в американские президенты.
Демократия выработала свои стереотипы.
Мало того. Йованче учит американских политиканов, как добывать голоса.
«Йованче. Вы мне лучше скажите, есть у вас в Америке мертвецы?
Арчибальд. Какие мертвецы?
Йованче. Ну, люди, что умерли?
Теодор. Ага.
Йованче. Тогда мы на коне. Я тебя научу, как делать выборы. Если не хватает живых, пусть голосуют мертвые».

Йованче советует американцам включать в списки недавно умерших людей.
— А это законно? — спрашивают его.
— Разумеется, черт побери! Пусть у меня будет большинство и мой кандидат станет президентом, а потом я посмотрю, кому придется отвечать перед законом!
Постепенно комедия все больше приобретает черты политического памфлета. Это уже не намеки, нет, это откровенная издевка над мышиной возней многочисленных сербских партий, продажностью их вождей, над пустотой «страстных» политических высказываний…
И снова критики обвиняют Нушича в «легкомыслии». Распределившиеся по партийным газетам, они недоумевают, как можно смеяться над тем, что для них самих является смыслом всего существования. И правые и левые ругают Нушича за «издевательство над демократией», а народ несет деньги в театральную кассу и смеется вместе с комедиографом.

* * *

С 1903 по 1912 год Белград был центром всеславянского общественного движения. Здесь устраивались выставки, съезды, встречи представителей различных организаций славянских стран. Летом 1911 года здесь состоялся большой всеславянский конгресс журналистов. В нем приняли участие русские, поляки, чехи, словаки, лужицкие сербы, болгары, хорваты и словенцы.
Конгресс заседал в здании народной скупщины. Председателем его был избран Нушич, как председатель сербского Союза журналистов.
Конгресс заседал три дня, и речи были полны надежд на счастливую будущность всех славян.
Но солидарность славян не была полной. Уже в первый же день почувствовалась натянутость отношений между польскими и русскими журналистами, а на одном из вечеров в «Коларце» даже дошло до открытого столкновения между ними. Этот конгресс был последним межславянским собранием перед войной, которая началась для Сербии в 1912 году.
Народный театр, возобновивший в сентябре 1912 года постановку «Народного депутата», после двенадцати представлений закрылся, так как актеров призвали в армию.
Война же списала и те три месяца лишения свободы, к которым Нушича приговорили за «оскорбление его величества».
Турок вышибли из Европы с треском.
И случилось это только тогда, когда наконец балканские славяне нашли общий язык. Сербия, Болгария и Черногория заключили союз. К ним присоединилась Греция. Их поддержала Россия. Русские офицеры-добровольцы ехали на Балканы.
В октябре 1912 года сербские войска перешли границу турецких владений и выиграли битву под Куманово. Турки в панике бежали и сдали город Скопле без боя.
В центре города колонны сербских солдат встречал цыганский оркестр, которым энергично дирижировала маленькая фигурка в солдатской шинели. Офицеры с удивлением узнавали в ней… Бранислава Нушича.
Как капрал запаса, Нушич был мобилизован и сперва назначен начальником военной почты в городе Младеновце, но потом начальство спохватилось и отозвало его в штаб верховного командования.
Вспомнили, что бывший дипломат, как никто иной, знает условия, в которых предстояло воевать сербской армии. Его прикомандировали к пресс-бюро, где уже собрались видные ученые и писатели. Нушич писал статьи и произносил речи, напоминая своим соотечественникам, что им пришлось пережить за время пятисотлетнего турецкого ига, начавшегося после поражения на Косовском поле.
И теперь вот… за Косово — Куманово.
На другой же день после победы под Куманово писателя вызвали в штаб и приказали ехать в Скопле. Знаток турецкого языка и местных условий, он назначался начальником военной полиции будущей столицы Македонии.
Турки отступали так быстро, что не успели разрушить железную дорогу. Нушич въехал в город на паровозе вместе с разведчиками, произнес перед местным славянским населением несколько патриотических речей и сколотил цыганский оркестр, чтобы достойно встретить Первую сербскую армию, которой командовал престолонаследник Александр.
Увы, на этом обязанности начальника военной полиции не исчерпывались.
Турки ушли, побросав на улицах повозки, оружие. Многие прятались в самом городе. По улицам бродили отбившиеся от своих частей сербские и болгарские солдаты. Электрические провода по всему городу были перерезаны, в узких кривых улочках восточного города царил мрак. Начались грабежи…
Юморист и драматург был призван вершить необычные дела. Во-первых, ловить мародеров. Во-вторых, очищать улицы от трупов. В-третьих, доставать хлеб и кормить тысячи беженцев-мусульман, хлынувших с севера. Был приказ поощрять переселение турок дальше на юг. Накормив беженцев, Нушич отправлял их в путь.
Помощников у Нушича было мало. Все способные воевать ушли к Битолю, где окопался Зеки-паша. Но Нушич нашел выход из положения. Собрав учителей, он поделил город на участки и поставил во главе каждого одного из местных интеллигентов, дав ему трех помощников-добровольцев. Они патрулировали свои участки, да и сам Нушич с двумя помощниками тоже часто обходил город: Вскоре городская тюрьма была переполнена жульем и подозрительными личностями, взятыми во время этих ночных рейдов. Военные власти в свою очередь тоже присылали в тюрьму своих арестованных.
На пятый день прибыла гражданская власть — Михайло Церович, первый сербский окружной начальник в Скопле. Принимая дела, он потребовал показать ему книги, которые велись за время правления Нушича.
— Какие книги? — изумился Нушич. — Банк это, что ли? Я пять дней чернил и бумаги и в глаза не видал.
— А сколько у тебя арестованных?
— А бог его знает! Тюрьма полна.
— Ну, а сколько хлеба ты отправлял в тюрьму? — продолжал допытываться Церович.
— Сколько? Ничего не отправлял…
— Господи! Так, значит, они, бедняги, у тебя пять дней уже не кормлены! — изумился Церович.
— Да так как-то, в голову не пришло, — оправдывался Нушич.
— А что было бы, если бы я задержался еще на пять дней! Половина арестованных умерла бы с голоду! — ворчал Церович по дороге в тюрьму. И не мог удержаться от улыбки. — Вот так бывает, когда писателей назначают полицейскими. Это тебе, Нушич, не театр, это полиция!
Арестованные были накормлены.
Однако начальники Нушича не извлекли урока из его хозяйничанья в Скопле, и, когда после тяжелых трехдневных боев на Черной речке был взят Битоль, первым окружным начальником в нем стал Нушич.
По сербским масштабам, окружной начальник — это губернатор, высшая гражданская административная и полицейская власть в округе. И в каком округе! В памяти Нушича оставалось былое великолепие Битоля, его кафаны, дипломатические миссии, полуевропейский уклад жизни. Двадцать лет назад здесь он блистал остроумием на дипломатических раутах, ухаживал за дамами и женился на прелестной Даринке.
Любитель пышных зрелищ, Нушич решил въехать в Битоль с помпой. Наверное, там еще есть люди, которые помнят его.
Одно удручало. Как был он капралом во время сербско-болгарской войны, так и остался им.
Капрал Нушич взглянул на свою солдатскую шинель и решил, что для торжественного въезда в Битоль она не подходит. Сменить ее на офицерскую он не мог — не полагалось по чину. И тогда новоиспеченный губернатор придумал себе форму, которая не очень отличалась от уставной и в то же время выглядела весьма импозантно.
Еще в Скопле он велел портному подбить солдатскую шинель тонким красным сукном на манер генеральской, нацепил длинную саблю, а на голову водрузил шитую золотом фуражку.
Теперь все было в порядке. В Битоль окружной начальник въехал в шинели нараспашку. Генеральская подкладка бросалась в глаза. Население Битоля было потрясено.
Неуемно веселый начальник вскоре очень понравился битольцам, а председатель их общины Петр Лешняревич даже стал его личным другом.
И сразу же по приезде случилось с Нушичем событие, которое можно было бы счесть незначительным и недостойным упоминания, если бы оно убедительно не доказывало, что и в жизни возможны ситуации, словно вышедшие из-под пера опытного драматурга.
Снова река Драгор и дом, где двадцать лет назад он вручал свои «верительные грамоты» турецкому губернатору. Длинный зал с рядами уже потертых стульев вдоль стен. Письменный стол, за которым некогда сидел немногословный паша.
Нушич сел за стол.
В зал вошел жандарм и доложил:
— Господин начальник, там пришел турецкий паша и просит вас принять его.
— Какой еще паша?
— Ну, этот самый… турецкий вали.
Нушичу показалось, что стрелка истории стала быстро вращаться в обратную сторону. Остановившись на мгновенье где-то в конце прошлого столетия, она быстро вернулась в прежнее положение.
— Пусть войдет.
Войдя в зал, паша низко поклонился. Нушич смерил его взглядом, махнул